Тень Сохатого
- -
- 100%
- +
Немного помедлив, Турецкий спросил:
– Генрих Игоревич и про слияние нефтяных компаний вам ничего не говорил?
Ляля нахмурилась:
– Ну почему же… Геня не мог об этом не говорить, ведь это была самая крупная его сделка. Это вообще была самая крупная сделка в нашей стране. Но вы знаете, Александр Борисович, я никогда особо не вникала в дела Гени. Даже об этой сделке я больше слышала по телевизору, чем от него самого.
– Он был рад?
– Чему? Сделке?
– Угу.
Ляля кивнула:
– По-моему, да. Это вроде бы было выгодно. И выгодно не только для Генриха, но и для Риневича. Генрих как-то сказал, что это будет самый грандиозный проект с тех пор, как в России открыли первое месторождение нефти. А мой муж никогда не бросает слова на ветер и никогда ничего не говорит ради красного словца. – Ляля чуть наклонилась вперед и спросила хриплым голосом: – Александр Борисович, вы скоро увидитесь с Генрихом?
– Может быть.
Ляля грустно улыбнулась:
– Он не хочет со мной встречаться. Думает, я сильно расстроюсь, когда увижу его в этой… клетке. Передайте ему, пожалуйста, что я его люблю и жду.
– Обязательно передам, – пообещал Турецкий.
Он встал с кресла. Ляля залпом допила джин и поднялась вслед за ним. Прощаясь, Турецкий всучил Боровской свою визитку и сказал:
– Если Генрих Игоревич все-таки захочет с вами встретиться, убедите его, что лучшее в его положении – рассказать всю правду. Другого выхода нет. Кстати, номер вашего домашнего телефона я знаю. А номер своего мобильника вы мне не сообщите? На всякий случай.
– Пожалуйста, – пожала плечами Ляля. – Запоминайте, он легкий. Оператор у меня тот же, что и у вас. И сам номер легко запомнить. Первые три цифры – год рождения Генриха. Четыре другие – дата начала Второй мировой войны.
Ляля продиктовала номер – он и впрямь оказался несложным.
Покидая квартиру, Турецкий сказал:
– Если что – звоните.
Ляля молча кивнула. На том они и распрощались.
7. «Важняк» Гафуров
Пообедать Александр Борисович решил в армянском кафе. Здесь подавали удивительно вкусный шашлык и не заставляли клиентов ждать дольше положенного.
Турецкий уже вонзил зубы в мягкий, сочный кусок мяса, когда за его столик подсел невысокий чернявый мужчина с желтым, вытянутым к середине лицом, придающим ему сходство с грызуном. Это был следователь Генпрокуратуры Эдуард Гафуров.
– Александр Борисович, наше вам с кисточкой! – поприветствовал Гафуров Турецкого, улыбаясь ему во все тридцать два зуба, один из которых был золотым.
– А, привет, – ответил Турецкий, без особого, впрочем, энтузиазма. – Наконец-то ты объявился. Два дня тебя ищу.
Гафуров, продолжая ухмыляться, кивнул:
– Сам ведь знаешь – срочное дело в Питере. Как шашлычок? Не пережарен?
– В самый раз, – ответил Турецкий.
Гафуров повернулся, облокотившись локтем на спинку стула, поискал глазами официанта и, заметив, подал ему знак рукой. Затем снова повернулся к Турецкому:
– Слышал, ты занимаешься Боровским. Как он, не бузит?
– В каком смысле? – сухо спросил Турецкий.
Гафуров пожал плечами:
– Ну знаешь ведь этих олигархов. Чуть что – сразу вопят: «Помогите, обижают, свободу душат!»
– Нет, Боровский не вопит.
К столику подошел официант, принял заказ и удалился. Гафуров положил руки на стол, сложил их замочком и с улыбкой (которую, должно быть, сам он считал обаятельной) спросил:
– Ну так о чем ты хотел меня расспросить?
