Продолжение следует, или Воронежские страдания

Глава вторая

Водочный триумвират

«…Ушел в расцвете славы и старости…»

А что, подумал он, классная будет эпитафия на могильном камне бывшего старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации А.Б. Турецкого. С этой веселой мыслью он заснул. А разбудил его посреди ночи – если быть точным, то в три часа пятнадцать минут, – телефонный звонок.

Специально же на часы посмотрел, чтобы мысленно констатировать: какой еще м…к звонит?!

Никто не должен был, да и не мог звонить в такой час, и Александр Борисович сначала не хотел поднимать трубку. Но телефон в кабинете, где он обычно спал на диване, если жена специально не приглашала его в общую спальню, что в последнее время случалось довольно-таки нечасто, продолжал трезвонить, рискуя разбудить Ирину, несмотря на то, что Александр Борисович почти задавил его подушкой. Вытащить вилку из розетки он почему-то не догадался, спросонья или же что-то, возможно, удержало его руку, словно притормозило ее движение. В такую пору решился бы звонить либо сумасшедший, либо хулиган, подлец какой-нибудь. Турецкий склонялся скорее к подлецу.

Тот продолжал звонить, Александр Борисович злился, но в конце концов сдался и поднял трубку. Не успел и резкого слова сказать, лишь сердито представился по привычке: «Турецкий слушает!» – а ведь мысленно приготовил довольно грубую отповедь, – как услышал громкий и взволнованный мужской голос, назвавший его по имени-отчеству. Причем голос совершенно незнакомый. И это сбило с толку. Пришлось слушать.

– Александр Борисович, вы определенно меня не помните, да оно и лучше, для объективности оценки ситуации. Меня зовут Николаем Матвеевичем Щербатенко. Вашими заботами я оттрубил пятнадцать лет и днями «откинулся» по чистой. Если вспомните – по водочному делу в Воронеже, девяносто второй год. Нас еще «водочным триумвиратом» называли. – Последовала выжидательная пауза и – новый вопрос: – Не вспоминается? – причем задан был с изрядной долей иронии, хотя и волнение в голосе не исчезло.

«Щербатенко?.. Если такой срок тянул, почти „вышку“, наверняка – из особо опасных… И, как у всех у них, вероятно, и погоняло носит не из мудреных, какой-нибудь Щербатый…

А что ж это за «водочное дело» в Воронеже?.. Да и сколько их уже было! Особенно с начала и до середины девяностых годов – лавина, и все до единого с обязательным «мочиловом». Ну да, передел собственности… И это я его, значит, на нары отправил? Неплохо для середины ночи…»

Видно, сам Щербатенко, не дождавшись ответа, решил все же напомнить, о чем шла речь пятнадцать лет назад, и коротко пересказал суть обвинительного заключения по своему делу.

И Турецкий вспомнил. О том, как хитроумно выстроил оборону этот Щербатенко, организовавший убийство партнера и обвинивший в нем третьего партнера, своего же родственника. Но проиграл. И не потому, что где-то ошибся, нет, просто переиграла его московская следственная бригада, специально отправленная Генеральной прокуратурой для этого расследования, – подобного рода убийства тогда ведь еще не стали обыденным делом, Москва приняла живейшее участие в «громком» деле.

А конкретно отличился тогда молодой еще следователь Турецкий, трудившийся в Московской городской прокуратуре. По совету Меркулова его и включили в союзную бригаду.

Возвращаясь сейчас к своим следственным мероприятиям, Александр Борисович вспомнил, что местных, то есть воронежских прокуроров, этот «водочный» деятель не боялся. Возможно, заранее купил тех, от кого зависело судебное решение. Все тогда можно уже было… купить-продать…

Турецкий не обратил внимания на время, он хотел знать причину, по которой Щербатенко решился на свой – слишком поздний или слишком ранний – телефонный звонок. Ведь если судить по голосу, то никакой вражды, злости, ярости слышно не было. Но зачем-то же тому потребовалось звонить своему, надо понимать, самому главному врагу? Ради чего? Угроза? Объявить войну лично Турецкому? Его семье? Жажда мести, которую разоблаченный Александром Борисовичем убийца лелеял все долгие пятнадцать лет? Что им двигало?..

