Последнее слово

Пытались ухаживать за ней и в школе, где она преподавала биологию в старших классах, пробовали приставать на улицах, но она, как уже сказано, рано оценив свои реальные возможности, не шла ни на какие компромиссы с судьбой. Жизнь с Николаем, который ее искренно любил, Катю устраивала. Вот только детей не было, а очень хотелось. Одно время даже возникла идея взять ребенка в детском доме, но подумали, посоветовались и поняли, что уже по установившейся привычке главное место у них в жизни составляет все-таки работа, а немногие оставшиеся часы они сами безрассудно и бесшабашно отдавали самим себе – разговаривали, спорили, читали книги. Вели интеллектуальный образ жизни.

Она была моложе мужа на целых тринадцать лет, но разницы в возрасте как-то не ощущала и уже привыкла к такому своему состоянию. Он старше, она у него всегда как послушная любимая девочка. И его, и, конечно, ее вполне устраивало такое положение в семье.

Знала она, разумеется, и о том, чем занимается ее муж, понимала, что работа секретная, огласке не подлежит, но знакомо ей все это было лишь в общих чертах. Возможно, поэтому, когда сперва у майора Безменного, а позже и у следователя Головкина возникла служебная необходимость выяснить у жены подозреваемого Савина, известно ли ей, чем занимается ее муж, ответы ее были правдивыми и искренними. Да, знала, что служит в органах государственной безопасности, а вот где конкретно, совершенно не в курсе, у них в семье не принято интересоваться вещами, на которые распространяется государственная тайна. Поэтому ни о каких документах, ни тем более об оружии в доме она просто не догадывалась. Да и к чему ей это? Работа мужа – это его прямое дело, как у нее – ученики в школе.

И при этом она, естественно, видела циничный, оценивающий взгляд Безменного, даже и не пытавшегося скрывать свой вполне определенный и конкретный интерес к очаровательной женщине, которой теперь, в связи с арестом мужа, наверняка будет скучно и тяжко сидеть одной дома, так что вполне можно… это… Нет? Жаль, а то почему бы и не встряхнуться немного, так сказать, не отдохнуть от пережитых волнений? Супруга-то долго теперь дома не будет, а в постели одной бывает очень неуютно и холодно… Тоже нет? Удивительный народ эти женщины…

Примерно то же самое видела Катя и в глазах следователя, но тот хотя бы не хамил, не лез с настырными, неприличными предложениями, а был вежлив, мягок и по-своему откровенен, но уже в ином смысле. Он ставил в известность о том, что арестованного ожидает нелегкая судьба, хотя расследование ведется максимально объективно, однако тем не менее, как говорится, от строгого суда можно ожидать и непредсказуемого решения. В общем, жди, но сильно не надейся, чтобы потом не испытать горького разочарования. Ну а когда станет уже невозможно ожидать, что ж, против природы, как известно, не попрешь. Так вот, он как бы уже заранее предупреждал ее, что будет теперь близко, что на его посильную помощь и объективность она может всегда рассчитывать, и делает это он исключительно из чувства справедливости. Хотя и не в силах скрыть своего очарования при виде столь исключительной женщины. Такой вот заход… А в общем, хрен редьки не слаще.

И когда неожиданно, хотя и совершенно естественно, ибо это она же ему и позвонила с воплем о помощи, появился Игорь Самойлов, сердце Кати, измотанное тревогой, сомнениями, болью от так нелепо разрушенных надежд, как-то неожиданно дрогнуло. И он наверняка это заметил, но не сделал ни одного лишнего движения, не сказал ни единого слова, которое она могла бы истолковать не в его пользу. Он был с ней не только предельно искренен, ей показалось, что нечаянно вернулось то сладкое время его первой влюбленности в нее, той влюбленности, от которой ей самой порой хотелось тогда скакать козой, не испытывая при этом никаких опасений, стыда там или вообще неудобства перед молодым – относительно, конечно, – мужем. И теперь, после недавней встречи, во время которой она словно снова увидела Игоря того, прежнего, еще до его первой женитьбы, которая и случилась, скорее всего, от безнадежности на какую-то взаимность с ее, Катиной, стороны, она почувствовала в себе странное спокойствие. Будто появилась уверенность, что судьба не так уж жестоко обошлась с ней, как думалось поначалу, что возможны просветы, изменения в жизни, и обязательно только в лучшую сторону.