– Ты уже месяц ведешь дело Боровского, – сказал Александр Борисович, отодвигая блюдо с недоеденным шашлыком (аппетит при виде желтой физиономии Гафурова у него пропал напрочь). – Я ознакомился с материалами, но мне хотелось бы узнать твое личное впечатление. Ну и мнение, конечно.
Гафуров деловито кивнул, затем сделал задумчивое лицо и заговорил таким голосом, каким обычно говорят следователи в телесериалах:
– Ну что я могу тебе сказать, Александр Борисович… Прохвост он, конечно, порядочный. Так сказать, вор в глобальном, вселенском, масштабе. Обворовал в свое время нашу страну на миллиарды долларов да еще имел наглость не платить по счетам. Да он на одних неуплаченных налогах имеет в год столько, сколько какое-нибудь Малибу на всем своем гребаном туризме. Представляешь, о каких суммах идет речь!
Глядя на темные, выпученные, как у рыбы, глаза Гафурова, на его шевелящийся, сухой, вытянутый вперед рот, Турецкий начал злиться.
– Эдуард Маратович, – нетерпеливо перебил он, – ты меня прости, но это все дежурные фразы. Прибереги их для журналистов. Я хочу знать одно: ты лично уверен, что Боровский вор? Или у тебя есть какие-то догадки насчет того, что его дело могло быть… – тут Александр Борисович поморщился, словно у него внезапно заболел зуб, – …черт, как бы это помягче сказать…
– Скажи как есть, – с улыбкой посоветовал Гафуров.
– Сфабриковано, – закончил фразу Турецкий.
Лицо Гафурова исказилось: глаза вылезли из орбит еще на пару миллиметров, сухой рот раскрылся. Он покачал головой и сказал:
– Ну ты даешь, Турецкий. Откуда у тебя такие мысли? Нет, это-то я как раз понимаю. Ты слишком веришь нашей прессе и всяким там нечистым на руку политикам. Но почему ты решил, что…
Подошедший к столику официант поставил перед Гафуровым блюдо с шашлыком и бокал красного сухого вина. Спросил, не надо ли еще чего, получил отрицательный ответ и удалился. Все это время Турецкий сидел молча, сверля глазами желтое лицо Гафурова.
Едва официант ушел, как Гафуров с волчьей жадностью набросился на свой шашлык. Горячий жир полился по его подбородку.
– Обожаю шашлык… – проговорил Гафуров с набитым ртом. – Наверно, это у меня в крови… Ведь мои предки были пастухами… Они, наверно, кроме жареного мяса вообще ничего не…
Но Турецкий не дал ему договорить.
– Эдуард Маратович, я задал вопрос, – сухо напомнил он жующему Гафурову.
Тот кивнул, отложил шашлык, вытер рот салфеткой и вновь воззрился на Александра Борисовича своими выпученными глазами-бусинами.
– Я помню про твой вопрос. Но мне показалось, что я уже на него ответил. Или нет?
– Нет, – покачал головой Турецкий. – Ты меня совсем не слушаешь. Я ведь сказал, что знаком с материалами дела. Мне показалось, что дело это не имеет под собой твердых оснований. Я не говорю, что это так и есть. Но… – Александр Борисович сбился, не находя подходящего слова. Разговор с Гафуровым давался ему нелегко. Он вообще чувствовал себя в присутствии этого желтолицего человека неуютно. И не только сейчас. – Понимаешь, Эдуард Маратович, – вновь заговорил Турецкий, – тема слишком щепетильная. Боровский публично застрелил Риневича, причина нам неизвестна. Но мы знаем, что оба – и жертва, и убийца – были связаны общим бизнесом…
– Не общим, – напомнил Гафуров. – Они только собирались объединить свои компании.
Турецкий нетерпеливо дернул плечом:
– Не важно. У нас есть убийца и жертва, связанные бизнесом. Известно также, что на убийцу уже было заведено уголовное дело по факту экономических преступлений. Как ни крути, а это единственная зацепка во всей этой темной истории. Поэтому мне очень важно знать – уверен ли ты в виновности Боровского. Ведь ты говорил с ним лично, беседовал с его коллегами и так далее.
