Самоубийство по заказу
- -
- 100%
- +
Передавать суть беседы с Костей по телефону на Дальний Восток Турецкий, конечно, ни за что бы не решился. Но намеками все-таки изложил Грязнову смысл нового дела, – они же всегда понимали друг друга и с полуслова, разжевывать ничего не требовалось. Да к тому же Славка прекрасно знал эту свое-образную публику из военной прокуратуры: командуя МУРом, частенько «пересекался» с ними, если в преступлениях фигурировал хотя бы один военнослужащий. Впрочем, у Александра хватало и собственных знаний. Но, тем не менее…
Вячеслав и в прежние годы жил по принципу: «Где наша ни пропадала…», а теперь, как говорится, сам Бог велел быть фаталистом. Он и ответил в этом смысле. Но при этом Александр заметил, что гораздо больше Вячеслава озаботило – или показалось? – известие о том, что «Глория» без своего отца-основателя и главного нервного возбудителя не то, чтобы захирела, зачахла, нет, дела есть, клиенты посещают, и неплохо, но… крылья как-то опустились, что ли. Словно увядать стали. Интерес пропадает – плохой признак. Опасный симптом. И это обстоятельство, кажется, нашло в его душе отклик. Уже неплохо – для начала. Теперь остается только постоянно подливать… чего там? Водички, маслица или спиртику? Ближайшее время и покажет, важно, что Славка забеспокоился всерьез. А беспокойство у него – всегда первый стимул к активному действию, такая уж она – специфическая, «сыщицкая» порода!
Но больше всего Турецкого обрадовал бодрый голос Грязнова. Не было в нем ни прежней тоскливой сентиментальности, ни покорности судьбе. Он просто сказал в конце телефонного разговора:
– Берись, Саня. Это дело по своей раскрутке – не на два дня. А там, глядишь, и я подъеду, если чего…
Вот так и решились сразу два вопроса.
Турецкий уже поздним вечером позвонил Косте, возможно, разбудив его. Во всяком случае, голос у Лели – супруги Костиной, был похож на сонный, однако отказать Сашеньке она не могла, и Меркулов взял трубку.
– Ну, чего тебе не спится? – не слишком дружелюбно спросил он.
– Если тебе наплевать на то, чем живут и о чем думают твои друзья, я могу и положить трубку. Пожалуйста, очень надо, понимаешь!
– Эй, ты чего?! – всполошился Костя, очевидно, проснувшись окончательно. – Говори, я слушаю. Решил?
Ну да, у него же теперь одно в голове.
– Как тебе сказать? Я был в сомнениях, но вот Славка, кажется, убедил, что нам, в смысле, нашему агентству, стоит взяться, может, и отчасти исключительно ради поддержания престижа «Глории». Вот, мол, военная прокуратура обделается, а мы, как обычно, справимся. Нам же это – семечки. Мы любим мутные и трудноразрешимые задачи. Да к тому же, говорит, если возникнут заторы, я сам немедленно подъеду и – разберемся. Не знаю еще, можно ли ему верить, вот я и подумал, что, по моим подсчетам, ты его лично знаешь где-то на шесть или семь месяцев дольше, чем я, и решил посоветоваться. Тебе ж известно, что я по утрам не люблю беспокоить людей… – Он услышал, как крякнул Костя и продолжил: – Да и вроде не так поздно еще, детское время. Как считаешь?
– Вот же босяки! – хриплым со сна голосом рассмеялся Меркулов. – Да, конечно, не можно, а нужно. Молодец, Саня… Между прочим, Саня, с Федоровским я сегодня успел переговорить. Объяснил ему о твоей миссии – в частном порядке. Скажу откровенно, реакция была неоднозначной. Но я постарался убедить его, что уже само по себе участие в расследовании Александра Турецкого придаст этому процессу дополнительный вес, ибо имя следователя, как известно, у президента на слуху, а тому наверняка придется отвечать всяким писакам на их нахальные и каверзные вопросы. Вот и аргумент дополнительный. Мол, лучшие силы привлечены, так сказать. Неплохо придумано, а, Саня?
– Аргумент, конечно, просто нет слов… Особенно – продажные писаки.
– Я не говорил «продажные»! Не передергивай!
– Но подумал. Я же тебя тоже знаю. Как ты – Славку. Мы ж без стереотипов – никуда… Ладно, было бы на пользу. А он-то чем ответил на твой пассаж?