– Я хочу сказать, Александр Борисович, что у меня накопилось много вопросов именно к вам, поскольку, если вы помните, был уверен, что у вас ничего не получится. Но правы оказались вы, и, тем не менее, спрашивать у вас я ничего сейчас не буду – совсем не по той причине, о которой вы могли бы и сами догадаться. Больше скажу, я уже и не хотел в последнее время возвращаться к старому, но неожиданно возникло новое дело, которое напрямую задевает меня. И я вспомнил, что именно вы тогда, в Воронеже, в отличие от ваших коллег, повели себя по-людски и не требовали крови. Что заработал, то и получи. Я запомнил, а потом и понял – свободного времени для этого у меня было больше чем достаточно.

– Это меня утешает, – стараясь говорить спокойно, отреагировал Турецкий.

– Не торопитесь, – тот как будто усмехнулся. – Вот в связи с этим новым делом, которое неожиданно обвалилось на меня, я и хочу договориться с вами о встрече. За свое здоровье можете не опасаться.

– А я и не опасаюсь. Время вот только позднее… несколько. Вам не кажется?

– Извините, у меня другого не было, – совсем не извиняющимся тоном сообщил Щербатенко. – За горло взяли. Так как нам «забить стрелку»?

– Вы что, в самом деле прямо сейчас собираетесь?

– Нет, зачем? Срок отпустили. Можно утром. Мне сказали в прокуратуре, что вы там больше не работаете.

– Однако же вы меня нашли?

– Ну… нашел. У вас, Александр Борисович, хватает своих «крестников». Это даже лучше, что вы теперь в агентстве. А то я ваших, прокурорских, и на дух не переношу, нет…

– А вы можете кратко изложить мне суть проблемы, Николай Матвеевич? Чтоб я понял, нужен вам или нет. И не пустой ли наш ночной разговор?

– Да я так соображаю. Раз вы Жорку тогда отстояли, хотя никакой надобности в том не было, сука он и был и остался, то теперь самое бы вам время установить справедливость и узнать, какой он падла. А я предлагаю оплатить вам эти ваши старания. Давайте договоримся.

– Туманно, но… кажется, я что-то улавливаю. Вы что же, получили от него угрозы? Ультиматум? Он все еще не успокоился за прошедшие пятнадцать лет? Хочет отомстить за свой страх?

– Ну, думаю, вроде того… Пришел тут один. Наняли его, заказали меня. А он предложил переиграть «заказчика». В общем, надо встретиться и перетереть этот базар.

«О как! Действительно – Щербатый!..» А тот, было видно, и не сомневался в том, что Турецкий уже согласился встретиться с ним, а сейчас тянет, чтоб просто набить себе цену. У Александра Борисовича было иное мнение.

– Ну хорошо. Если вы, Николай Матвеевич, считаете такую встречу необходимой для себя, – я повторяю: для себя, а не для меня, как вы должны понять, – то я готов пригласить вас завтра утром в наше агентство, где мы и смогли бы поговорить без посторонних, – подчеркиваю. Если согласны, запишите адрес.

– Не-а, в агентстве у вас мне делать нечего. Лучше кофейня какая-нибудь… У вас там, рядом, на «Фрунзенской», мне сказали, есть какая-то забегаловка. У хачиков… Вот и давайте. Я жду в десять утра.

Вот так – безапелляционно и наплевательски. Он что, все еще мнит себя хозяином жизни? И даже знает, где следователь проживает? «У вас там, рядом!» Ничего себе!..

Да, есть на углу армянский магазинчик с небольшой кофейней при нем. Кофе, кстати, вкусный подают, с национальными сладостями и выпечкой, Нинка туда бегать любила, когда еще в нашу школу ходила. А Ирка дрожала: Комсомольский проспект, сумасшедшее движение, как бы со слишком самостоятельным ребенком чего ни случилось… А та – в ответ: «Родители! Не морочьте голову своему дитю! Займитесь собственными делами!» В Англии теперь «ребенок», колледж заканчивает. Совсем самостоятельная девушка…

Нет, не любил такие варианты Турецкий.

– Значит, так. Вам требуются от меня совет и помощь, хотя я так и не понял, какие конкретно. Что вы хотите узнать? Принять предложение киллера и оплатить убийство заказчика? Или отказаться? Словом, выясните, что вы хотите и приходите завтра в агентство. Если нет такого желания, спокойной ночи, – сухо сказал он, но трубку не бросил. На всякий случай, мало ли? Да и обострять отношения с недавним «сидельцем» тоже не было никакого резона. Ирка-то – непослушная и беспечная мадам, а кто знает, что у этого хрена теперь на уме?..

– Ну ладно, давайте запишу адрес, – неохотно ответил Щербатенко и, помычав в трубку, как бы повторяя за Турецким адрес сыскного агентства «Глория», «угукнул» и отключился, – не прощаясь и не уточняя времени. Очевидно, имел в виду все те же десять утра.

