Выбор оружия

Что"эти", дежурная тоже не знала, но они были, это бесспорно, свои, причастные к городу, которому и она служила на своем ответственном и нелегком посту. И она даже проводила «этих» на этаж, а через полчаса, когда прикатил геологический «уазик», вновь поднялась к ним с молоденькой девчонкой-курьером, сонной и бестолковой, не знающей ничего, кроме того, что ей было велено в бухгалтерии.

А эти двое, похоже, как вошли, так и с места не сдвинулись. Девушка приткнулась в кресле. Прекрасные черные волосы, давно не мытые, тусклые, рассыпались по его спине. Молодой человек прямо, как старик, сидел на стуле, расстегнув ватник и по-стариковски положив на колени руки.

Выпроводив девчонку-курьера, дежурная замешкалась в коридоре у двери и услышала какое-то движение в номере и голос девушки – напряженный, с хрипотцой:

– Вот мы и вернулись… Игорь…

Внизу дежурная еще раз внимательно перечитала заполненные ими анкеты.

Ему было двадцать пять лет. Ей – двадцать три.

В графе «Цель прибытия в город» в обоих листках стояло «Жить».

Дата вселения в гостиницу: 12 сентября 1971 года.

Через двадцать пять лет, во второй половине июля 1996 года, недели через две после того, как старший следователь по особо важным делам при Генпрокуроре России А. Б. Турецкий был отправлен в отпуск, в Шереметьево-2 рейсом из Франкфурта-на-Майне прилетел гражданин США русского происхождения господин Никитин Игорь Константинович (в американском варианте – Гарри К. Никитин), пятидесяти лет, уроженец Ленинграда, инженер-геолог, шеф-менеджер крупнейшей в Южно-Африканской Республике геологоразведочной экспедиции, ведущей поиски меди, никеля и других цветных металлов на обширных площадях к северу от Претории.

Немного выше среднего роста, сухощавый, подтянутый, с жесткими чертами сильно загорелого лица, с платиново-седыми, коротко подстриженными волосами, оттенявшими глубину загара, в легком сером костюме с серебристым галстуком от Кардена или Сен-Лорана, он являл собой примелькавшийся уже на международных линиях Москвы тип преуспевающего и уверенного в себе бизнесмена, кем, по-видимому, и был.

Невозмутимый, холодно-безучастный к царившей в залах прилета суете, он терпеливо дождался запаздывавшего, как почти всегда, багажа, снял с конвейерной ленты объемистый черный чемодан с закругленными углами, «бомбовоз», открыл его и, убедившись, что ничего не украдено (а такое нередко случалось в Шереметьеве-2), направился к стойкам таможенного контроля. Здесь он вновь открыл чемодан, в нем был еще один костюм, темный, несколько рубашек и серый атташе-кейс. В кейсе лежала пачка документов на английском и немецком языках, портативный компьютер, диктофон, наушники и черная плоская коробочка с фирменным знаком «Сони». Предъявленные Никитиным пять тысяч американских долларов, кредитная карточка «Виза», а из драгоценностей – золотое обручальное кольцо с алмазной гранью и швейцарские часы «Мозер» в золотом корпусе и с золотым браслетом – соответствовали записи в таможенной декларации. Убедившись в этом, дежурный вернул приезжему документы.

– Все в порядке. Удачного бизнеса, мистер Никитин.

– Спасибо. У меня бизнес всегда удачный.

Пробравшись сквозь плотную толпу встречающих, Никитин двинулся со своим «бомбовозом» к длинному ряду застекленных клетушек, в которых сидели агенты фирм, предлагающих машины напрокат, но объявление по внутренней трансляции аэровокзала заставило его изменить направление.

«Господина Никитина, прибывшего рейсом из Франкфурта, просят подойти к справочному бюро».

Но возле справочного его никто не ждал.

– Объявление дал какой-то молодой человек минут десять назад, – объяснила ему дежурная в окошечке справочного бюро. – Может быть, он скоро появится. Подождите немного.

Минуты четыре он стоял возле справочного, с недоумением поглядывая по сторонам, затем подхватил чемодан и вернулся к стекляшкам «Рента кар». Ему нужна была машина примерно на месяц, иномарка, новая или почти новая, без водителя, немедленно. Тут ему повезло не сразу. «Москау – Рента кар» могла предложить только «Жигули» и «Волги», в соседней клетушке пообещали иномарку, но лишь завтра утром, только в третьем агентстве – «Рост» – смогли выполнить все его условия.

