Сегодня ты, а завтра…

Эдик Кипарис был из первых. Поэтому ему и понадобился всего лишь маленький толчок (фирменный пиджак, заграничные брюки), чтобы занять свою, назначенную ему, кажется еще с рождения, ячейку.

Фарцовка, скрытая от непосвященных глаз и по возможности от правоохранительных органов, имела в те годы большую разветвленную структуру. За каждой фирменной шмоткой, будь то яркий галстук, джинсы, пиджак или ботинки, стоял сложный, полный риска и многочисленных опасностей труд многих людей. За каждой вещью, купленной простым советским человеком у тщательно законспирированного спекулянта, стояла своя история, а часто и не одна. О вещах можно было писать легенды, почти как об уникальных алмазах. Может быть, именно этим, помимо высокой цены, объяснялось то благоговейное отношение, которое питали жители необъятного СССР к купленным у фарцовщиков вещам. Их бережно носили, перелицовывали со временем, чистили, сдували каждую пылинку. Были изобретены, например, десятки способов, как укрепить расползающуюся от старости ткань джинсов.

Кипарис с изумлением постигал строгую и сложную науку фарцовки. Вначале товар должен был попасть в пределы родного отечества. В ту пору единственным реальным источником были иностранные туристы. Редкие сограждане, радостно пересекающие границу с тридцатью долларами в кармане, не в счет. А те несколько рубашек, галстуков, пар обуви, что лежали в чемоданах капиталистов, приехавших поглазеть на собор Василия Блаженного, непременно должны были остаться в объемистых сумках бойких мальчишек – низшего звена системы фарцовки. Вещи меняли на все что угодно – на матрешки, балалайки, палехские и федоскинские расписные шкатулки, на водку и баночки с драгоценным в глазах иностранцев «кавиаром», то бишь черной икрой. Капиталисты очумевали от такого, по их мнению, неравноценного обмена и увозили с собой чемоданы, набитые экзотикой, дивясь щедрости и душевной широте русского народа. Часто особо жадные туристы снимали с себя буквально последнее. На этот случай у мальчишек были припасены дешевые тренировочные костюмы, кеды и солдатские галифе. Так что иногда у трапа самолета иностранцы напоминали солдат дисциплинарного батальона.

Мальчики кучковались в местах скопления иностранцев – у гостиниц, достопримечательностей, на Красной площади. Выменянные вещи они сдавали старшему. Тот относил их на специальную законспирированную квартиру, где шмотки сортировались, приводились в порядок, если надо, подвергались химчистке. Иногда их даже упаковывали в пакеты. Затем вещи попадали к распространителям – тем самым «спекулянтам», которых клеймили в журнале «Крокодил» и на комсомольских собраниях. У тех была налаженная система сбыта. Конечным звеном этой цепочки был обычный советский человек, выкладывающий за завалящую шмотку большую часть своей нищенской зарплаты. Выгода была огромной. Вложенные деньги увеличивались в десятки раз.

Наблюдая за работой этой четко отлаженной системы, Кипарис поначалу никак не мог понять, в чьи руки попадает основной барыш. В том, что где-то, на самой верхушке пирамиды, есть кто-то, который и создал ее, Эдик не сомневался. Также не сомневался он, что это должен быть человек незаурядный.

Эдик не собирался всю жизнь заниматься торговлей тряпьем. Ему хотелось посмотреть на этого гения. Может быть, поговорить с ним. И может быть, понять, как и почему люди в самых, казалось бы, неподходящих условиях добиваются своего. Он тоже хотел так…

Кипарис начал потихоньку выспрашивать, где находится этот самый главный, «начальник фарцовки». Конечно, это оказалось делом непростым. Воха на его осторожный вопрос только лениво пожал плечами и усмехнулся. Другие отмалчивались или переводили разговор на иную тему.

Однако не таков был Эдик, чтобы запросто отказаться от затеи. Тем более он спинным мозгом чувствовал, что это не просто так, не спортивный интерес. Это должен быть некий поворотный момент в его жизни. Так и получилось.

Путь, который прошел Эдик, сделал бы честь Штирлицу. Тайны бизнеса охранялись ничуть не менее строго, чем секреты рейхсканцелярии. Дойти до главного было, пожалуй, труднее, чем проникнуть в бункер Гитлера. Но Эдик сделал это.