Гафуров посмотрел на Турецкого с «восточной» печалью во взгляде и вздохнул:
– Ох, Турецкий, вечно ты задаешь лишние вопросы. Пойми же ты, дурья башка, Боровский – акула. А что касается твоих подозрений… – Гафуров нахмурил брови. – Ну вот смотри: допустим, ты загораешь на пляже, так? И вдруг слышишь душераздирающий крик. Ты вскакиваешь, бежишь к морю, но… все уже кончено. На поверхности моря – пятно крови, а все, что ты успел заметить, это мелькнувший в волнах плавник.
– Красиво излагаешь, – с легкой усмешкой заметил Турецкий.
– То есть ты понимаешь, что человека сожрала акула, – продолжил Гафуров, не обращая внимания на сарказм Турецкого. – Но в морду той акуле ты не заглядывал. Ты видел только ее плавник. Проходит время. Ты забрасываешь сеть в том месте, где был съеден человек, и через некоторое время в сеть попадается зубастая тварь. Что ты с ней сделаешь? – И, не дожидаясь ответа Турецкого, Гафуров ответил на свой вопрос сам: – Ты ее прикончишь. При этом ты будешь уверен, что именно эта акула – та, которую ты поймал, – съела человека. Но ты не видел ее морду, ты видел только плавник. Понимаешь, куда я клоню?
– Вполне, – кивнул Турецкий. – Ты хочешь сказать, что не важно, какая акула попалась в твои сети. Важно убить акулу и показать ее труп испуганным и возмущенным туристам. Так?
– Не совсем, – миролюбиво сказал Гафуров. – Но суть ты уловил. Акул много. И благодари Бога, что хотя бы одна из них попалась в твои сети. Твоя задача – не упустить ее, вот и все. А все остальные рассуждения не имеют никакого значения.
Гафуров вновь взялся за свой шашлык. Турецкий подозвал официанта и попросил счет. Гафуров по-прежнему был занят шашлыком. Ел он аппетитно, получая явное и громадное удовольствие от каждого съеденного кусочка. «Прямо как пещерный человек», – подумал Турецкий, с едва заметной усмешкой глядя на Гафурова. Потом произнес сухим, неприязненным голосом:
– Твои рассуждения, Гафуров, хороши с точки зрения рыбака. Но не с точки зрения туристов. Для них, я думаю, главное, чтобы это была Та Самая Акула. Все остальное чушь и демагогия.
– Это твое мнение, – пожал плечами Гафуров. – И, как говорится, мне на него… Ну, ты сам знаешь что.
Официант принес счет. Турецкий бросил на стол несколько измятых купюр, поднялся и сказал:
– Приятного аппетита, рыбачок. И смотри, чтобы твоя акула не сожрала тебя самого.
Затем повернулся и двинулся к выходу. Гафуров проводил его насмешливым, презрительным взглядом.
Глава вторая
«У солдата тяжелая служба…»
1. Проводы восьмидесятых годов
– …Нет, Геня, ты не прав. Любой мужик должен отслужить в армии. Иначе он не мужик, а не пойми что!
Алик Риневич, худой белобрысый парень со стриженными под машинку волосами и пылающими от воодушевления и выпитой водки щеками, говорил громко и взволнованно. Сидящие за столом парни согласно закивали. Все уже были изрядно навеселе. Однако Геня Боровский, высокий и ладный молодой человек с симпатичным лицом и черными, бархатистыми, как у девушки, глазами, был с другом не согласен.
– Почему должен? – с вежливым, сдержанным упрямством спросил он. – Кому должен?
Алик уставился на друга серыми веселыми глазами, затем поскреб рукой в затылке и сказал:
– Ну ты как-то странно ставишь вопрос. Что значит – кому должен? Должен, и все! Наши отцы служили, деды служили. Чем мы хуже?
– Точно! Верно! В натуре, правду говорит! – загудели парни.
Но Геня и на этот раз не согласился.