– Что бы вы хотели: «мерседес», «вольво», «форд-сиера», «джип гранд-чероки»? – уточнил молодой человек, агент фирмы.

– Пожалуй, «форд», – немного подумав, сказал Никитин. – Вы сможете подогнать его сейчас же?

– Как только закончим оформление документов, машина уже будет вас ждать. Ваш паспорт и права, пожалуйста. Будете платить наличными, чеком или кредитной карточкой?

– «Виза» устроит?

– Вполне.

Через четверть часа с формальностями было покончено, агент «Роста» вышел из своей стекляшки и проводил клиента к выходу, предупредительно взяв его чемодан. Но не успел Никитин сделать и двух шагов к поджидающему его темносинему седану «форд-сиера», как на него налетел, едва не сбив с ног, какой-то белобрысый очкарик с дорожной сумкой, опаздывавший, видимо, на самолет, сконфузился и принялся извиняться, прикладывая руку то к своей груди, то к плечу Никитина.

– Ничего страшного, со всяким бывает, – прервал поток его извинений Никитин. Очкарик еще раз попросил прощения и ринулся дальше, в глубь зала.

– Ну чудак! По шее бы ему! Он вас не ушиб? – сочувственно спросил агент «Роста», укладывая чемодан клиента в багажник.

– Все в порядке, – отмахнулся Никитин.

Он молча выслушал объяснения водителя, подогнавшего «форд», который показал, как включается охранная сигнализация, но, когда тот хотел рассказать о назначении кнопок на приборной панели, прервал его:

– Я знаю эту модель.

«Форд» уверенно тронулся с места, однако метров через пятьдесят, на съезде с пандуса аэровокзала, его остановил жезл гаишника. Никитин прижался к бровке, опустил стекло и полез за документами.

– Не нужно документов, – предупредил его движение инспектор ГАИ. – Тут один товарищ хочет с вами поговорить.

Он отошел в сторону, а его место возле водительской двери «форда» занял какой-то человек в штатском.

– У вас ничего не пропало – документы, деньги, что-нибудь из карманов? Я из уголовного розыска, – объяснил он и показал удостоверение.

Никитин похлопал себя по груди и карманам: бумажник был на месте, из карманов вообще пропасть ничего не могло – там были только сигареты, зажигалка и носовой платок.

– Вроде бы все цело. А в чем дело?

– Проверьте еще раз.

Никитин вытащил бумажник, заглянул в него. Подтвердил:

– Все на месте.

– Видите ли, человек, который с вами столкнулся…

– Бывает. Спешил на самолет.

– Из зала прилета не улетают. Нет, этот очкарик – карманный вор, очень ловкий. Мы давно за ним следим. Сегодня вели скрытую видеосъемку. И если бы у вас что-нибудь пропало, мы бы его взяли. Ну ничего. Возьмем. Извините, что задержал. Счастливого пути.

Через час Никитин уже входил в здание старинного особняка на Бульварном кольце, капитально отремонтированное и обустроенное по высшим меркам евростандарта, в нем размещались службы одной из наиболее солидных и влиятельных финансовых структур России – Народного банка. Он назвал свое имя администратору и был незамедлительно принят генеральным директором Народного банка господином Дорофеевым. И хотя в плотном расписании генерального директора эта встреча не была запланирована, а сам господин Дорофеев редко тратил на разрешение самых сложных проблем больше восьми-десяти минут, его конфиденциальная, с глазу на глаз, беседа с Никитиным продолжалась беспрецедентно долго – сорок четыре минуты.

Когда посетитель ушел, Дорофеев вызвал начальника аналитического отдела Бориса Глузмана и начальника службы безопасности Анатолия Андреевича Пономарева, а сам в ожидании их поднялся из-за старинного, тщательно отреставрированного письменного стола с резными панелями и ножками в виде львиных лап, стал ходить по необъятному кабинету. Кроме письменного здесь был и стол для совещаний, за которым могло разместиться не меньше тридцати человек.

Дорофееву около сорока лет, он был невысок, явно склонен к полноте, чего не могли скрыть костюмы от самых лучших портных, сквозь светлые редкие волосы просвечивала близкая уже лысина, добродушное круглое с едва заметными веснушками лицо в минуты глубокой задумчивости становилось безмятежно-рассеянным, и лишь цепкий взгляд и слегка подрагивающие ноздри выдавали напряженную работу мысли.