Но притом что разговор закончился на спокойных тонах, говоря языком дипломатов и политиков, Александр Борисович Турецкий испытывал серьезную озабоченность. Месть со стороны человека, освободившегося из заключения, куда он сам же и закатал того на полную катушку, была бы более чем понятна. И хотя в интонациях звонившего эти «мотивы» так уж явственно не прозвучали, практика указывала на то, что месть, тем не менее, не может быть исключена полностью. Поэтому естественно, что напряженный мозг бывшего следователя сходу принялся выдавать информацию по тому, пятнадцатилетней давности, уголовному делу…

А в общем-то, в самом деле, давно уже было. На заре славной российской демократии, долгожданный приход которой, по убеждению ее главных «устроителей и основоположников», обеспечила очередная революция в России. Подобно всем остальным революциям, и эта тоже выдвинула древний как мир лозунг: отнять и поделить! Но существенная разница, скажем, с предыдущей, семнадцатого года, заключалась в том, что, во-первых, отнимали не у эксплуататоров и мироедов, как это делали все на свете революционеры, а у своего же государства. И во-вторых, делили не между всеми, требующими свою, положенную долю от общего добра, а лишь между теми, кто лично принимал активное участие в процессах воровства, грабежей и бандитских захватов. Это позже, для придания вящей законности, стали эти процессы скопом называть приватизацией. В результате которой, и практически сразу, нормальные бедные стали обыкновенными нищими, зато очень богатыми в одночасье заделались наиболее «предприимчивые» – все из тех же «глашатаев свободы», ну и приближенные к трону самого главного «демократа».

Александр Борисович вынужденно возвратился сейчас памятью в те годы, когда новейшая история демократической России только начиналась. Пятнадцать лет – не фиг собачий… Хоть и кажется, будто вчера, а ведь молодежь-то, поди, уже и не помнит, и не знает, для нее никогда не было ни переворотов, ни бандитских переделов государственной собственности, ни банковского бандитизма, ни законодательного беспредела… Ничего не было. Или было, но так давно и так далеко… А когда возникает вопрос, почему до сих пор плохо живем, так ведь свободная демократическая власть и не скрывает правды. Да, прежде было получше – основной массе, сегодня ей похуже, однако кое-чего уже кое-где выправляется. И если вы доживете, то, стало быть, и вам заживется полегче… Ну а на нет, как говорится, и суда нет. И не будет никакого суда, демократия не допустит.

Увы, кому, как не власти, и знать-то, что Россия – ох, какая она терпеливая, и много чего плохого ей надо сделать, чтоб опомнилась и возмутилась… Словом, кому не нравится, вон – Бог, а вон – порог. Отваливай. Сочиняй сам себе эпитафии… И не бойся, в канаве валяться не будешь, все равно тебя где-нибудь да похоронят…

Кстати, насчет собственной эпитафии. Нет, «полтинник», разумеется, еще не старость, а слава – что? Конечно же, дым. Рано еще, видимо, о ней думать, хоть и оригинально смотрелась бы…

Впрочем, один из старых приятелей, тоже из того прошлого, что, к сожалению, стало забываться, как-то с глубокомысленной миной выдал сентенцию о том, что каждый сам создает при жизни свою похоронную процессию. Это важная мысль. Именно о процессии. Турецкий случайно встретился с ним на кладбище, с этим Яшкой. Яковом Михайловичем. Общего знакомого «провожали». Так вот он, этот Яшка, окинув взглядом толпу, состоящую сплошь из широко известных, «публичных» лиц, сыронизировал, что давно не видел такого восхитительного скопища натуральных демократов, прибывших на «проводы» коллеги в роскошных «мерседесах» и с длинными хвостами охраны. Александр Борисович с серьезным видом возразил, что российская демократия – как бриллиант редчайшей чистоты – требует только золотой оправы. В прямом смысле. Старый приятель хмыкнул и высказал предположение, что для всей этой массы людей, случись сейчас катаклизм с общим печальным итогом, отлично подошла бы одна на всех краткая эпитафия: «Они были, и этого более чем достаточно». М-да, повеселились…

«Нет, моя эпитафия все же лучше», – решил Александр Борисович. И сна как не бывало.