– Ответил, что готов принять тебя прямо завтра с утра. Где-нибудь в начале одиннадцатого. Позвони и уточни. А позже встреться с тетками из Комитета. Я не думаю, что они могут передумать. Но если начнут торговаться, немедленно перезвони мне, что-нибудь придумаем.
«Значит, не все так у Кости просто и однозначно, – подумал Турецкий, положив трубку. – И этот Комитет – тоже контора неоднозначная. Надо будет попросить Макса залезть в Интернет, в их файлы, сайты всякие там и выяснить, что представляет собой этот Комитет солдатских матерей… Или, как их – Союз комитетов? Наверняка, материалов навалом. И сделать это надо пораньше, прежде чем ехать к главному военному прокурору…»
Поставив перед собой такую задачу, успокоенный Александр Борисович отправился спать. Правда, тот же Славка посоветовал в конце разговора не сильно торопиться, если у друга Сани еще есть сомнения с принятием решения, а вернуться к вопросу утром. Утро вечера мудренее, – так говорят. Но практика показывала Турецкому, и не раз, что продуманные с вечера решения, как правило, утром уже не претерпевают изменений. И, тем не менее, – мало ли что?
…Спал он хорошо, и, встав рано, стараясь не разбудить жену, которая засиделась допоздна, листая какие-то книжки, учебники и руководства, – это она была озадачена мужем по вопросу психического здоровья автора письма в Интернете, – уехал в «Глорию», решив там же и позавтракать. В смысле, попить кофе с какой-нибудь «жвачкой», которую собирался купить по дороге. Надо же и Макса чем-нибудь накормить.
Обычно Макс – он же Максим, компьютерный бог детективного агентства «Глория» – обходился литрами кофе из постоянно фырчащей кофеварки и бесчисленными пакетами с чипсами, сухариками и прочими хрустящими предметами, типа сушек с маком. Эта пища поддерживала в нем дух. А тело этого огромного, заросшего дикой бородищей монстра требовало, естественно, более калорийной пищи. И Макса подкармливали все сотрудники агентства. Кормили ненавязчиво, сваливая готовые уже продукты, либо полуфабрикаты, в холодильник. Но готовить Макс не любил, и этим приходилось заниматься другим, а вот съесть, к примеру, здоровенный круг сухой колбасы, какой-нибудь «одесской», это он мог, причем, даже и не замечая самого процесса поедания – как бы между прочим. Вот такой странный человек. По-своему – гений. Ну, бог, и все этим сказано. На его помощь, в первую очередь, и рассчитывал Турецкий, прекрасно зная, что ни в МВД, даже в их замечательном Управлении «К», ни уж, во всяком случае, в военной прокуратуре, никого подобного Максу нет. А раз нет, значит, и приоритет, в любом случае, остается на стороне «Глории».
Кстати, еще работая в Генеральной прокуратуре, Александр Борисович постоянно пользовался помощью Макса в самых трудных и, казалось, порой неразрешимых ситуациях. И никогда не знал отказа. Ибо залезть в чужие файлы, будь то высокая государственная организация или суперзащищенная от взломов коммерческая структура, и покопаться там, добывая коллегам необходимую для очередных расследований информацию, была для него задачей интересной и, естественно, решаемой. Иных вариантов он просто не признавал.
«Борода», и он же – «Бродяга», сидел со своими компьютерами в темной комнате, защищенной со всех сторон от прослушивания – таков был порядок в «Глории», установленный еще покойным ныне Денисом, – и со всех сторон доносился шорох вентиляторов. Иначе здесь просто нельзя было бы дышать. Кофеварка, естественно, фырчала. Еще слышался хруст, это крепкие челюсти Макса перемалывали довольно крупные сушки. Значит, чипсы закончились, а он так и не покидал помещение. Наверное, и спал сегодня здесь, большое кресло было разобранным, а простыня, которой накрывался Макс, смятая так и лежала на полу, как упала, когда он поднялся. Странный человек, но такой уж… Гении – они все в чем-то чумовые. А Макс несомненно был гением в своем деле.