Когда Глузман и Пономарев появились на пороге его кабинета, Дорофеев вернулся в свое кресло, тоже старинное, с дубовыми резными подлокотниками, и кивнул вошедшим: садитесь. Немного помолчав, обратился к Глузману:

– Тебе, Борис, – все, что есть о никеле. За последние пять-семь лет. Уровень производства, динамика цен, биржевые котировки, основные тенденции на сегодня.

– По России?

– Не только. По всему миру. ЮАР, Канада. Какие там еще страны-производители? Картина должна быть максимально полной.

– Раньше мы никогда не занимались никелем, – напомнил Глузман. – Теперь займемся?

– Может быть. Дело сверхсрочное. Свободен.

Глузман вышел.

– Теперь вам, Анатолий Андреевич. – Дорофеев положил перед начальником службы безопасности визитную карточку недавнего гостя. – В самые ближайшие дни мы должны знать об этом человеке все. Абсолютно все.

– Интересное предложение? – позволил себе полюбопытствовать Пономарев, хотя подобная любознательность в Народном банке не поощрялась.

– Интересное? – переспросил Дорофеев. – Не то слово. Фантастика. Если, конечно, не афера. Но даже если и афера – все равно фантастика.

Дорофеев. Рад познакомиться с вами, господин Никитин. Директор франкфуртского филиала Дойче-банка господин Шпиллер предупредил меня о вашем приезде. Он назвал сумму, которую вы намерены инвестировать в нашу промышленность, и сказал, что эти деньги уже поступили на ваш счет в Дойче-банке. Как я понял, он это сделал по вашей просьбе.

Никитин. Совершенно верно.

Дорофеев. Проходите, пожалуйста. Устраивайтесь поудобней. Что-нибудь выпьете?

Никитин. Спасибо, нет. Я за рулем.

Дорофеев. Может быть, кофе?

Никитин. Ничего не нужно, спасибо. И за то, что послали своих людей встретить меня – тоже спасибо. Правда, мы каким-то образом разминулись.

Дорофеев. Я никого не посылал встречать вас. Непременно послал бы, но я не знал, каким рейсом вы прилетите.

Никитин. А тогда какой же молодой человек… Впрочем, это не важно.

Дорофеев. Итак, слушаю вас. Только, ради Бога, господин Никитин, не курите, если это вас не очень затруднит. У меня больное горло, совершенно не переношу табачного дыма. Как видите, у меня даже пепельницы нет.

Никитин. Извините, не знал. Разумеется, я не буду курить.

Дорофеев. Итак…

Пауза.

Дорофеев. Как прошел перелет? Вы прилетели во Франкфурт из Претории?

Пауза.

Никитин. Нет, на несколько дней залетал в Нью-Йорк, там у меня были кое-какие дела. А оттуда уже – во Франкфурт и в Москву.

Пауза.

Дорофеев. Утомительное путешествие.

Никитин. Не без того.

Пауза.

Дорофеев. Сколько вы не были в России?

Пауза.

Никитин. Около двадцати лет.

Пауза.

Дорофеев. Тогда вы не узнаете свою родину. У нас очень многое изменилось.

Никитин. Но не все.

Долгая пауза.

Дорофеев. Вы сильно загорели. У вас там, в ЮАР, сейчас, наверное, жарко.

Пауза.

Никитин. У нас всегда жарко. Кроме зимы, когда просто тепло.

Очень долгая пауза.

Дорофеев. Сколько лет вы уже в ЮАР?

Никитин. Восемь.

Очень долгая пауза.

Дорофеев. А до этого где работали?

Очень долгая пауза.

Никитин. В Канаде. Пять лет. И пять лет жил в Штатах, в Нью-Йорке. Был безработным, жил на «вэлфэр» – это такое социальное пособие.

Очень долгая пауза.

Дорофеев. Может, все-таки выпьем что-нибудь? Есть прекрасный шотландский виски.

Пауза.

Никитин. Не стоит. Не хочу осложнений с ГАИ.

Пауза.

Дорофеев. У вас какая машина?

Пауза.

Никитин. «Форд-сиера», я взял ее напрокат.

Пауза.

Дорофеев. Лучше бы взяли «БМВ», гаишники такие машины редко останавливают.

Никитин. По-прежнему не любят связываться с иностранцами?

Дорофеев. Скорее – с бандитами. Их сейчас в Москве больше, чем иностранцев. И они почему-то предпочитают именно «БМВ».