Итак, в начале девяностых годов прошлого столетия, то есть, по вселенским масштабам, только что или совсем недавно, можно сказать, вчера, общественность одного достаточно крупного областного города взбудоражило «кошмарное» – даже на фоне творившегося повсеместно криминального беспредела – известие. Широко известная в городе фирма «Росторгалко», возглавляемая триумвиратом партнеров, уважаемых в городе бизнесменов, официально занимавшаяся реализацией так называемого «конфиската» – то есть конфискованной правоохранительными органами и неподкупной российской таможней нелицензионной, главным образом импортной, но и не только, винно-водочной продукцией, – стала ареной громкой бандитской разборки.

Следует отметить, что сама по себе реализация вышеуказанного товара уже несла в себе определенный криминал, никуда от него не денешься. Право на продажу «конфиската» получить было непросто, и «глубоко заинтересованные» лица прекрасно знали, какого размера взятки и кому конкретно требовались для этого. К тому же и охотников всегда находилось немало. А тот, кому удавалось сорвать слишком большой и жирный куш, сам, естественным образом, становился лакомой добычей для просквозивших мимо конкурентов.

Почему-то в таких случаях говорят: «Пролетел, как фанера над Парижем». Но что при этом имеется в виду? Дочери Нинки теперь рядом с Александром Борисовичем не было, чтобы задать ей вопросец на засыпку, а ждать ответа от Ирины Генриховны – бессмысленно, супруга способна лишь пальцем у виска крутить, когда сама не знает ответа, – мол, глупый ты у нас, Турецкий! По собственной же догадке Александра Борисовича выходило так, что человек, произнесший эту фразу впервые, вполне вероятно, имел в виду какой-нибудь фанерный самолетик, к примеру, того же авиаконструктора Луи Блерио, пролетевший именно над городом Парижем курсом из ниоткуда и по направлению неизвестно куда. Но это – к слову, из области домыслов и вымыслов.

Суть же трагического происшествия в областном городе заключалась в том, что в самом его центре, прямо напротив здания администрации, посреди бела дня, при большом стечении народа, был взорван в собственном, «крутом», единственном тогда еще на всю округу «мерседесовском» джипе один из основателей фирмы. После его гибели фирма должна была остаться в руках его партнеров. А виновников наезда вполне могли предложить поискать среди кого-нибудь из конкурентов. Явление хоть и из ряда вон, но все же типичное – в общероссийском масштабе, что там ни говори.

И оно так бы и случилось, возможно, если бы буквально тут же один из партнеров не обвинил публично второго в подготовке и совершении жестокого преступления – в убийстве их общего товарища.

Случай был, конечно, из ряда вон. Но убийцы повели себя странно беспечно. Улик было найдено много. Даже слишком, они так и лезли в глаза, настойчиво указывая на личность исполнителя. Смотрите, вот отпечатки его пальцев – тут и тут, а вот – аналогичное взрывное устройство, обнаруженное при обыске в его личной мастерской и предназначенное… да теперь и без слов понятно, для кого именно – для устранения подобным же образом второго совладельца фирмы, а вот свидетели, которые готовы дать свои показания, а вот… – и так далее, до бесконечности. Собственно, это обстоятельство, в первую очередь, и насторожило Турецкого, в руки которого попало данное дело в порядке прокурорского надзора уже после того, как приговор суда был вынесен и убийца отбыл в места не столь отдаленные. Осужденному даже грозила высшая мера, мораторий на которую еще не был введен в стране. Но его адвокат развил бурную деятельность, дойдя с апелляцией до Верховного Суда и опираясь на показания тоже найденного им свидетеля, неожиданно подтвердившего алиби его подзащитного. Дело в конце концов было возобновлено по вновь открывшимся обстоятельствам.

Перипетии того следствия теперь уже Турецкому были в высшей степени безразличны, в его памяти сохранилось лишь то, какими мощными бастионами укрепил свою оборону истинный виновник преступления, – им и оказался, кстати, второй партнер, выдвинувший ложное обвинение против своего же товарища и коллеги. Более того, двоюродного брата своей жены, то есть фактически родственника. Вот уж воистину бизнес не знает пощады. А какие люди требовали немедленного прекращения повторного расследования! Какие телефоны звонили! Какие благожелательные советчики объявились! Было впечатление, будто на том самом Щербатенко весь белый свет клином сошелся. В Воронеже, разумеется. Не помогали советы и уговоры, пошли в ход угрозы… в первый раз, что ли? И ведь устоял ты тогда, Александр Борисович, устоял, приятно вспомнить.