В один прекрасный день он надел свой лучший костюм, повязал лучший галстук и надел лучшие туфли. Затем вышел из дома, сел в такси и доехал до гостиницы «Советской». Там, на углу, в условленном месте его ждали. Кеша, сутулый астматик в замечательной велюровой куртке, был одним из тех, кто сортировал вещи на квартире. За организацию этого визита Эдик выложил ему немалую цену – как деньгами, так и разнообразными услугами. Однако впоследствии он ни разу не пожалел об этом…

В гостинице они прошли мимо входа в ресторан и оказались у неприметной дверцы, крашенной, как в больнице, белой масляной краской. За дверью оказался еще один, небольшой уютный зал со столиками. Эдакий маленький ресторанчик для своих.

За длинным, составленным из нескольких столом сидела большая компания. Хорошо одетые люди (Эдику даже показалось, что некоторые из вещей на их плечах прошли через его руки) пили водку и коньяк, закусывали шашлычками, икоркой и нежнейшей семужкой.

Кеша прошептал на ухо:

– Вон. Который в серединке. В клетчатой рубашке.

Эдик посмотрел в указанном направлении и несколько удивился. Нет, не так он представлял себе Яшу Островского, а именно так звали главного. В точно такой же ковбойке, в какую был одет сам Эдик, когда подошел к вальяжному Вохе. Эдику даже показалось, что он заметил аккуратно заштопанную дырку на рукаве. Яша скромно сидел, поглядывал на разодетую компанию и время от времени вступал в разговор. В эти моменты присутствующие почтительно замолкали, чтобы не пропустить ни одного слова, исходящего из уст шефа.

Кеша подтолкнул Эдика к столу, и они устроились с краю. Эдик смотрел во все глаза.

Несмотря на старую ковбойку, Яша был настоящий шеф. Это чувствовалось во всем – в интонациях речи, в манере курить, в повороте головы, во взгляде. Яша Островский смотрел как бы сквозь человека. Он как будто видел скрытую от чужих глаз ауру, видел насквозь, и, конечно, сразу определял цену этому человеку. Это был верховный жрец, обладающий сверхъестественными способностями и знающий много из того, чего не знали другие.

Через несколько минут Яша встал и, ни слова не говоря, вышел. Больше Эдик его никогда не видел. Но этих нескольких минут было достаточно.

Кипарис понял, что способности, которыми обладает Яша, действительно лежат в иной плоскости, чем он думал раньше. Шеф умел сделать так, что люди, которые работали на него, были рады от осознания самого этого факта. И убедить в том, что только он умеет делать то, на что никто другой не способен. Что именно – это уже другой вопрос.

Короче говоря, это был Шеф с большой буквы.

Эдик понял, что суетная беготня с чемоданами не для него. Он решил последовать примеру Яши Островского и тоже заставить людей работать на себя. И чтобы при этом они оставались довольны. Тем более что по натуре Кипарис был из первых…

Доев обед, «профессор» передвинулся на соседнее кресло и опять разложил свои бумаги. Если бы он не делал этого, а глянул, к примеру, в иллюминатор, то увидел бы, что вместо бескрайнего поля облаков за ним простираются такие же бескрайние ландшафты России. Неровные лоскуты полей всех оттенков зеленого и желтого, огромные пятна лесов, кляксы озер и прудов, поблескивающие серебряной чешуей змейки рек. Российский ландшафт легко узнать. Это не Европа с ее удельной теснотой и не Америка с научно продуманной планировкой. Здесь сохранилось необузданное буйство природы, не изгаженное человеком.

«Профессор», однако, был занят своими бумажками. Он не поднял головы даже тогда, когда объявили, что самолет приближается к московскому аэропорту Шереметьево.

Строгий таможенник открыл темно-синий паспорт с золотым гербом Соединенных Штатов Америки. Посмотрел фотографию, профессиональным движением сравнил с ней стоящего за стеклом человека в очках и вельветовом пиджаке с замшевыми заплатами на локтях.

– Кипарис? – спросил он.

– Да, – ответил «профессор».

– Эдуард Владимирович?

Тот снова кивнул.

– Добро пожаловать в Россию!