Турецкий разглядел в полутьме, как заблестели глаза Бродяги, когда на стоящий рядом с ним столик легли пара свежих, мягчайших белых батонов и целлофановый пакет с нарезанными пластинами ветчины. Он услышал так же, как громко сглотнул Макс, беря в руку батон и сходу откусывая приличный кусок, вслед за которым где-то в отверстии посреди бороды исчез и немалый пласт ветчины. Бродяга считал, что резать продукт перед употреблением, значит, безнадежно портить его, и потому предпочитал откусывать, отрывать, отгрызать от целого. И если бы здесь лежала не порезанная ветчина, а целиком весь свиной окорок, не исключено, что Макс начал бы с него, подобно Гаргантюа. Наверное, ему было чрезвычайно приятно питаться именно таким вот образом. Ну, конечно, ведь потом в бороде остается такое обилие прекрасных крошек, которые так приятно стряхивать на отвороты своей куртки и выдающийся живот, – прямое следствие, как он утверждал, сидячей жизни. Впрочем, другой Макс и не знал.
Притом, нельзя было бы даже и предположить, что человек умирает с голоду, – холодильник в холле был постоянно набит продуктами, и с тем же постоянством пополнялся всеми сотрудниками – по мере поедания содержимого. Но дело было в том, что к холодильнику надо было вставать и идти, потом смотреть, что подходит в пищу в данную минуту, думать, что чему предпочесть, ибо уже сам процесс выбора иногда ставит человека в тупик, заставляя его терять драгоценное время на какую-то чепуху. И еще, не дай, Господь, готовить! А тут вопрос решен изначально, и в этом для Макса был вполне приемлемый, а главное, очень удобный выход. И тот, кто так поступал, то есть брал на себя решение этой трудной проблемы, был душевно близок компьютерному Бродяге. И если тебе сделали добро, причем, сознательно, значит, и ты должен соответствующим образом ответить.
Именно по этой причине, не переставая жевать, Макс умудрился ртом, полным пищи, произнести сакраментальную фразу, которая прозвучала так:
– Шо на…га? – то есть, «что надо?», и тут же засунул в рот новую порцию батона, переложив его ветчиной.
Александр Борисович всякий раз наблюдал с интересом и, как обычно, не мог сдержать усмешки.
– Кофе есть? – спросил он.
Не отвечая, Макс ткнул толстым пальцем в сторону кофеварки. Надо сказать, что кофе у него было отменным. Александр Борисович налил себе большую чашку, отломил от второго батона кусочек и кинул на него кусок ветчины, – вот, собственно, и весь завтрак интеллигента.
Макс понял, что работа есть, но не торопился.
А Турецкий, покончив с кофе, начал неторопливо излагать суть своей нужды. Заодно вытащил из кармана и положил на клавиатуру перед Бродягой копию солдатского письма, размещенного в Интернете. Макс тут же бегло прочитал его и отодвинул в сторону. Зачем ему бумажка, если он сейчас же выведет оригинал на одном из своих мониторов. Их тут, кстати, целая дюжина – компьютеров последнего поколения. На них Макс щедро тратил фактически всю свою немалую, надо сказать, зарплату. Покупал, один зная, где можно достать какие-то запчасти, все время что-то усовершенствовал, менял, и в результате мог ответить на любой вопрос своих товарищей. Фанатик, одним словом.
Турецкий и Макс закончили фактически одновременно: Александр Борисович – излагать свою нужду, а Бродяга – жевать. Теперь можно было и поговорить.
– Значит, задачу уяснил, – сказал Макс. – Данных никаких, кроме… Ну, это уже мое дело. Не очень трудное, но хлопотное. Долгое. Сейчас задам программу машинкам. Сегодня? Вряд ли. Утром завтра. Но мыслю так, что если он не сам посылал, придется тебе, Сан Борисыч, билеты покупать.
– В смысле куда-то ехать?
– Страна большая, – Макс почесал бороду и невразумительно повел плечами. – Посмотрим…
На данный момент Турецкому все было ясно: Максу необходимо время. Немного, хотя бы сутки, но… там видно будет. И время пока было, торопиться все равно некуда. Еще главный военный прокурор впереди, следователь военной прокуратуры, который, по словам Кости, уже больше недели назад принял на себя расследование. Вот с этим, последним, могли возникнуть проблемы, основанные исключительно на единственном, определяющем противоречии – непонимании друг друга. Ну, и, само собой, на скрытом противоборстве прокуратур, хотя официально этого порока просто не могло быть, потому что не могло быть никогда. Исчерпывающий логический постулат.