– А может, мы не хуже, а как раз лучше? – с прежней спокойной невозмутимостью спросил он.
Алик вздохнул:
– Ну ты и зануда, Боровский. Все, не могу больше с тобой спорить. Эй, Жора, давай там, наливай!
Кудрявый, широколицый Жора кивнул и взялся за бутылку. Пока он разливал водку по стаканам, парни вновь весело загалдели. На этот раз они обсуждали двух стройных девчонок в белых платьях, которые прошли мимо кафе «Ягодка», в котором, собственно, и проходило торжество, связанное с проводами Гени и Алика в армию.
Напрягшись от повышенного внимания, которое обратили на них подвыпившие парни, девушки пугливо прибавили шаг. Кто-то засвистел им вслед, кто-то захохотал, кто-то крикнул что-то скабрезное – короче говоря, все были довольны и возбуждены. Один лишь Геня Боровский не разделял всеобщего веселья. Он облокотился об железный облупленный стол, положил щеку на ладонь и задумчиво смотрел вслед девчонкам.
Алик Риневич, заметив, что его друг не веселится, как все, хлопнул его по плечу и весело сказал:
– Не грусти, Горыныч, прорвемся! Вернемся через два года – все телки наши будут!
– До этого еще дожить надо, – равнодушно отозвался Боровский.
– А ты че, помирать, что ли, собрался? Во дает! Слыхали, пацаны, Горыныч помирать собрался! Ну-ка, Жорик, раздай пацанам оружие!
Парни разобрали стаканы с водкой. Алик взял свой стакан, обвел взглядом присутствующих и произнес торжественным, проникновенным голосом:
– Давайте, пацаны, выпьем за дружбу. Все-таки на два года расстаемся, это вам не хухры-мухры.
– Вы там, главное, не ссыте! – посоветовал будущим бойцам кудрявый Жора. – От дедушек не бегайте. А будут обижать – бейте в бубен, и все. Держитесь друг за друга, короче.
– Только особо не борзейте, – присоединился к Жоре еще один советчик. – Дедушки тоже уважения требуют. Жопы, главное, не лижите, и все будет путем.
Алик усмехнулся и поднял стакан:
– Ладно, пацаны, давайте. Спасибо за советы. Не забывайте, короче!
Парни чокнулись и выпили. Закусывали килькой в томатном соусе, квашеной капустой из стеклянной банки и перловым «Завтраком туриста».
– Ну-ка, Геня, сбацай нам че-нибудь душевное, – попросил Алик.
Боровский кивнул, достал из-под стола маленькую желтую гитару, облепленную гэдээровскими наклейками с белокурыми красотками, пристроил ее на коленях, вдарил пальцами по струнам – ритмично и жестко – и запел порывистым, хрипловатым баритоном, подражая Высоцкому:
Я вспоминаю утренний Кабул,Его разрывы и его контрасты.Сквозь дым пожаров говорю я: «Здравствуй!Прости, что на покой твой посягнул!»Афганистан болит в моей душе.Мне слышатся бессонными ночамиСтихи поэтов в скорби и печалиИ выстрелы на дальнем рубеже!Парни слушали песню, сурово сдвинув брови. В этот момент каждый из них видел себя бегущим по афганским пескам с автоматом в руках и секущим душманов короткими, рявкающими очередями.
Наконец Боровский ударил по струнам в последний раз, и песня закончилась.
Некоторое время парни молчали. Потом Алик взъерошил ладонью светлый ежик волос и сказал:
– Давайте, пацаны, выпьем за тех, кто не вернулся из Афгана!
– Давайте! Точняк! Это святое! – загалдели парни, пододвигая Жоре пустые стаканы.
Выпили. Алик вдруг сказал:
– А прикольно было бы в Афган попасть, да, Геня?
Но Боровского, похоже, эта идея не вдохновляла. Он пожал плечами и ответил:
– Не вижу ничего прикольного.
– Да ладно тебе, – весело сказал подвыпивший Алик. – Ты че, не пацан, что ли? Душманов бы мочили!