Очень долгая пауза.

Никитин. Не знал. А то бы взял «БМВ».

Очень долгая пауза.

Дорофеев. Не буду больше утомлять вас светскими разговорами. Вам нужно отдохнуть с дороги. У нас еще будет время поговорить о делах. Где вы остановились?

Никитин. Пока нигде. Из Шереметьева я приехал сразу сюда. Остановлюсь в «России» или в «Москве».

Дорофеев. Сообщите мне свои координаты, и мы условимся о новой встрече. Вот моя визитная карточка, здесь телефон моего секретариата. А тут вот я пишу мой прямой телефон.

Никитин. Благодарю вас, господин Дорофеев, за то, что приняли меня. Мне было чрезвычайно интересно познакомиться с вами. Всего хорошего.

Дорофеев. До свиданья, господин Никитин.

Стук передвигаемых кресел.

Начальник службы безопасности Народного банка Анатолий Андреевич Пономарев выключил магнитофон и взглянул на часы. Ровно сорок четыре минуты. А текста не больше чем на двадцать минут. Он нахмурился. Что-то тут было не так. Еще раз внимательно прослушал запись, проматывая на скорости паузы. Потом вынул кассету, спрятал ее в карман своей кожаной куртки и вышел из узкого, как пенал, кабинета, находившегося на том же втором этаже, что и приемная генерального директора. Проходя мимо приемной, подергал ручку двери. Заперто. Все правильно, рабочий день кончился час назад. Правда, Дорофеев обычно засиживался часов до десяти, а то и до полуночи, если ему не нужно было присутствовать на какой-нибудь презентации или артистическо-политической тусовке. Но обычно он об этом предупреждал Пономарева, а сегодня уехал, ничего не сказав. Очень странно.

По широкой мраморной лестнице с красной ковровой дорожкой Пономарев спустился вниз, в комнату охраны. На одной из стен находились мониторы видеокамер наружного и внутреннего наблюдения. В креслах, положив ноги на низкий журнальный столик, сидели два молодых охранника, одетые так же, как и все служащие Народного банка – черный костюм, галстук. Они курили и пили пиво из жестяных импортных банок. Обернувшись на легкий стук двери и увидев кряжистую фигуру Пономарева, парни поспешно спрятали банки и сняли ноги с журнального столика.

Начальник службы безопасности молча извлек банки из-под кресел, выбросил их в открытую форточку, предупредив:

– Замечу еще раз: будете на помойках пустые бутылки собирать. И курить «Приму», а не «Мальборо». Что тут у вас?

– Все в порядке, шеф, – заверил один из них. – Все разошлись, только у Глузмана работают. В «Звездные войны», наверное, на своих компьютерах режутся.

Он показал на экран, связанный с камерой, установленной в аналитическом отделе.

– Почему камера в кабинете генерального не работает?

– Наверное, забыл включить, когда уходил. Он же сам ее включает и выключает.

– Он ушел?

– Больше часа назад. Вызвал телохранителя и уехал.

– Куда?

– Ничего не сказал.

– Ладно, пойду гляну, что там. И камеру включу. А насчет предупреждения – повторяться не буду…

Пономарев снял со стены увесистую связку ключей и вновь поднялся на второй этаж. Без труда выбрав из связки нужные ключи, открыл двери приемной и кабинета Дорофеева. За окнами сгущались сумерки, отсвет уходящего дня скрадывали кроны тополей и лип Бульварного кольца, на которое выходили забранные пуленепробиваемыми стеклами окна кабинета генерального директора Народного банка. Пономарев задернул тяжелые гобеленовые гардины и только после этого включил свет.

Внимательно осмотрелся. Стол Дорофеева пуст, ни одной лишней бумажки, лишь большой перекидной блокнот в сафьяновом переплете, на листах которого генеральный директор делал обычно свои заметки. Блокнот был раскрыт на чистой странице, несколько листов из него было вырвано. Пономарев достал из внутреннего кармана ключик, отпер ящики стола, начал просматривать документы, укладывая их на место в том же порядке, в каком они лежали. Ничего похожего на вырванные из блокнота листы не нашел. Запер письменный стол, подошел к книжному стеллажу и нажал скрытую книгами кнопку. Одна из секций стеллажа повернулась, открыв небольшой, вмурованный в стену сейф. Это был личный сейф генерального директора Народного банка, в нем хранились самые конфиденциальные документы о коммерческих операциях банка и контролируемых им акционерных обществ и холдинговых компаний.

