Встретимся в суде

Первая картина из прошлого СОЮЗ ВЕСЕЛЫХ И НАХОДЧИВЫХ

Ох и снегу же навалило на этот Новый год! Все вокруг бело, все скрипит, как неношеное изделие из кожи. И настающий, 1989 год – такое же изделие, свеженькое, неразношенное. Придется ли оно впору или будет тереть? Огорчит или осчастливит? Тревоги, ожидания, надежды…

Уральцам к снегам и холодам не привыкать. А тем более молодым уральцам. А тем более студентам Уральского политехнического института. Молодость умеет веселиться вопреки всему: погоде, пустому кошельку, надвигающейся сессии… Параллельно праздникам идут зачеты, и строгие преподаватели не делают скидки, как здесь выражаются, «на елочку», но тем не менее студенты откладывают учебники ради того, чтобы устроить недавно разрешенную забаву – КВН. Веселые и находчивые – это ведь точь-в-точь о них сказано! На команды уже разбились, вопросы приготовили, теперь репетируют сценки, смеясь больше, чем потенциальные зрители.

– Я статистику завалю из-за этого кавээна, – сетует хрупкий малорослый парнишка с каштановыми, до плеч, волосами и длинным, как у комара, носом.

В ответ следует новая порция смеха:

– Ну вот, Ипочка в своем репертуаре!

– Кончай прибедняться, Ипа! Когда это ты экзамены заваливал?

– Ипа, не нервируй!

«Ипа» – не уменьшительное от имени Ипполит: будущего химика Райзена родители назвали Артуром. «Ипа» – сокращение слова «ипохондрик». Друзья не вспомнят времени, когда бы Райзен перед сессией не хныкал и не жаловался. Набор жалоб типичный: «Вот, я недоучил, я не сдам, я не был на лекции, я потерял конспект…» Самые страшные новости о кровожадности назначенных экзаменаторов приносил тоже Райзен. Зато не было случая, когда бы он получил на экзамене оценку ниже пятерки! И, между прочим, не жлобится, всегда готов помочь объяснением или подсказкой. Правда, к сожалению, не шпаргалкой: такие зубрилы, как Ипа, шпор не пишут…

Можно было бы предположить, что склонность к мрачному образу мыслей Артур Райзен получил вместе с генами из Германии туманной, откуда некогда приехали его предки, немцы. Можно бы, но никому это не приходит в голову. Национальный состав их компании довольно-таки пестрый, что неудивительно на Урале, но родились и выросли они здесь, в Александрбурге и прилегающих к нему местностях. Подвергались влиянию одного климата, ходили в одни школы по одним улицам… Хотя бы по этой причине национальность человека превращается в ничего не значащую данность. В общении важна не национальность, а личные качества! Если, к примеру, зашла речь о Рубене Айвазове, разве первое пришедшее на ум слово, характеризующее его, будет «армянин»? Нет, таким словом будет его почетное наименование – Кинг. Ярый поклонник арт-рока, в особенности группы «Кинг Кримсон», Рубка и сам неплохой музыкант. В Клубе веселых и находчивых отвечает за звуковое оформление.

– Не волнуйся, Артур, – примирительно мурлычет Марина Криворучко, перекусывая нитку на шитье. Она сидит на школьной пластмассовой парте, которыми оснащены аудитории для проверочных работ, и замшевые туфли-лодочки спадают с ее нервных, подвижных ножек, не достающих до покрытого вспученным линолеумом пола. – Никуда не денется твоя сессия, она же, кстати, и наша. Руслан вчера сказал, что статистика – не профилирующий предмет, профессор Ходин не станет зверствовать.