Прошло всего несколько дней, а она уже не мыслила предпринимать какие-то дальнейшие шаги без четкого одобрения Игоря, и это ей тоже показалось совершенно новым ощущением. Что же, в сущности, произошло? Почему она стала видеть перед собой не скорбные глаза супруга – она была уверена, что Николай сейчас постоянно и безутешно скорбит, – а внимательный и словно бы вопросительный взгляд Игоря? И еще мелькала мысль – о чем же это он хочет спросить?

Сам собой возникал самодовольный в своей тональности ответ: «А ты будто сама не знаешь? Ничего не видишь? Не понимаешь? Да брось скрывать очевидное – стоит ему только взглянуть в твои глаза, как у тебя немедленно что-то екает внутри…»

Ответ, сам по себе, был, наверное, честным, но спокойствия в душу не вносил. Наоборот, она все больше ощущала, словно от движения каких-то посторонних волн, извне, что теперь, что бы ни произошло в дальнейшем, прежней жизни больше никогда не будет. Разве что в виде туманных воспоминаний. И от этого понимания ей становилось уже поистине страшно за себя.

Именно за себя, а не за Николая. С ним, почему-то становилась все более уверенной она, ничего страшного в конечном счете не случится. А вот с ней? Тут не было абсолютно никакой ясности.

И вот уж это являлось – всей душой чувствовала Катя – чистейшей правдой.

И тогда она снова начинала страдать, принимая эту правду. Мучиться, переживать из-за своей нелепо теперь уже сложившейся жизни, хотя еще месяц-два назад она и не мыслила думать о себе в таком ключе…

Она смотрела на Игоря, сидевшего за обеденным столом на обычном месте ее мужа, в углу, у стены, на кухне, слушала его рассказ о встрече со старым чекистом, который чрезвычайно заинтересовался судьбой подполковника Савина, и фактически не различала слов.

Было уже поздно, шел одиннадцатый час. Кухонный телевизор она выключила, чтобы не мешал разговору, но Игорь, превосходно знавший, с какой системой он имеет дело, попросил включить и, наоборот, сделать звук погромче. И по этой причине он близко наклонялся теперь к Кате и негромко говорил, почти шептал ей в самое ухо, рассказывая о теме разговора и о предложении Шляхова взять даже оплату труда адвоката на свой фонд. И она слушала, кивая, а сама внимательно наблюдала, как шевелятся губы Игоря, как небрежным, привычным движением он подносит ко рту сигарету, делает долгий вдох, а потом какое-то время, словно размышляя о сказанном, держит дым в себе, выпуская его тонюсенькой струйкой.

Савин никогда не курил, она – тоже, поэтому в доме и была-то всего одна тяжелая хрустальная пепельница, которую доставали, когда приходили гости. Но в последнее время это происходило все реже, и вот снова пришлось. В пепельнице уже было несколько скомканных, докуренных почти до желтого фильтра окурков. И Катя смотрела на них, как на что-то новое, необычное, уж во всяком случае для себя. Будто эти окурки каким-то совершенно непонятным образом символизировали быстро назревающие изменения в ее жизни, о которых она вполне искренне боялась даже думать. Но ведь Игорь же говорит, что новый адвокат – не тот, которого настоятельно советовал ей взять Головкин, а совсем другой, тот, что будет сражаться за Николая как барс, – сможет сделать даже невозможное. И значит? А что – значит? Разве они Николая так просто отпустят? Нет, у них система, и, чтобы знать об этом, совсем не обязательно разбираться в сокровенных тайнах их службы. Но это будет означать, что как бы и чего бы кто ни говорил, чего бы ни доказывал, но доля вины за содеянное все равно за Николаем будет числиться. И они даже эту малую, может, совсем незначительную долю, дольку не оставят без наказания. А раз так, то о чем же думал Николай, когда шел на такой шаг? Разве он думал о ней, о своей единственной жене? О чем он вообще думал?! Наверное, прежде всего о себе, о своих служебных проблемах, о принципах, в конце концов, которые так его подвели. Если дело в принципах… Это Игорь теперь для него так старается, и его она может понять, потому что… ну потому что он ее любит. По-прежнему, как тогда!.. А как же она? Ну почему ей так сладко, почти до слез приятно смотреть сейчас, как он курит?..

– Ты не слушаешь меня?

Этот вопрос она скорее поняла, словно прочитала по движению его губ, чем услышала.