Мы проваландались в гостинице еще минут сорок. Но ничего так и не обнаружили. В общем-то я и не надеялся что-то найти – самое главное, оружие преступления у нас в руках. Но, как это ни парадоксально, его наличие лишь усложняло задачу. Как бы то ни было, винтовка была отправлена на экспертизу, и когда будут готовы ее результаты-одному Аллаху известно. Может быть, Грязнову удастся воздействовать на Экспертно-криминалистическое управление ГУВД – все-таки не кого-то убили, а самого генерала Филимонова. Хотя, между нами говоря, я считаю, что убийство есть убийство. И на холодном столе морга все равны. Что генерал, что Президент, что дворник…

Впрочем, судя по озабоченным лицам важных шишек, которые продолжали стоять кружком у здания Госдумы, они придерживались другого мнения. Меркулов пошел докладывать генеральному о предварительных итогах следствия. Судя по вытянувшемуся лицу шефа, он остался недоволен. А чего он хотел? Чтобы убийца сидел на месте, поджидая, пока его схватят? Осознал, мол, свою ошибку, и теперь с радостью и с пониманием глубокой вины за содеянное, отдаюсь в руки правосудия. Так, что ли? Нет, хоть он и генеральый прокурор, и давно уже бесконечно далек от оперативной работы, должен знать, что, как бы этого ни хотелось, такие преступления по горячим следам не раскрываются. Просто в силу того, что к ним готовятся очень тщательно…

Да, тщательно… И ежу понятно, что чем тщательнее подготовлено преступление, тем его сложнее раскрыть. Такая вот детсадовская аксиома. Тем не менее раскрывать преступление надо. И у меня большие подозрения, что заниматься этим неблагодарным делом придется не кому иному, как вашему покорному слуге.

Почему неблагодарным? Да просто потому, что…

Меркулов поманил меня пальцем, прервав ход этих безрадостных рассуждений.

– Здравствуйте, Александр Борисович. – Генеральный прокурор смотрел на меня строго, но доброжелательно. Хотя я заметил, что его по-прежнему несколько шокировал мой смокинг.

Что ж, в такой ситуации начальник может, даже должен, проявить доброжелательность. Я вспомнил стеклянные взгляды генерального, когда мы сталкивались в коридорах прокуратуры, его безуспешные попытки вспомнить, кто я такой, и внутренне усмехнулся.

– Александр Борисович, – продолжал он, – это дело поручается вам. Мы надеемся, что…

Продолжать дальше не имеет смысла. Это такая словесная вязь, свойственная большим начальникам, призванная побудить подчиненного к активным действиям и призвать его свернуть горы, чтобы заслужить похвалу вышеуказанного начальника.

Я, конечно, кивнул.

– Так что принимайте дело к своему производству, – закончил генеральный.

Тело генерала Филимонова уже увезли, и присутствующие постепенно расходились. Я глянул на часы – половина одиннадцатого.

– Завтра в девять – у меня, – сказал Меркулов. – Слава, и тебя я тоже попрошу быть.

– Естественно, – ответил Грязнов.

– Чувствую, намечается большое оперативное совещание, – заметил я.

Меркулов кивнул:

– Угадал. И имейте в виду, там будут почти все, кто сегодня был здесь. Так что просьба не опаздывать.

– Форма одежды парадная? – иронично поинтересовался я.

– Можно без смокингов, – нашелся Меркулов.

Когда я вернулся домой, Ирина сидела на кухне и преспокойно попивала чаек. На ее лице блуждала довольная улыбка.

– Ну как концерт? – спросил я.

– Изумительно! – с энтузиазмом ответила она.

Наскоро прожевав бутерброд с сыром, я отправился спать.

Ирина не спросила, как у меня дела. Это, честно говоря, меня несколько задело. Хотя могу ли я от нее требовать искреннего интереса к моим делам? Если вдуматься, что я ей мог рассказать? За столько лет она привыкла к трупам, ограблениям и всякой гадости, в которой копается ее муж.

А я вот никак привыкнуть не могу. Может быть, поэтому я еще не бросил эту собачью работу к чертовой матери?

На следующее утро, ровно в девять, я как штык был в прокуратуре. Вы, наверное, думаете, что, открыв дверь кабинета Меркулова, я застал там весь цвет наших правоохранительных органов? Ничуть не бывало. Меркулов сидел в полном одиночестве и нервно постукивал карандашом о полировку стола.

– Неужели я опоздал! – деланно удивился я. – Что, все уже разошлись?

Меркулов хмуро посмотрел на меня:

– Никого еще нет.