Глава пятая
ФЕДОРОВСКИЙ
Как вспоминал Турецкий, Игорь Исаевич Паромщиков, полковник юстиции и «важняк», был уже десять лет назад совсем не молод. Значит, сейчас ему должно быть где-то совсем близко к шестидесяти.
В генералы выйти не успел и, похоже, уже не светят ему широкие погоны. И это обстоятельство является несомненным пунктиком в характере. Что еще? Мужик он упертый, если в чем-то уверился, танком не сдвинешь, в житейской диалектике не разбирается. Точнее, на дух ее не принимает. Это – большой минус. Надо все же уметь успевать вовремя пересматривать свои взгляды и выводы, когда они исходят не из твоих моральных убеждений и принципов, а диктуются вновь открывшимися фактами в расследованиях, что – увы! – происходит сплошь и рядом.
Еще что подбрасывает память? Кажется, он верный семьянин с кучей детей. Но по какому уголовному делу приходилось Александру Борисовичу входить в непосредственный контакт с Паромщиковым? Никак не вспоминалось. Наверное, потому, что было давно, в прошлом веке – это определенно. А вот фамилия его позже мелькала частенько. И не всегда с положительным знаком. Ну, конечно, «упертость» – далеко не лучшая черта характера и не всегда украшает человека. Особенно, облеченного заметной властью. Очень даже не всегда…
Но если ты ставишь перед собой совершенно конкретный вопрос, от которого зависит и твое собственное ближайшее будущее, память начинает работать вдвое скорее. Вспомнилось и дело, о котором думал Турецкий.
Оно было связано с Западной Группой Войск, в тот славный период, когда советские воины в надраенных сапогах, парадным шагом и с кислыми лицами, под оркестры, лихо исполнявшие «Прощание славянки», покидали Европу, в частности, Германию, возвращаясь на Родину, – которой они не были нужны, и которая по этой причине и не ждала их. Сволочное было время, тяжкое для очень многих. Разваливалась страна, рушились судьбы. И на этом мутном фоне разворачивалось повальное воровство. И не только на родине. Несчитанное имущество в группах войск, находящихся за границей, оказалось несметной кладовой для жуликов. Крали все – кто больше, а кто меньше, но чаще. Генералы хапали одноразово, но по-крупному, делая себе настоящие состояния. Офицеры помладше, прапорщики и прочие – помалу, но постоянно, торопясь успеть до ухода из насиженных мест, и, главным образом, то, что плохо лежало. А хорошо не лежало ничего. Словом, под шумок шло почти официальное повальное разворовывание бесценного государственного имущества. Крали и продавали направо и налево недвижимость и «движимость» – дома, казармы, склады, танки, самоходки, машины, оружие, горючее, медикаменты, одежду, – что ближе под рукой оказывалось. Списывали новейшее, годное, действующее оружие, как металлолом, перепродавали остающимся хозяевам, которые были не прочь погреть руки на этой бесовской распродаже, разрезали и отправляли в переплавку, уничтожали, лишь бы следов откровенного воровства после себя не оставить. И все это знали, и поначалу даже не собирались ловить воров за руки. Потому что каждый имел с этого преступного процесса свой процент. И уж если высшие государственные лица, высшие правительственные чиновники, которые вмиг, что называется, на глазах у изумленной публики, обозначили себя предпринимателями и сколотили миллиардные состояния, требовали, чтобы им «отстегивали» определенный процент за вынесение выпрашиваемых решений и принятие выгодных постановлений, то что же было говорить о фигурах поменьше? Обо всех любителях «мерседесов», «новорусских» замков вдоль Рублевского шоссе, заграничных вилл и многомиллионных счетов в западных банках? А возмущение обнищавшего народа, – как ни ссылайся на всяких Карамзиных, – в массе своей все-таки не приготовленного, не приученного еще к тотальному грабежу и воровству, – его к делам не пришьешь.