Но и это уже не играло сегодня ни малейшей роли – все в прошлом. В конечном итоге все три партнера оказались далеко не чисты на руку, и только Фемида с формальной повязкой на глазах требовала установления конкретного преступника. Вот до истины-то и докопался Александр Борисович, проведя повторное расследование обстоятельств этого преступления с самого начала и ловко обойдя бастионы противника. И в результате обвиненный в убийстве… – Коржов?.. Коржиков?.. Коржевский?.. В общем, что-то, связанное с коржом, вылетело из головы, – был полностью оправдан, а окончательный приговор подлинному заказчику убийства, решившему единолично завладеть фирмой, был вынесен по признакам 102-й статьи старого еще Уголовного кодекса РСФСР на основании 17-й статьи УК – за соучастие в совершении уголовного преступления. Ну да не сам же он – якобы даже интеллигентный по-своему человек – закладывал под днище автомобиля коллеги взрывчатку, в таком количестве, которое было способно разнести здание областной администрации.

Прошли, как сказано, годы, утекла красная вода громких и не очень разборок, всему приходит конец, в том числе и срокам справедливых наказаний. И это хорошо, что все однажды кончается. Значит, можно спать дальше, не беспокоясь, что тебе снова не дадут уснуть…

Глава третья

Новое дело для агентства «Глория»

Александр Борисович, которому так и не удалось толком заснуть после телефонного разговора, – долго пребывал в полудреме, а потом и вовсе встал и пошел на кухню приготовить кофе, чтобы и жену в кои-то веки угостить, может, подобреет, да и самому пораньше приехать в агентство, – выехал из дому в начале девятого. Встреча назначена на десять, это он помнил. И оставшееся время он хотел употребить на то, чтобы порыться в своих старых записях, возможно, что-нибудь найдется по тому, давно забытому делу.

Когда он выехал на Бульварное кольцо, у метро «Кропоткинская» зазвонил мобильный аппарат. Турецкий взглянул на экран. «Костя». Чего ему понадобилось в такую рань? Подумал еще, что, в принципе, было бы неплохо завернуть в Генеральную прокуратуру, чтобы по старой памяти испросить разрешения отыскать в архиве копию обвинительного заключения Щербатенко. Но об этом мельком подумал, потому что времени уже не было.

– Слушаю, Костя, привет, – сказал он не совсем приветливым голосом. – Какие проблемы в такую рань?

– Ничего себе – рань! Ты на часы смотришь? Уже девятый час! Кончай ночевать!

– Костя, – брюзгливым тоном ответил Турецкий, – обращение не по адресу. – И продекламировал: – Твои упреки не страшны мне, Кассий! Они, как стрелы, пролетают мимо. Я чувством чести прочно огражден…

– Ха! – обрадовался Меркулов. – Он мне Шекспира цитирует! Хорош, наверное, был вчера, да? Ну, колись, Цезарь!

– Нет, Костя, я не еврей, я просто не выспался.

– Причем здесь еврей? Цезарь никогда им не был! Ты хоть книжки-то иногда читаешь?

– О чем ты, Костя! Кажется, в юности. У меня с тех пор много мусора в голове. Но если ты считаешь, что Хаим Юлий Цезарь не… наш человек, тогда не спорю, наверное, тебе из твоего кресла видней.

– Балаболка! Чем ты ночью занимался?

– Вовсе не тем, что ты мог бы предположить. Я размышлял.

– Да-а?! Что-то новенькое. А сейчас чем занят?

– Еду. Въехал в Гоголевский бульвар.

– Прекрасно. Ну раз ты никуда не торопишься, сделай милость, подскочи ко мне на Большую Дмитровку. Надолго не задержу. Надо посоветоваться.

«И чего они все командуют мной?» – хотел было возмутиться Турецкий, но почувствовал, что ему сейчас злиться просто лень. А посещением Кости Меркулова можно воспользоваться и для краткой прогулки в архив. Можно и вообще взять с собой том того старого дела, полистать на досуге, восстановить в памяти. Нет, оказывается, худа без добра… Тем более что все равно почти по дороге, а времени до встречи с клиентом достаточно. Даже и маленько опоздать можно – для солидности…

Войдя в кабинет заместителя Генерального прокурора, Турецкий не без удивления увидел уже сидящего в кресле у письменного Костиного стола Антона Плетнева. Он-то чего тут делает?

Пожал руку ему, протянул Косте и устало плюхнулся в кресло напротив. Мол, я утомленный, меня не трогайте. Костя усмехнулся: Саня верен себе. Плетнев лишь пожал плечами, ничего не понимая в их игре.

– Итак, я пригласил вас, господа, чтобы сообщить…

– Пренеприятнейшее известие, – пробубнил Турецкий.

– Примерно, – подтвердил без улыбки Костя. – Факт действительно чрезвычайно неприятный. И – скандальный. В дипломатическом смысле.