У Марины в этой компании промежуточный статус. Вроде бы, с одной стороны, свой человек, студентка, а с другой – постоянно соприкасается с враждебным лагерем преподавателей… И пусть мы договорились здесь с национальными корнями не считаться, но виновата, наверное, все же кровь ссыльных поляков, унаследованная по материнской линии уроженкой Нижнего Уральска. Откуда, скажите, как не от ссыльных шляхтичей, у Марины это изящество, эта графская посадка головы, эти крошечные руки и ноги, а главное, эти лесные зеленые глаза? Стоило ей на первом курсе попристальней глянуть своими зеленейшими, как чертово зелье, глазами на молодого профессора Шарова, и профессор замер. Но тут же, как в детской игре, отмер, чтобы начать великолепную осаду той, которая сразу стала для него единственной. А через полгода стала его женой… Разносят злые языки, что, дескать, напрасна была эта осада, сопровождавшаяся букетами, бутылками качественного вина (чтобы раздобыть такое вино в антиалкогольную эпоху, требовался настоящий героизм), а также чтением стихов и едва не серенадами под балконом институтского общежития. Достаточно было бы прямо, с ходу, сделать Марине предложение, и она бы не отказалась. В общежитии-то, в комнате с тремя соседками, канифолиться радости мало, а Руслан, если и не унаследовал от родителей, тоже профессоров, красоту, зато унаследовал огромную профессорскую «хату» в самом центре города, и в наши дни для семейного счастья этот пункт важней. А внешность – это так, на любительницу одноразовых приключений.

Впрочем, разве Руслан Шаров – урод? Нет, этого не скажешь. Самые придирчивые арбитры мужской красоты сойдутся на том, что внешность у него своеобразная. Если уж мы пустились в разговоры о генах (которые, конечно, значат меньше, чем среда и воспитание), в профессоре Шарове невооруженным глазом видна изрядная доля восточной крови… «Резиновый Будда» – так обозвал его за глаза несколько лет спустя Маринин друг, выведя на поверхность то, что она сама долго пыталась и не могла сформулировать. Действительно: овальное плосковатое лицо, непроницаемые узкие глаза, полные губы, всегда готовые сложиться в уклончивую, обаятельную и загадочную полуулыбку. Голый череп блестит, будто его амальгамой намазали: рано обнаружив зарождение лысины, Шаров бреет голову с двадцати семи лет. Прибавьте к описанным чертам наследственную шаровскую склонность к полноте, которая равномерно раздувает тело молодого профессора, делая его гладко-обтекаемым, и получите… Резинового Будду? Или попросту резинового пупса?

Тот, кто в недалеком будущем придумает оба прозвища, сейчас невдалеке от Марины скромно занят рисованием плаката, оповещающего о дате КВН. Остроумца зовут Леня Ефимов, и острый ум его проявляется не только в шутках, но и в профессиональной сфере. Лидер студенческого научного общества, победитель олимпиад. Однажды ему доверили вести занятие у первокурсников, и Леонид Маркович, как почтительно обращались к нему эти неоперившиеся юнцы, показал себя неплохим преподавателем. Но сейчас весь Ленин интеллект куда-то испарился, и он не в состоянии сложить буквы в простую надпись… Леонид знает, что тому причиной: Маринина миниатюрная подвижная ступня, обтянутая не по-зимнему прозрачным чулком, подбрасывающая туфельку. От этой туфельки его колотит лихорадка.

Лихорадка усиливается, когда Марина, обувшись наконец как следует, помогает Артуру облачиться в только что законченный ею костюм под кодовым названием «диполь»: овальный каркас, с одной стороны натянута материя желтая – с другой синяя, с одного конца наклеен бумажный «плюс» – с другой «минус»… Как она ласково, с безотчетной женственностью, натягивает на нелепого Ипу это нелепое сооружение! Как свободно соприкасаются их тела! Леонид чувствует, что у него в самом деле подскочила температура. Если сейчас вдобавок вообразить на месте Райзена законного Марининого супружника Шарова, Леню постигнет разрыв сердца, и медицина его не спасет…

– Привет артистам! Голодные? Садитесь жрать, дети уральских гор!

Восторженные вопли. Валька Баканин вваливается в аудиторию, как Дед Мороз: огромный и праздничный. Где Валька, там всегда праздник: такой же записной шутник, как и Ефимов. Но если шутки Леонида многих задевают, то Баканин острит беззлобно. С ним всегда тепло… Правда, в данный момент от него пышет и жаром, и холодом. Холод он принес на плечах своей оттаивающей от снега куртки, жаром пышет объемистый сверток у него в руках.

– Здравствуй, дедушка Мороз с бородой из ваты! Ты подарки нам принес…

– Все, парни, дальше не надо, – машет рукой Валя. – Знаю я, чем этот детский стишок кончается. Вот и ходи после этого для вас за съестным!