Так вот, в этой тяжелейшей атмосфере, когда просто руки опускались, а армейское руководство смотрело на представителей прокуратуры, требовавших неукоснительного соблюдения законности и примерного наказания виновных в разбазаривании государственной, в данном случае – армейской собственности, как на личных врагов, этот самый «упертый» Паромщиков стоял камнем и не поддавался ни просьбам, ни угрозам. А угрожали не какие-нибудь пешки с разбойничьими ухватками, а сами господа генералы. И физическую силу применяли, и к «стенке» ставили, и клеветой пытались уничтожить. Но ведь, тем не менее, удалось тогда несколько уголовных дел довести до суда. И помешать оправданию. Какие бы мощные силы и в Германии, и в Москве, в так называемом, Арбатском военном округе, ни противостояли прокуратуре. Даже, помнится, пару генералов посадили-таки, – как говорится, не благодаря, а вопреки. Капля в море на фоне «большого базара». И все-таки… Да, было дело, работали рука об руку. Но потом что-то развело. Или – развели? И такой период в жизни Отечества «проходили»…
В любом случае, надо нанести визит. Но только после Федоровского. Высокий начальник должен высказаться по поводу возмутительного факта публикации в Интернете «провокационного» письма. Иначе как же военным понимать, да и принимать, сей факт? Иначе они должны были бы полностью расписаться в своем вранье и абсолютной служебной импотенции. Естественно, а как же иначе? Небось, главный военный прокурор уже и приличный втык схлопотал от собственного «боевого начальства». Ну, и пошло-покатилось сверху вниз, как снежная лавина в горах.
Конечно, с Федоровским лучше бы встретиться после Комитета солдатских матерей, но – не получится, Костя уже договорился, значит, надо соответствовать.
И вот еще что. Одно дело, если бы Александр свет-Борисович все еще состоял в первых помощниках генерального прокурора, берущего расследование под свой контроль, а другое дело, когда тот же самый Турецкий выступает в роли частного детектива. Одна надежда оставалась на то, что Федоровский – все-таки приличный человек – в смысле понимания ответственности…
К сожалению, Александр Борисович не был знаком с главным военным прокурором. Тот откуда-то с юга прибыл в столицу и стал быстро подниматься по служебной лестнице уже тогда, когда «некто Турецкий» «парился» в госпитале… Так что о каком-то, даже шапочном, знакомстве речи вести не приходится. Одна надежда, что хоть слухи доходили до него. Все-таки узок круг революционеров, как говаривал, помнится, классик марксизма-ленинизма…
Но предубеждение Александра Борисовича быстро рассеялось, едва он вошел в приемную главного военного прокурора, и подполковник юстиции в форме, взглянув на удостоверение Турецкого, предложил присесть, а сам удалился в кабинет шефа, и, почти тут же выйдя, спокойным жестом пригласил пройти к Федоровскому. Без волокиты и подозрительных взглядов? Странно. Но чего ни бывает в жизни!
На вид, вроде нормальный мужик, худощавый, высокого роста. Глаза умные, взгляд спокойный. Степан Серафимович привстал и протянул руку. Все-таки Турецкий был не в форме, а в обычной одежде, и честь двухзвездному генералу юстиции ему отдавать не было необходимости.
– Мне Константин Дмитриевич уже изложил свою просьбу, так что я – в курсе. Какие у вас вопросы, Александр Борисович? – спросил прокурор, не заглядывая в свои записи. Значит, запомнил, как зовут. Или знал, что было бы лучше.
– Собственно, вопросов особых нет, Степан Серафимович. Мне сказали, что следствие поручено старшему следователю по особо важным делам Паромщикову? – Турецкий вопросительно посмотрел на Федоровского.
– У вас имеются возражения? – усмехнулся тот одними губами.
– Ну, что вы, напротив. Я помню Игоря Исаевича по делу ЗГВ. Но не уверен, что он помнит меня. Давно было, в середине девяностых. Мы тогда, на мой взгляд, плодотворно поработали. Только объ-екты внимания у нас с ним были разные. Он занимался потрясающими финансовыми махинациями с армейским имуществом, – там же, по-моему, счет шел на сотни миллионов. А у меня было возбуждено дело о самоубийстве офицера из штаба группы войск. Грамотно подставили мужика и шлепнули, посчитав, что сбросили концы в воду. Отчасти мы с Паромщиковым пересекались, так сказать, поэтому и были в курсе дел друг друга. У него, я запомнил, крепкий характер, неуступчивый. Впрочем, именно такой там, в его положении, и был необходим.
– Это плохо? – поднял брови прокурор.