– Нет, я пытаюсь… – почему-то немного испуганно произнесла она. – Наверное, я просто задумалась…

– О чем, Катюша?

– О тебе, – неожиданно вырвалось у нее.

– Ты не шутишь? – с явным недоверием тихо спросил он. – Катюша, такими вещами шутить нельзя, милая. Зачем ты так?

– А ты чего-то испугался? Странно, я представляла себе, что ты окажешься решительнее.

– Ты о чем говоришь, Катя? – совсем уже насторожился Игорь.

Брови его нахмурились, и Катя вдруг испугалась, что он сейчас встанет и уйдет. Причем теперь уже точно навсегда. И она еще больше испугалась. Решив исправить свою невольную, сорвавшуюся с уст ошибку, она спросила его в свою очередь:

– Знаешь, Игорек, мне показалось, что и ты в какой-то момент продолжал говорить, но сам в это время думал о чем-то постороннем. О чем, милый?

И он словно обмяк. Резким жестом растер в пепельнице очередной окурок и ответил:

– Могу сознаться, потому что и прежде никогда не скрывал, что когда я нахожусь рядом с тобой, то думаю только об одном… вот…

– О чем? – Она жалобно улыбнулась, склонив голову набок.

– О тебе… О том, как беру тебя на руки… Как прижимаю к себе… Нет, это просто какое-то наваждение! Извини.

– А я ведь знала, что ты был в меня влюблен, – просто сказала она. – С самой первой встречи. Это было в парке «Сокольники», где вы с Колей собирались пить пиво. Я тогда тебя увидела, и вот тут, – она потерла ладонью под грудью, – что-то будто оборвалось. И я потом сильно переживала, что, наверное, что-то не то сделала в жизни. Но никому не рассказывала… Что ж, каждый платит за свои ошибки сам. Прости, я не предложила тебе ужин, ты наверняка хочешь есть? Я сейчас быстренько приготовлю, а? – Катя поднялась и подошла к холодильнику.

Игорь молча смотрел на нее, словно изучал. Оглядел внимательно лицо, потом взгляд его спустился к груди, ниже. Когда смотрел на ноги – она знала, что они у нее немного более полноваты, чем следовало бы по каким-то там канонам, но зато оставались завидно сильными и высокими, – на его лице появилась лукавая ухмылка. Это точно, уж косых взглядов в сторону собственных ног Катя достаточно насмотрелась в жизни. Ах, мужики, все вы, в сущности, одинаковы! И все-то вы знаете, что вам надо!..

И тогда она так же молча подошла к нему, обняла его голову и с большой силой, резко, на выдохе, прижала его лицо к своей полной груди, которой бы родное дитя кормить, да вот не вышло в этой жизни…

А потом ей показалось, что она птицей взлетела в небо…

Очнулись они, совершенно растерзанные оба и полностью обессиленные, лишь когда за окном, затянутым полупрозрачной занавеской, стало совсем темно.

– Сумасшествие… – рокочущим и хриплым от усталости голосом с трудом произнес он.

– Ты не поверишь, – прошептала она, пряча лицо у него под мышкой, – мне и в самом сказочном сне не привиделось бы, что такое бывает…

– Это, наверное, потому, – Игоря потянуло на философские умозаключения, – что мы очень долго и думали, что это безнадежно, и хотели друг друга. Несмотря ни на что, да?

Она быстро закивала.

Он же, больше как будто уже ни о чем не размышляя, лежал, поглаживая сильными пальцами ее горячее и упругое тело. Рука его скользила куда хотела, и Катя не сопротивлялась, не вздрагивала, и ей не было ничуточки стыдно, когда пальцы, словно массировавшие ее втянутый, напряженный живот, вдруг коснулись интимного места. Нет, она все-таки вздрогнула и сама подалась к нему, ощутив новый прилив жгучего желания. А он, вместо того чтобы всем телом ринуться к ней, вдруг слегка отстранился и спросил:

– Как ты считаешь… и как вообще у вас, женщин, принято, в тридцать пять… тебе же сейчас столько, да? Рожать еще не поздно?

Она сама едва не подскочила и, резко обернувшись к нему, приподнялась на локте.

– Ты что, серьезно? – Ее строгий и немного испуганный взгляд уперся в его зрачки.

– А я вообще серьезный человек, разве ты не знала? Могла хотя бы догадаться…

– А как же… Коля?

Вопрос был, конечно, тот еще.