– За что? – спросил вдруг Генрих.
Риневич удивленно заморгал.
– Как за что?
– Ну так, – ответил Генрих. – За что?
– Ну, за это… как его… – Алик поморщился, припоминая мудреное слово, но так и не вспомнил и обратился за помощью к Жоре: – Слышь, Жор, как это называется, когда черным помогать надо?
– Интернациональный долг, – проговорил Жора.
Алик кивнул и назидательно поднял палец:
– Во, Геня, слышал? Долг! А когда у солдата долг, он не спрашивает за что? Он просто делает, и все. Да и прикольно это. По-пацански!
– Точно! – отозвался полупьяный субтильный паренек, совсем еще мальчишка. – Я вообще считаю, что, пока мужик врага не убил, он не мужик. Ну или хотя бы не ранил.
Генрих посмотрел на мальчишку с сожалением, вздохнул и сказал:
– Дурак ты, Баклан. Тебя бы самого кто-нибудь пришил, посмотрел бы я на твоих родителей.
– Меня-то за что? – удивился мальчишка.
Генрих покосился на Алика Риневича, усмехнулся и сказал:
– А настоящий душман не спрашивает за что. Он «просто делает, и все».
Последнюю фразу Боровский произнес, пародируя голос Риневича. Алику это не понравилось. Он нахмурился и строго сказал:
– Ну, это ты упрощаешь. Мы-то с тобой не душманы. Мы своим угнетенным братьям помогаем. А это святое.
– Точно говорит, – подтвердил рыжеволосый юнец с едва наметившейся курчавой бородкой. – Ты, Геня, утрируешь. А тут нужно различать. Если за правое дело, то и убить можно. Это святое!
– Да че тут святого-то, я никак не пойму?! – взвился Боровский. – Ну убьешь ты его, ну и что? А его кореш тебя порешит. Потом твой кореш порешит его кореша, и так далее, пока все друг друга не перебьют. Кому это надо?
Алик презрительно усмехнулся:
– О, старик, да ты у нас, оказывается, хиппи!
– Точно! – подтвердил рыжий юнец. – Он этот, как его… па-ци-фист.
– Дитя цветов! – вставил свое слово Жора.
– Все пацифисты – гомосеки, – веско изрек субтильный паренек.
Но Генрих не обратил на их оскорбительные слова никакого внимания.
– Нет, пацаны, вы не понимаете, – гнул он свою линию. – Я считаю, что жизнь любого человека – это целая вселенная. Ну вот смотрите: убьют меня, допустим, и что будет? Да ничего больше не будет! Ни вас, ни города этого, ни деревьев, ни телок, ничего! Все! Баста! Пи…ц всему миру! Так если вместе со мной целый мир умирает, так и вместе с этим сраным душманом тоже.
– Ну и хрен с ним! – яростно ответил другу Алик. – Дался тебе его мир!
Однако Боровский не смирился.
– Не, пацаны, – устало сказал он, – я бы никогда не смог живого человека убить. Мне иногда ночью приснится, что я кого-то убил, так я потом в холодном поту просыпаюсь. Уф-ф, думаю, слава богу, что это всего лишь сон.
Алик долго и пристально смотрел на Боровского, словно пытался прочувствовать его точку зрения, потом тряхнул головой и сказал:
– Байда это все, Геня. Придется тебе человека убить – убьешь как миленький. И не поморщишься.
– Нет, – твердо ответил Боровский. – Никогда.
Алик усмехнулся, пожал худыми плечами и философски произнес:
– Посмотрим, старичок, посмотрим.
2. Деды
Служить Алику и Гене довелось на границе с Монголией, неподалеку от населенного пункта со странным нерусским названием «Ташанта».
В первую же ночь Геню разбудили двое старослужащих.
– Слышь, зёма, – обратился к нему один из дедов, юркий, прыщавый парень по кличке Рябой. – Ты у нас новенький, так?
– Ну, – сказал заспанный Геня, протирая пальцами глаза.