– Дедушка Валя, а с чем подарочки?

– Специально для вас, внучата, есть и с рисом, есть и с курагой.

– Ну-у! А с мясом что, не было?

– Мяса в стране не хватает, вы что, газет не читаете? Вчера отправили на заслуженный отдых последнюю буренку в передовом колхозе «Рассветы Ильича»…

– Хорош привередничать, – подает голос Парамонов. – Ешьте, пока горячие!

Как-то так исторически сложилось, что Бориса Парамонова никто не зовет по имени – исключительно по фамилии. Наверное, потому, что уж очень он звучанию своей фамилии соответствует: основательный, похожий на отменно работающий агрегат. Одним словом, «пароход и человек», как назвал его все тот же Леонид Ефимов. Если Ефимов постоянно стремится к лидерству и обижается, оказываясь на вторых ролях, то Парамонов совершенно не честолюбив. Для вторых ролей он, можно сказать, создан. Вечно на подхвате. Новых идей не рождает, зато любую идею готов развить и довести до совершенства. Преподаватели в кулуарах сулят Парамонову большое будущее: голова, конечно, у него не золотая, зато задница железная. А часто случается, что терпеливой железной задницей люди высиживают себе и должности, и деньги…

Пирожки расхватали мигом, невзирая на начинку. Едят, обжигаясь. На улице холод минус двадцать пять градусов, в желудке горячий пирожок – здорово!

– С Новым годом! – шутливо чокается своим пирожком о Маринин, будто бокалами соприкасаясь, Леня Ефимов. Разваренный рис лезет из надкусанного отверстия.

– С новым счастьем! – поддерживает шутку Марина, и глаза ее становятся такими невыразимо зелеными, что в их глубине тянет заблудиться, как в лесу, полном чудес.

Скоро они перестанут быть студентами. И, разумеется, в самостоятельной жизни их ждет много-много нового счастья…

Москва, 11 марта 2006 года, 19.00.

Валентин Баканин – Эдмонд Дубина

Работа главы концерна «Зевс» иногда затягивалась далеко за полночь, однако в Главное следственное управление ГУВД Баканин явился строго в назначенное время, отбросив все дела. Ему предписано было прибыть «для беседы» к майору юстиции Эдмонду Дубине. Когда Баканину выдавали заранее заказанный пропуск на вахте, он мысленно посочувствовал неведомому майору: если человеку было суждено носить фамилию Дубина, зачем родители усугубили ситуацию именем Эдмонд? Но стоило Баканину очутиться в кабинете, сочувствие растворилось, как ложка сахара в стакане горячего чая, при виде майорской внешности. Фигуру Дубины обозреть не удавалось, потому что больше половины ее скрывал высокий стол, но, судя по узким, наклоненным вперед плечам и длинному худому лицу, он обязан быть тощ и сутул, как полуобгорелая спичка. Лицо майора напоминало выцветшую, вываренную в компоте курагу – своей морщинистостью и своеобразным цветом, заставлявшим заподозрить какую-то нудную хроническую болезнь. Выражение лица тоже вроде бы свидетельствовало о болезни или о затяжном страдании иного рода: тонкие губы, далеко отстоящие от носа, поджаты, глаза, окруженные склеротическими веками, – недовольные, колючие, пронзающие посетителя до костей. Валентин отметил, что майор Дубина напоминает ему какого-то артиста – только вот не успел вспомнить, кого именно…

Не успел, потому что исследование майорской внешности было прервано обрушившейся на Баканина темнотой. Нет, это не значит, что в кабинете погас свет. Темнота оказалась плотной и душной. От нее воняло сырой землей и гнилой картошкой. В конце концов ведь это и был мешок из-под картошки, который неожиданно надел Баканину на голову кто-то, стоявший позади него. Кто-то, кого он, войдя, не заметил.