– Подождем?

– Подождем…

Спустя четверть часа я не выдержал:

– Костя, время дорого. Давай начнем без них.

– Как это?! – Меркулов посмотрел на меня будто на святотатца.

– А что? Первый раз, что ли? Я наизусть знаю, что они скажут. Вначале будут минут сорок ужасаться, какой это кошмар – убийство генерала Филимонова. Сетовать на разгул преступности. Потом примут решение создать оперативно-следственную группу. Так?

– Ну, скорее всего, так и будет, – протянул Меркулов.

– Вот. А потом все с облегчением разойдутся. Теперь голова будет болеть у оперативно-следственной группы. Будет кого ругать за волокиту, кому устраивать выволочки, ставить на вид… Правильно?

Меркулов засопел, но согласно кивнул.

– Я могу даже перечислить всех, кто войдет в эту группу, – продолжал я.

– И кто же? – поинтересовался Костя.

– Ты, – ткнул я пальцем в его сторону, – в качестве руководителя группы. Это раз.

– Почему я?

– Потому, – объяснил я, – что никто из наших первачей не рискнет лично возглавить следствие. А вдруг неудача? Прокол? А вдруг то? А вдруг се? Хлопот не оберешься. И за кресло боязно. Они, конечно, возьмут дело под личный контроль – это они любят. С другой стороны, руководителем должен быть не самый последний человек в прокуратуре. Значит, ты.

– Спасибо, – вставил Меркулов.

– Пожалуйста. Далее, я, как следователь, ведущий дело, – это два. Грязнов – три. Пара-тройка подручных от нас и из МУРа – четыре. Ну, может быть, подкинут человечка из ФСБ – это уже пять. Вот и все.

– Как у тебя быстро все получается, – покачал головой Меркулов.

– А чего тут думать? – пожал плечами я. – Через все это мы проходили много раз. Так?

Меркулов неопределенно хмыкнул.

Все получилось в точности так, как я сказал. Приглашенные на совещание явились лишь через полтора часа. Итогом совещания стала организация оперативно-следственной группы во главе с Константином Дмитриевичем Меркуловым.

…Когда все разошлись, мы с Грязновым и Меркуловым остались в кабинете.

– Так, – начал Костя на правах главного, – какие будут соображения?

– Хорошо, что они ушли… – задумчиво произнес я.

– Это единственное твое соображение? – строго спросил Меркулов.

– Пока да. Но через пять минут, когда я сниму с ушей всю ту лапшу, что они мне навешали, возможно, появятся какие-то мысли.

– Ну что ж, подождем. – Меркулов отвернулся от меня и, обратился к Грязнову: – Слава, ты уже решил, кого из твоего ведомства мы введем в состав нашей группы?

– Ну, – начал Грязнов, – во-первых, если ты не возражаешь, я сам войду в нее.

– Можешь быть спокоен. Как-нибудь по блату это устроим, – вмешался я, – конечно, за соответствующее вознаграждение, сам понимаешь…

Они посмотрели на мена как на сумасшедшего.

– А что, Костя, – продолжал дурачиться я, – бутылочка коньяка нам не помешает. А то можно вообще объявить конкурс на места в нашей бригаде. Представляешь, сколько народу набежит?

Меркулов хлопнул ладонью по столу:

– Хватит, Турецкий! Ты создаешь нерабочую обстановку!

– Ага! – обрадовался я. – Может, мне вообще уйти? Я с удовольствием выйду из состава группы. Уступлю, так сказать, место кому-нибудь более перспективному. Кто не мешает работать. Я могу идти?

Меркулов только тяжело вздохнул:

– И как я только тебя терплю столько лет?…

– Ну ладно, братья-кролики, – вступил в разговор Грязнов, – я думаю, двух оперативников из МУРа кроме меня пока хватит, а там посмотрим. Турецкому в подмогу кого-нибудь из следователей надо…

– Вот именно, – пробурчал Меркулов, – и чтобы присматривали за ним. А то он совсем разболтался.

– Есть у меня один многообещающий работник, – отозвался Грязнов. При этом вид у него был хитроватый. Что бы это значило?

– Короче, так, – резюмировал Меркулов, – Турецкий сейчас пойдет в квартиру Филимонова. Саша, посмотри, что там да как. Поговори с его женой. От тебя, Слава, сейчас больше всего зависит скорость, с которой будет работать экспертно-криминалистическое управление. Нажми на них, ладно?