– Загну, – с ухмылкой передразнил Рябой. – Раз ты новенький, ты должен пройти боевое крещение. Слыхал о таком?
Боровский никогда не слыхал ни о каком боевом крещении и понятия не имел, что это такое, однако, дабы не ударить в грязь лицом, кивнул и ответил:
– Да, что-то слышал.
Рябой повернулся к своему напарнику и, криво ухмыляясь, сказал:
– Видал, Валек, он уже в курсе. – Затем снова повернулся к Боровскому: – Слушай, зёма, а ты часом не чурка?
– Я? – Боровский удивленно обвел взглядом дедов и растерянно ответил: – Да вроде нет.
– «Вроде», – передразнил Рябой. – А че имя такое тухлое?
– Нормальное, – пожал плечами Боровский. И объяснил: – Это немецкое имя. Был такой писатель Генрих Манн.
– Как сказал? – насторожился Рябой. – Шман?
– Манн, – поправил Боровский. – И еще был Генрих Бёлль.
Прыщавое лицо Рябого вытянулось.
– Вот ни фига себе, зёма, – возмущенно проговорил он. – Ты че, бля, в натуре, матом на деда ругаешься? Валек, слыхал, как он на меня наехал?
– Я не наезжал, – угрюмо ответил Генрих. – Это такая немецкая фамилия – Бёлль.
Тут Валек, хранивший до сих пор молчание, сказал ободряющим голосом:
– Да ты не боись, Бёль. Мы ребята смирные, обижать не станем. Пойдем с нами, мы уже все приготовили для боевого крещения.
Генрих вздохнул и поднялся с кровати.
В туалете было светло, прохладно и грязно. Семеро дедов в майках и штанах смолили сигареты, насмешливо поглядывая на пятерку «духов», жавшуюся в трех шагах от них.
В пятерку, кроме Генриха, входили Алик Риневич и еще три паренька; причем один из этих пареньков – высокий, тонкий, большеглазый – стоял, обхватив себя руками за плечи и гордо подняв голову. Звали этого парня Леня Розен. Всю дорогу до Ташанты он держался от других новобранцев особняком, был задумчив и молчалив.
– Ну че, пацаны, – заговорил Рябой, обращаясь к новобранцам. – Начнем, а?
Деды бросили окурки в унитаз и повернулись к «молодым».
– Так, – сказал Рябой (он явно был в этой компании за лидера), – начнем с… – Он обвел взглядом пугливо жавшихся новобранцев, усмехнулся и указал пальцем на Алика Риневича, – …с тебя, белобрысый. Ну-ка, выйди из коллектива.
Алик послушно сделал шаг вперед.
– Молодец, – кивнул Рябой, повернулся к дедам и спросил: – Кто займется этим?
– Я, – сказал Валек и медленно, враскачку двинулся к Риневичу.
– Повернись спиной, – на ходу скомандовал Валек.
Алик нахмурился. Ему не понравились ни тон деда, ни его приказ. Сердце Алика учащенно забилось, но он сделал над собой усилие и спросил, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно:
– Зачем?
Валек сплюнул на кафельный пол и гортанно проговорил:
– Ну повернись, повернись. Че ты, в натуре, стремаешься? Не съем же я тебя.
Еще секунду Алик стоял в прежней позе, затем, видимо решив пока повиноваться, пожал плечами и повернулся к Вальку спиной.
– Вот так, – одобрил Валек. Он протянул руку, и один из дедов вложил в нее широкий солдатский ремень с сияющей медной пряжкой.
– Теперь снимай трусняк и становись раком, – скомандовал Валек.
– Чего? – не понял Алик.
– Ты че, «молодой», оглох? Снимай, сука, трусы, пока я тебе башку бляхой не разбил!
Алик повернул голову и недоверчиво посмотрел на Валька. Лицо Риневича было бледным, побелевшие губы мелко подрагивали. На какое-то мгновение в серых глазах промелькнул ужас, но Алик вновь взял себя в руки.
– Да вы че, пацаны? – произнес он дрогнувшим (не удалось сдержаться) голосом. – Серьезно, что ли?