От неожиданности Валентин рассмеялся. Все происходящее казалось так дико и несообразно, что воспринимать иначе, как чудовищную шутку, он это не мог. Ему никогда не надевали на голову мешков из-под картошки, и он в самом невероятном сне не мог увидеть, что такое случится, и когда это все-таки происходит, и даже не во сне, а наяву, и даже не в компании расходившихся подвыпивших друзей, а в Главном следственном управлении, – как он еще мог реагировать, кроме смеха? Ведь поступить иначе означало бы признать, что такое способно твориться всерьез, твориться с ним. А этого признавать ни в каком случае не стоило, иначе… Иначе черт знает что еще придется допустить!

Вольный смех свободного человека кому-то очень не понравился. Кто-то невнятно матюгнулся, и Баканина повалили на пол ударом в спину. Он даже не вскрикнул, все еще опасаясь признать, что это делают именно с ним, но тело, его крупное сильное тело, выгнулось в попытке подняться. Судя по звуку, открылась дверь кабинета, и сразу несколько рук надавило Валентину на ноги и на плечи. И вовремя – теперь уже Валентин извивался, бился вовсю. Но одолеть сопротивление был не в силах… Кто-то еще, заведя руки Баканина за спину, больно ощелкнул его запястья наручниками, ободрав кожу. Кто-то поспешно начал охлопывать его карманы… «Обыскивают», – понял Валентин и снова успокоился. Не могут они не найти в кармане его депутатское удостоверение! Баканин был депутатом Серпуховского городского совета, поскольку его фирма находилась на территории этого района Подмосковья. Обычно депутатский статус означал для него увеличение повседневных нагрузок, но сейчас должен был означать прекращение этой затянувшейся и совсем не смешной игры.

Вот чужие бесцеремонные пальцы нащупали удостоверение, достали его, но… Баканин даже не понял, раскрыли «корочки» или нет. Кажется, те, кто его схватили, не интересовались, депутат он или не депутат. Они же все о нем знают, если пригласили на беседу… На беседу? Значит, так это у нас теперь называется? Внезапно Валентин вспомнил, кого напомнил ему Эдмонд Дубина. Фамилию этого актера забыл, какая-то прибалтийская, но в фильмах про войну ему часто доставались роли фашистов. А если фильм был из средневековой истории, тогда инквизиторов…

И Валентин не выдержал. Страшная, несправедливая реальность, отрицать которую далее было бы невозможно, захлестнула его, заполнила ему грудь. Он тонул в ней! И, как утопающий, который, выныривая на поверхность, со всасывающим хрипом хватает воздух, Баканин хрипло закричал, давясь гнусным мешком. Он кричал о своих правах, о том, что он депутат Серпуховского горсовета, о том, что он не совершил ничего противозаконного, о том, чтобы немедленно был вызван его адвокат…

И тогда его начали бить. Посыпались по-крысиному злые пинки и толчки. По самым болезненным, беззащитным у человека местам: пояснице, животу, локтям, под колени, по верху груди близ ключиц – мама Вальки Баканина всегда называла это место «душка»… Прикрываться отведенными назад руками Валентин не мог, только скрючивался и сводил бедра, защищая самое сокровенное у мужчины. Но, очевидно, наносить серьезные травмы не входило в планы напавших, и Валентина продолжали изводить болью без крупных повреждений.

Кричал ли он во время побоев? Валентин не может вспомнить, как не может сказать и то, сколько это длилось. Чувство тонущего в нем по-прежнему преобладало, только теперь вода, в которой тонул Валентин, была крутым кипятком. Кажется, он навзрыд хватал ртом воздух через мешковину, разящую картошкой и смертью; кажется, слезы текли у него по лицу – или это был пот? Больше всего он боялся задохнуться, захлебнуться собственными слезами и потом в этом насильственном мешке. Возможно, еще чуть-чуть, и это действительно случилось бы.

Стало легче. Непонятно почему, но стало легче. Вот он уже не валяется на полу, а сидит. Следы прежних побоев горят на его теле, однако новых не прибавляется. Мешок остается на голове, но Валентин как-то приноровился дышать сквозь его дерюжно-земляную вонь. Кажется, он даже сможет вздохнуть…

– Я требую адвоката, – как можно громче и как можно тверже вымолвил Валентин, переведя дыхание.

– Уведите, – услышал он равнодушный голос Эдмонда Дубины.