– Чем бы ни закончилось следствие и процесс над ним, я буду помогать ему. А там уж как судьба распорядится. Поверь, я тоже не всесилен, хотя могу сделать немало. Но вопрос свой задал не с провокационной целью. И когда объясню тебе, о чем подумал, ты, может быть, сама согласишься со мной.

– Я слушаю, – ответила она, но не легла снова, а как бы нависла теперь над ним.

– Я давно издали наблюдал за вами и всегда думал, что оставлять тебя бездетной – это великий грех перед природой-матушкой. Ты ведь хочешь ребенка?

– Хотела, но… не знаю, в чем причина.

– Значит, надо пробовать еще раз. Могу честно признаться, сегодня, вот только что, когда я держал тебя в объятиях, я просто физически ощутил тебя матерью… моего ребенка. Ты только не смейся.

– Я не смеюсь, – серьезно ответила она. – И как же ты думаешь, что будет у нас дальше?

– Ты согласишься выйти за меня замуж, и мы с тобой уедем вдвоем… нет, уже втроем, далеко-далеко, на самый край света, и станем жить в любви и согласии. Как тебе такой мой план?

– Очаровательный, – без улыбки сказала она. – Но где твой край света? И как я смогу бросить Николая? За что?

– Оставляют не за что, а почему. Потому что, я уверен, после этой истории у него будет совсем другая жизнь. Которую ты никогда не поймешь. И вряд ли полюбишь… Возможно, что лучше даже стараться понять не надо. А где край, куда я тебя увезу, ты скоро узнаешь. Ситуация будет зависеть от целого ряда причин. И скажу больше: возможно, наш с тобой брак поможет ускорить отъезд. Я не хочу объяснять тонкостей, но… в нашем деле много условностей, которые мы просто обязаны соблюдать.

– Я, кажется, поняла. Для очередного выезда тебе требуется полноценная и официально зарегистрированная в ЗАГСе семья. Не так? Николай что-то, по-моему, однажды говорил такое. А после твоего развода у тебя в этом отношении появились определенные сложности. Я права?

– Отчасти да. Но только отчасти. Меня и одного отправят, если потребуется. Но я хочу именно с тобой. Мы уедем далеко и надолго, на несколько лет. Дочка подрастет…

– А я мечтала о сыне.

– Я уверен, что мы с тобой договоримся. – Он шутливо прижал ее к себе, потом ловко перевернулся, и она оказалась под ним. – А теперь я хочу, чтобы ты стала действительно моей любимой женой, а не просто самой очаровательной из всех на земле любовниц.

– Сумасшедший! – воскликнула на этот раз она, и все ее тело пронзило ощущением такого опаляющего счастья, от которого нигде не было спасения.

Мир резко покачнулся, потом словно взорвался и стремительно ринулся ввысь, разбрызгивая во все стороны ослепляющие капли расплавленного солнца…

На рассвете низким и страстным голосом воркующей горлицы Катя уверенно сказала Игорю о том, что она больше не мыслит себе жизни без него, а все прошлое оказалось ошибкой, едва не ставшей для нее роковой.

Самойлов, впервые позволивший себе курить в чужой постели, коротким тычком загасил сигарету в пепельнице, стоявшей рядом, на тумбочке, повернулся к Кате и взглянул на нее настороженно. Но, увидев ее глубокие, словно воспаленные от желания глаза, ничего отвечать не стал, а просто ногами отшвырнул в сторону мешавшее им одеяло. Катя протяжно застонала от восторга, и утренний свет померк в ее глазах.

Так на всей ее предыдущей жизни была поставлена точка.

Шляхов позвонил Екатерине Юрьевне и сказал ей то, о чем Кате было уже известно от Игоря. То есть она поняла, что в Фонде поддержки гласности в спецорганах действительно уже принято официальное решение выделить деньги на защиту Савина Николая Анисимовича и помочь супруге арестованного подполковника найти подходящего адвоката. Все это было сказано бесстрастным, сухим и безапелляционным тоном, каким зачитывают, наверное, подумала Катя, военные приказы. Но для проведения решения правления фонда в жизнь требовалось ее, Катино, непременное присутствие.

Что ей надо было делать? Взять свои документы, удостоверяющие ее личность, а также заключенный брак с Николаем Анисимовичем Савиным и подъехать к одиннадцати часам утра в район метро «Таганская», где находится юридическая консультация номер десять. Шляхов продиктовал адрес конторы, Катя старательно записала.