Рябой хмыкнул:
– А ты че думал, играем? Не бойся, дух, в дырку жарить не будем. Мы же не педики. Так, поставим пару печатей на батоны, и все. Не помрешь.
Валек понадежнее перехватил конец ремня, угрожающе тряхнул здоровенной медной пряжкой и нетерпеливо приказал:
– Давай уже, дух, не тяни. Снимай трусы. Перед смертью все равно не надышишься.
На этот раз Алик повернулся к Рябому грудью, расправил плечи и тихо, но угрюмо произнес, глядя деду прямо в глаза:
– Не буду.
Рябой, выступивший вперед, криво ухмыльнулся и прищурил водянистые глаза.
– Че ты сказал? – прошепелявил он.
– Я сказал – не буду, – повторил Алик Рябому.
Рябой удивленно выпятил нижнюю губу и кинул дедам через плечо:
– Видали, пацаны, как молодой борзеет. – Затем сказал, понизив голос и обращаясь уже к Алику: – Ну все, дух, молись. Пи…ц тебе пришел.
Рябой угрожающе набычился и двинулся к Алику. Но тут из группы новобранцев выступил Генрих. Он встал между Аликом и Рябым. От неожиданности Рябой остановился.
– А ты чего? – спросил он.
– Ничего, – ответил Генрих. – Тронешь его, получишь по зубам.
Алик положил Генриху руку на плечо и осторожно, но настойчиво отстранил его.
– Я сам разберусь, Геня, – спокойно сказал он. – И не такую шваль дома гасил. Так чего ты там, прыщавый, гнал?
– Это ты меня прыщавым обозвал? – с мягкой, коварной улыбкой осведомился Рябой.
Алик кивнул:
– Тебя, Прыщавый.
Рябой продолжал улыбаться, но его обезображенное язвами лицо налилось кровью и покраснело. Он покосился на дедов и тихо процедил сквозь зубы:
– Белобрысого не трогать. Он – мой.
В это время Валек, стоявший за спиной у Рябого, незаметно намотал конец ремня на кулак и медленно двинулся в обход Алика и Генриха. Остальные деды также рассредоточились, окружая бунтовщиков плотным кольцом.
3. Схватка
И тут Алик вновь почувствовал дикий, животный страх. Он видел, что все деды сжимают в руках солдатские ремни, и знал по рассказам отслуживших друзей, каково это – получить медной пряжкой в висок или в лицо.
Физическая боль ужасала Алика Риневича. У него был низкий болевой порог, он готов был упасть в обморок от простой зубной боли. Но Алик никогда и никому не признавался в этом, чтобы не испортить себе реноме в глазах друзей и приятелей, среди которых он считался отчаянным хулиганом.
Хорошо, конечно, что Геня Боровский здесь. Но что он может, этот пацифист и хлюпик? Алик уважал Боровского и любил его, но это было там, на гражданке. А здесь другие правила и другие законы. Здесь нужно быть жестоким зверем, чтобы выжить, а Геня… Разве Геня способен быть жестоким?
Деды продолжали окружать Алика и Генриха. Сердце Риневича сжалось от ужаса. Будь он не один, а в толпе, он бы не испугался. Риневич не был трусом, но для того, чтобы вести себя мужественно и отчаянно, он должен был чувствовать спиной поддержку. Он должен был чувствовать, что он – член команды, готовой в любой момент прийти ему на помощь, сколь бы малой эта команда не была.
Но сейчас ситуация была иная. Разве можно назвать командой группу перепуганных пацанов, прижавшихся к стене. Да еще этот Геня… Пока он не выступил, был шанс как-то договориться с дедами, получить по заднице, но не упасть при этом лицом в грязь. Но после того как Боровский заслонил его от Рябого, Алик вынужден был принять вызов. Он вынужден был нахамить «дедам»; вынужден, потому что в противном случае он бы уступил роль крутого парня «пацифисту и хлюпику» Боровскому. А этого никак нельзя было допустить.