По Главному следственному управлению Баканина все-таки вели не в мешке, хотя так и не сняли наручников. Мельком он поймал в стеклянной двери, зачерненной придвинувшимся извне вечером, свое отражение: распатланные волосы пучками соломы торчат в разные стороны, на каждой щеке – по красному пятну, курносый нос тоже красный, как земляничина… «Петрушка, – подумал он. Попытался улыбнуться резиновыми чужими губами и ощутил соленый вкус. – Юля точно сказала бы: Петрушка».

Москва, 13 марта 2006 года, 00.32.

Роберт Васильев

– Как давно он пропал? – почесав подбородок с выпуклыми точками пробивающейся щетины, уточнил адвокат Роберт Васильев.

Не подумайте, читатель, что Роберт Васильев предпочитал трехдневную небритость в стиле крутого мачо или пренебрежительно относился к своему внешнему виду. Тридцатидвухлетний адвокат, худощавый и русоволосый, с правильным, хотя и скучноватым, европейским лицом, Роберт никогда не старался выпендриться и предпочитал моде опрятность. Бритье входило в разряд его неизменных гигиенических процедур. Однако сейчас он был небрит в силу чрезвычайных обстоятельств: его буквально выдернули из постели в связи с исчезновением его постоянного клиента, главы концерна «Зевс» Валентина Баканина.

– Теперь уже позавчера, в шесть часов вечера, – взглянув на наручные часики, дисциплинированно ответила Инга Витальевна, секретарша Баканина.

Сухопарая, с гладкими черными волосами, свернутыми на затылке в пронизанный шпильками шиш, и в очках, смахивающих на чеховское пенсне, Инга Витальевна выглядела типичной классной дамой. Валентин Викторович как-то доверительно признался Роберту, что секретаршу свою побаивается за строгость, но ценит за исполнительность и аккуратность. «И за преданность», – следовало добавить сейчас. Обнаружив утром, что начальник не вышел на работу, секретарша за день провела массивный сбор сведений, обзвонив все возможные места его пребывания и всех людей, кто мог о нем что-то знать. Потом методично обзванивала морги, больницы и отделения милиции. В последнюю очередь, когда все остальные возможности были исчерпаны, она позвонила адвокату, который уже видел вторые сны. Вырванный из сновидения Роберт, находясь в состоянии полной дезориентации, дал разрешение приехать к нему сейчас же. Что и исполнила Инга Витальевна, нагрянув на квартиру адвоката Васильева в сопровождении одного из баканинских заместителей, Марка Фурмана.

– Н-да… Но вы же понимаете, что до утра я вряд ли смогу что-либо сделать…

– А если с ним произошло несчастье? – подскочил со стула Марк Фурман. – А если он лежит где-нибудь, истекает кровью, а мы тут будем себе спокойно до утра ждать, да?

Темпераментный толстячок Фурман не в состоянии был усидеть на месте, жестикулировал и всячески выражал готовность к действиям, от которых его периодически удерживали то Инга Витальевна, то Роберт.

– Да погодите вы, Марк! – протянул руку в его сторону адвокат Васильев. – Где мы будем его искать? Не колесить нам, как ненормальным, по всей Москве? Если бы он был ранен или… ну, вы понимаете, самое худшее, об этом знали бы медики или милиционеры. Милиционеры… Н-да…

Сонная действительность обступала Роберта со всех сторон, манила уронить голову на грудь, закрыть глаза и отрешиться от всех забот. Противодействуя сонливости, он встряхнулся, как мокрая собака.

– Милиционеры… Да, а кстати, Инга Витальевна, что вы там говорили насчет милиции? Валентина Викторовича вызывали в следственное управление ГУВД?

– Приглашали, – важно поправила секретарша. – Он же не преступник! Роберт, вы что думаете, я им не звонила? Первым делом позвонила, и мне ответили, что Баканин на беседу не явился. Его там вообще не видели.

– Выходит, он пропал где-то на пути между главным офисом «Зевса» и управлением ГУВД, – подытожил Роберт. – А по какому поводу его туда приглашали? И кто?

– По какому поводу? Сказали, будто бы для беседы, а о чем собирались беседовать, этого он и сам не знал. А что касается человека, к которому ему требовалось явиться… Валентин Викторович называл мне фамилию, но я, к сожалению, не записала.