Но, положив трубку, она тут же снова схватила ее, чтобы набрать телефон Игоря. Без его совета она теперь ничего не могла бы сделать – так ей казалось. А впрочем, и хотелось.

После ночи, проведенной вместе с ним и словно бы разделившей ее прежнюю жизнь на две половинки – прошлую, долгую, праведно спокойную, но… стремительно и грубо оборванную, и новую, которую она еще толком и не понимала, не слишком отчетливо представляла себе, зато интуитивно чувствовала ее скорое, восхитительное, ни с чем не сравнимое приближение, – Катя решила больше ничего не предпринимать без совета и согласия Игоря. Он стал для нее теперь конкретным и единственным воплощением решительно всего, что еще осталось в ее жизни.

Да, был один такой момент уже после того, как она получила известие об аресте Николая, совпавшего с тем бесстыдным, отвратительным обыском, ее собственным безумным стыдом и страхом, момент, когда она подумала, что вся ее жизнь кончилась вообще. Это было подобно смерти, после которой, говорят, душа умершего долго еще витает над бывшим своим жизненным пристанищем и уже отстраненно наблюдает, что делают, чем занимаются, что говорят об ушедшем человеке дорогие когда-то ему люди. Вот так, все видеть, слышать и понимать и не иметь ни малейшей возможности вмешаться, что-то, может, успеть еще исправить, объяснить, в конце концов. Безнадежность, одним словом. Состояние, при котором невозможно ничего предпринять, как-то на что-то повлиять или хотя бы успокоиться самой.

И явление Игоря в той ситуации было поистине спасительным. Словно сам Бог послал его к ней на помощь, увидев, что она уже бессильна что-то еще делать в этой жизни. Наверное, поэтому она теперь готова была молиться на Игоря, который не только возвратил ее к жизни, но и поклялся возродить все ее мечты, о которых Катя сама уже, увы, забыла.

Она никогда не была особо религиозна, скорее, суеверна. То есть, как всякий достаточно образованный и начитанный человек, знала о Божественных заповедях и в душе, может, даже чисто по-женски, разделяла их и верила в их незыблемость. Уверена была, что за нарушением определенных обетов обязательно последует наказание, что существует высший справедливый суд, и только абсолютно честный человек может без опаски смотреть в глаза Судьи. Таким человеком она видела мужа, верила, что и сама неспособна совершить грех, за который потом пришлось бы стыдиться смотреть людям в глаза. Так было. Но вот случилась страшная беда, жизнь полетела под откос, кувырком, и Катя оказалась не готовой к подобным резким переменам. То, что было для нее крепким и устойчивым, предстало рыхлым и сумбурным, лишенным всякой логики и добропорядочности. А тут еще появление Игоря и совершенно уже необъяснимое ее собственное стремительное и безумно сладостное падение в пропасть.

Был посреди той невероятной ночи момент, когда Катя, воспитанная в постельном отношении в определенном целомудрии – Николай никогда не допускал себе с нею никакой разнузданности, вольности, особых фантазий, и это представлялось ей естественным и единственно возможным в настоящей, правильной семейной жизни, – так вот, она вдруг собственными глазами узрела невероятную картину. Ее словно светящиеся в ночи, высоко вскинутые сильные ноги сжимали в страстном порыве взъерошенную голову Игоря, а он, ухватив их мощными руками, с протяжным стоном целовал под коленками и никак не мог успокоиться, настолько его трясло от переживаемых эмоций.

Оказалось, что она была вовсе не ленивой «ледышкой», как иной раз с шутливым удовлетворением замечал ей муж, а по-настоящему страстной и пылкой женщиной, просто до поры не разбуженной и не зажженной от чужого огня. И теперь, обнаружив себя в совершенно невероятной позе, отдаваясь безудержным и стремительным толчкам, от которых у нее все пылало и плавилось внутри, почти затухающим сознанием она открывала в себе то, чего никогда не находила в постели с мужем.

Именно так, вопреки всему, вопреки всем своим прежним убеждениям и привычкам, Катя неожиданно для себя совершила потрясающее открытие, ощутила вдруг, что, оказывается, всю свою прошлую жизнь не доверяла себе, отказывая, возможно, в самом необходимом, а на самом деле она еще как способна на безумный взрыв чувств! И после такого, в буквальном смысле, обморочного открытия, когда черные тучи над головой сами по себе рассеялись, она снова увидела ослепительное солнце, но, самое главное, перспективу. Пусть не совсем ясную и четкую, но уже зримую, и это обстоятельство было для нее теперь, пожалуй, наиболее важным.