Грязнов кивнул.

Биографическая справка

Родился 14 февраля 1949 года в городе Камышин Волгоградской области. В 1966 году окончил среднюю школу. В том же году поступил в Ставропольское общевойсковое военное училище.

В 1976 году направлен в состав Краснознаменной Кантемировской танковой дивизии. В 1977/78 году заместитель командующего. В 1979 году был направлен в состав контингента советских войск в Афганистане. Имел боевые награды. В 1982 году, в чине генерал-лейтенанта, возглавил 12-ю, а в 1986 – 7-ю армию. С 1989 года выполнял обязанности эксперта при Генеральном штабе. Принимал активное участие в улаживании межнациональных конфликтов: в Таджикистане, Азербайджане, Грузии. Участвовал в военных действиях на территории Чеченской республики. В 1997 году, в чине генерал-полковника, приказом Верховного Главнокомандующего снят со всех должностей с формулировкой «по выслуге лет». С января 1998 года – депутат Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации. В 1998 году организовал общественное движение «Вера и верность». Ведет активную политическую деятельность, выступая с левоцентристских позиций, объявил о своем намерении баллотироваться в 2000 году на пост Президента Российской Федерации.

Имеет большую популярность в армии и среди населения. В социологических опросах уверенно занимает 5 – 6-ю позицию по популярности и 4 – 6-ю как возможный претендент на пост Президента.

Женат, имеет сына. Жена – Надежда Анатольевна, профессор лингвистики Московского университета.

Увлечения – бильярд, водное поло.

Да, Николай Александрович, не придется вам больше шары гонять… И в бассейне не поплавать.

Из Государственной Думы, где для меня подготовили эту справку, я отправился на квартиру Филимонова. Жил он там, где и полагается жить политику высокого ранга, но дистанцирующемуся от правящей верхушки – на Кутузовском проспекте.

Мой «жигуленок» сиротливо приткнулся во дворе огромного сталинского дома среди сверкающих иномарок. Кажется, здесь не было ни одного отечественного автомобиля. Вот она где – принадлежность к классу властей предержащих! А они еще спрашивают, откуда берутся революционеры! Вот так посмотришь на всю эту роскошь, и волей-неволей в голову полезут разные мысли.

Машин было действительно много. Наверняка это соратники по партии приехали проститься со своим лидером. Хотя тело сейчас в морге и патологоанатомы еще не закончили с ним работать.

Я нажал кнопку домофона.

– Кто там? – донеслось из динамика.

– Следователь Генпрокуратуры Турецкий, – ответил я.

После недолгой паузы тот же голос спросил:

– По какому делу?

Интересно. У них что, есть другие поводы для прихода следователя? Хотя кто его знает…

– Я расследую причины вчерашнего убийства.

Опять молчание.

– Зайдите попозже, – наконец услышал я.

Ну ничего себе!

– Послушайте, – я старался говорить как можно спокойнее, – мне надо немедленно поговорить с вдовой генерала Филимонова. От этого зависит скорость, с которой будет проходить расследование этого дела. И я поговорю с ней в любом случае, даже если для того, чтобы открыть эту дверь, мне придется прибегнуть к помощи автогена. Кстати, с кем я говорю?

В динамике замолчали надолго. Я уже было решил, что они действительно не впустят меня (не резать же дверь!), как уже другой голос – низкий и уверенный – ответил:

– Следователь Турецкий?

– Да.

– Проходите.

В замке двери что-то щелкнуло, и я вошел в подъезд.

…Эх, придет ли время, когда и я стану генералом? Наверное, никогда. И никогда не будет у меня такой квартиры, как у покойного генерала Филимонова. Я на жилищные условия не очень жалуюсь, но эта квартира… Я даже приблизительно не мог представить ее размеров. По обе стороны широкого коридора было столько дверей, что не хватило бы пальцев на двух руках сосчитать их. Коридор же плавным полукругом уходил куда-то вдаль. Из комнаты в комнату шастали какие-то люди с озабоченными лицами. Первые несколько минут я не мог отделаться от мысли, что нахожусь скорее в учреждении, чем в квартире.

Наконец ко мне подошел немолодой человек с погонами подполковника.

– Это вы Турецкий? – спросил он безо всякого вступления.