– Напротив, мне как раз он тогда именно этим, по-моему, и понравился. Имею в виду качества характера. Я думаю, уступи он хоть на йоту, преступники запросто ускользнули бы. Слишком заметными фигурами практически все они были в ту пору. И слишком сильное давление постоянно оказывали на следствие из Москвы. Вплоть до погонь и наемных киллеров. Правда, тогда этот термин, кажется, еще не был в ходу.
– Я в курсе, – несколько суховато подтвердил прокурор. – Мне одно не совсем понятно, Александр Борисович… Если дамы из Комитета солдатских матерей обратились к Меркулову, а не к нам, что было бы логичнее, да?… – он сделал короткую логическую паузу, и Турецкий воспользовался ею:
– Если позволите, я выскажу свое мнение по этому поводу, но, извините, слушаю вас, Степан Серафимович.
Прокурор задумчиво поиграл бровями, как бы оценивая сказанное, и продолжил:
– Хорошо. То чем, какими причинами тогда вызвано обращение Меркулова именно к вам, то есть в частное агентство?
– Я подробно не обсуждал этот вопрос с ним, потому что и сам удивился. Но точка зрения Константина Дмитриевича, как я понял, такова, что, вероятно, Генеральной и главной военной прокуратурам не совсем, скажем так, к лицу дублировать и как бы проверять друг друга, извините за прямоту, на вшивость, – Турецкий непринужденно хохотнул. – В то время как посторонний человек – назовем его, скажем, Турецким, – вполне способен оказывать посильную помощь следствию, имея при этом в виду своего клиента, который также рассчитывает на объективное и честное расследование. Кое-кто у нас считает, и, возможно, не без основания, что, если частному сыщику заплатить, то и его расследование будет объективнее того, которое проводит официальное лицо. Я эту точку зрения не разделяю, но… тем не менее, она существует. Единственная польза в этом смысле, по-моему, заключается в том, что при подобном раскладе пресса, как правило, шумит меньше. А это уже плюс. Так что особого противоречия я здесь не нахожу. А теперь, если позволите, отвечу на ваш вопрос по поводу Комитета. Как ни горько говорить об этом, но у этих дам, как вы их называете, уже сложилось свое, определенное мнение о методах действий, я бы так выразился: некоторых военных прокуроров. А ведь они, эти солдатские матери, мы можем честно констатировать, не всегда бывают неправы, не так ли? Если отбросить в сторону чрезмерную эмоциональность и определенную зацикленность в убеждении, что их – матерей – постоянно дурят на всех уровнях, начиная с военкоматов и вплоть до… высших военачальников. Мы разве не знаем о размерах взяток для «отмазки» сынков от армии? Возможно, они еще и поэтому смогут более спокойно и объективно отнестись к тем фактам, которые получат из рук частного, то есть как бы независимого сыщика. Я ж ведь официально отправлен в отставку по состоянию здоровья, и возраст совсем не пенсионный, что при желании кто-то вполне может рассматривать и как способ расправиться с неугодным системе сотрудником.
Турецкий откровенно улыбался, словно приглашая прокурора разделить его точку зрения. Но Федоровский только хмыкнул и покачал головой. Не то с осуждением, не то с пониманием – вот так, из стороны в сторону.
Затем они поговорили о самом письме, опубликованном в Интернете, о реакции на него многочисленных посетителей сети. Об озабоченности в Министерстве обороны, правительстве и прочем. Официальная точка зрения, личная точка зрения, – что между ними общего, в чем расхождения… Беседа была спокойной и тактичной, без искусственных обострений и подковырок. Все-таки опытные люди сидели, взвешивали свои соображения.
Затем Федоровский, словно нечаянно оговорившись, сказал, что трудности в расследовании данного дела несколько преувеличены, по его мнению. Он не хотел утверждать, но предполагал, ибо еще не располагал самыми последними данными, что у следственно-оперативной бригады, возглавляемой полковником юстиции Паромщиковым, уже имеются некоторые подвижки, но обсуждать сейчас этот вопрос в отсутствие руководителя бригады, он, Федоровский, не считает уместным и своевременным. Тем более что времени с начала расследования прошло еще совсем немного. Однако все понимают особую ответственность момента, и искусственно затягивать следственный процесс не собираются. Последнее утверждение, конечно, было приятным известием для Александра Борисовича, ибо он и мысленно, и словесно придерживался той же точки зрения. Другими словами, в этом пункте он полностью сходился во мнениях с главным военным прокурорам.