Тон голоса Игоря Васильевича – строгий и официальный – немедленно стал нежным и ласковым, едва он понял, кто ему звонит.

– Минутку, дорогая, – предупредил он, и в трубке стало тихо, как если бы он зажал микрофон ладонью. Но через полминуты спросил: – Что у тебя? Я слушаю, дорогая.

И это дважды повторенное слово «дорогая» снова с непонятной силой потрясли Катю. Захотелось даже закричать, например, такую вот не очень осмысленную фразу: «Он любит меня!» И может быть, впервые она вкладывала в нее совершенно новый для себя смысл.

– Я слушаю, слушаю тебя, – немного тише повторил Игорь. – Извини, у меня сейчас совещание. Если что-то не очень срочное, то, может быть?..

– Мне звонил твой Шляхов, пригласил приехать в адвокатскую контору! – выпалила она, испугавшись, что Игорь может положить трубку.

– Ну так в чем дело? Это же прекрасно! Или ты желаешь, чтобы я тебя сопровождал? Но подумай сама, удобно ли это? Как это будет выглядеть со стороны?

«А ведь он прав, – подумала Катя и почувствовала, как кровь прилила к щекам, – стыдища-то какая! Еще ведь подумают: вот, девка, спровадила мужа в тюрьму, а сама уже шашни закрутила с любовником!..»

И хотя она внутренне понимала, что ничего постыдного не сделала, просто однажды каждый человек встает перед необходимостью выбора, вот и перед ней тоже образовалась дилемма, и ее пришлось однозначно решить, она почувствовала, что Игорь в данном случае прав, хотя и ничего не сказал такого, от чего на самом деле ей пришлось бы краснеть.

– Хорошо, Игорек, – робко сказала она. – Я сейчас соберусь и поеду. Я просто хотела знать твое мнение. И еще, в какой степени я могу быть с этим Шляховым откровенна?

Вот он, вопрос, который у нее вырвался неожиданно, но который, вероятно, крепко уже угнездился где-то в мозжечке, может быть, и не то чтобы явно, а так, словно исподволь, зудел и не давал покоя.

– Ты хочешь знать, надо ли раскрывать перед Валерием Петровичем суть наших с тобой отношений? Полагаю, рановато. Ты ведь будешь в данном случае выступать в роли еще настоящей, а не бывшей жены Савина. Для нас с тобой это не имеет существенного значения, а для них имеет обязательно. То есть нанимать адвоката будешь ты, в чем они тебе обещали всячески посодействовать, понимаешь? Тут есть определенные тонкости. Вот мое мнение. Но ты поступай так, как решишь сама. В сегодняшней конкретной ситуации твое мнение гораздо важнее моего. А вот когда ты вернешься, позвони мне, я постараюсь сегодня выбраться пораньше… – И добавил свистящим шепотом: – Я невероятно соскучился, так, будто не видел тебя сто лет…

Катя онемела от радости. Посмотрев на себя в зеркало, она увидела свои пылающие щеки, красные пятна на шее и груди. Но они были вовсе не от стыда, нет. Скорее, от вспыхнувшего в ней вновь бешеного желания прижать к себе любимого мужчину изо всех сил и самой вжаться в него так, чтобы никакая сила не могла растащить в их стороны.

«Неужели теперь так будет всегда?» – подумала она в непонятном самой себе смятении. И все, что теперь не касалось ее новых отношений с Игорем, все, что осталось за чертой, обозначенной страшным словом «арест», она видела, словно наблюдая со стороны, все это становилось для нее, в общем, посторонним и по-своему малозначительным для будущей ее жизни.

Нет, такое серьезное понятие, как чувство долга, с которым она прожила всю свою сознательную жизнь, включая замужество, было ей вовсе не чуждо, и оно не исчезло вместе с рождением ощущения всего этого нового. Поэтому, размышляя о будущем, Катя не забывала и слов Игоря о том, что он просто морально обязан сделать все возможное для оправдания Николая. Это ее радовало, поскольку как бы проводило черту равенства между нею и ее новым избранником. Они оба хотят Николаю только добра и будут делать его сознательно и настойчиво до тех пор, пока… Пока что? Ну, скажем, пока не решится окончательно его судьба, вот так.