Я кивнул.

– Проходите в гостиную. Надежда Анатольевна там.

И он показал мне, как пройти в гостиную. Замечу, это было не так-то просто.

Гостиная размерами была не меньше баскетбольного поля. Кстати, народу здесь находилось столько, что, если разделиться на две команды, можно было бы и сыграть. Конечно, кабы не печальный повод, собравший здесь их.

По периметру комнаты на диванах, стульях и в креслах сидели печальные женщины. Некоторые плакали. Мужчины, многие из которых были одеты в военную форму, стояли и с безучастным видом смотрели на большой стол посреди комнаты, который готовили для чаепития. Хотя нет, судя по стыдливо прятавшимся в углу бутылкам явно не с безалкогольными напитками, поминки уже почти стартовали. Длинный марафон – похороны, девять дней, сорок, годовщина – еще был впереди, и мужчины, предчувствуя обильные российские поминочные возлияния, индифферентно поглядывали на стол.

На одном из диванов сидела женщина, которая не плакала, не теребила в руках платок. Она только растерянно поглядывала по сторонам, как бы не совсем понимая, что на самом деле здесь происходит. Я сразу определил, что это и есть Надежда Филимонова – жена, а теперь вдова генерала. Уж поверьте, на своем веку я не раз видел и вдов и вдовцов, потерявших самых близких. Вдов, конечно, больше. Как это ни странно, в эти минуты, я имею в виду похороны и поминки, они, случается, хотят скрыть свои настоящие чувства, но это получается плохо. И всегда видно человека, который равнодушен к смерти близкого или даже где-то внутри рад этому. Или который скорбит по-настоящему.

Надежда Филимонова не притворялась. Она не рыдала, не рвала на себе волосы, не голосила, она просто не могла поверить, что ее муж, еще вчера красавец генерал, удачливый политик, лежит на холодном даже в такую жару столе морга, мертвый… Я знал, что ее с утра возили в морг. Причем это было не слишком необходимо, но Филимонова настояла. Может, она хотела лишний раз убедиться, что весь этот кошмар, начавшийся вчера вечером с выстрела из окна гостиницы «Москва», – правда…

Ну что ж, может быть, для меня это даже к лучшему. Есть надежда, что она будет искренне помогать следствию.

Я не спеша подошел к Филимоновой. Она, сразу заметив незнакомого человека, подняла голову и посмотрела на меня. Кажется, даже с какой-то сумасшедшей надеждой.

– Здравствуйте, Надежда Анатольевна. Я следователь Турецкий. Я веду расследование причин убийства вашего мужа…

Конечно, я прибавил несколько ничего не значащих фраз соболезнования.

– Да, – перебила меня она, – я очень рада.

«Рада». Все-таки интеллигентному человеку никогда не изменяет выдержка. А судя по справке, которую я получил, Надежда Анатольевна была типичной интеллигенткой. Кстати, у военных жены редко бывают профессорами МГУ.

– Мне нужно с вами поговорить. Я знаю, сейчас это для вас трудно, но…

– Я все понимаю. И постараюсь помочь вам максимально, – произнесла Филимонова, встала и сделала приглашающий жест по направлению к одной из боковых дверей. Я последовал за ней…

Надя Рождественская с раннего детства не имела никаких проблем – конечно, до определенного времени. Отец, скрипач с мировым именем, привозил из частых заграничных турне вещи и игрушки, которые не могли присниться ее подружкам даже в самых волшебных снах. Мать, известная переводчица, выучила ее нескольким языкам, что в Советском Союзе сразу ставило человека на несколько ступеней выше остальных, безъязыких сограждан. Кроме того, природа не обидела Надю внешностью – прохожие на улице оборачивались, восхищаясь ее золотыми кудрями, огромными глазами василькового цвета, безупречной осанкой и чарующей улыбкой.

Казалось бы, зависть менее удачливых сверстников, перерастающая в тихую ненависть, была Наде обеспечена. Но каким-то чудесным образом ей удавалось ладить со всеми. Даже самое заскорузлое сердце могла размягчить ее улыбка. Кроме того, своими игрушками Надя всегда делилась, ее вещи носили по очереди все подруги, а в школе, во время контрольных по английскому, у нее списывал весь класс. Надя не могла никому отказать в помощи. Это было не в ее характере. Ничего не поделаешь – так ее воспитали родители.