Отключил сигнализацию. Набрал шифр. Два поворота ключа. Сейф открылся.

Бразильский револьвер «росси» в кожаной кобуре – личное оружие Дорофеева, которым он никогда не пользовался.

Стопки документов.

Пономарев перебрал их. Листов, вырванных из блокнота, не было и здесь. Закрыв сейф и вернув секцию стеллажа на место, Пономарев задумался. Потом подошел к письменному столу Дорофеева, взял из-под стола плетеную корзину и высыпал ее содержимое на полированную поверхность стола для совещаний. Среди небрежно смятых черновиков лежали мелкие клочки плотной веленовой бумаги. Это было то, что нужно.

Погасив свет в кабинете Дорофеева, включив видеокамеру и заперев двери кабинета и приемной, начальник службы безопасности Народного банка вернул ключи охранникам и заперся в своем кабинете-пенале. Не меньше часа понадобилось ему, чтобы сложить клочки листков один к другому. Это было посложней любого пасьянса, но в конце концов Пономарев с этой работой справился. И хотя некоторые клочки так и не нашли своего места, текст можно было уже прочитать.

Размашистый почерк Дорофеева Пономарев знал хорошо. Другой почерк, убористый, четкий, с чуть отстоящими друг от друга буквами, принадлежал, несомненно, гостю Дорофеева – этому русскому американцу Никитину. Его почерком и была сделана первая запись:

Ни слова о деле. Нас слушают.

Дорофеев. Кто?

Никитин. Не знаю. Говорите что-нибудь.

Дорофеев. Вы уверены?

Никитин. Да.

Записи в блокноте были сделаны не вдоль строк, а наискось, с наклоном в разные стороны, как если бы собеседники по очереди подсовывали блокнот друг другу. Да так оно, видимо, и было.

Дорофеев. Суть вашего дела?

Никитин. Лицензия на разработку Имангды. Месторождение никеля. 120 км от Норильска. Получите для меня.

Дорофеев. Правительство объявит тендер. Конкурс.

Никитин. Конкурентов не будет. Имангда считается бесперспективной.

Дорофеев. А на самом деле?

Никитин. Потом объясню.

Дорофеев. Ваша стартовая цена?

Никитин. 24 млн. долл. Стартовая и конечная.

Дорофеев. Это все?

Никитин. Нет. Акции концерна «Норильский никель». Купите.

Дорофеев. На всю остальную сумму?

Никитин. Да.

Дорофеев. Смысл?

Никитин. Потом продадите. Акции подскочат на два порядка.

Дорофеев. В сто раз?

Никитин. Да.

Дорофеев. Почему?

Никитин. У меня есть информация. Только у меня одного. Во всем мире.

Дорофеев. Какая?

Никитин. Потом объясню.

Дорофеев. Много вопросов.

Никитин. Приезжайте через час в гост. «Космос», отвечу.

Дорофеев. В каком вы номере?

Никитин. Узнаете у портье. Эти записи сожгите.

Пономарев откинулся на спинку черного офисного кресла. Все стало понятно. Если сложить время на эту переписку и разговор – вот они и будут, все сорок четыре минуты. Он нашел и перечитал самое важное место: «Акции подскочат на два порядка». В сто раз. Пономарев уже около пяти лет работал в Народном банке, всех тонкостей финансового бизнеса он, конечно, не знал, но тут и экономистом не нужно быть, чтобы понять, в чем дело. Вкладываешь миллион – получаешь сто миллионов. Вкладываешь сто миллионов – получаешь десять миллиардов. А если это не рубли, а доллары? Десять миллиардов долларов. Ничего себе! Это уже не экономика – астрономия! Дорофеев прав: фантастика. Даже если и афера.

Пономарев вынул из кармана кассету, вставил в магнитофон и наговорил на вторую сторону весь текст – медленно, четко, чтобы не пропало ни одного слова. Потом сгреб в кучку плотные обрывки листков и задумался: что с ними делать? Вернуть на место, в корзину для бумаг? Но для этого нужно снова идти в кабинет Дорофеева, брать в охране ключи, отключать видеокамеру. А если охранники забеспокоятся и прибегут – как объяснить им, что еще ему понадобилось в кабинете генерального директора банка? Да и смысла не было: все равно рано утром придет уборщица и вывалит содержимое корзины в общий мусор. Сжечь? Но бумага плотная, плохо будет гореть, да и запах гари останется. Пономарев нашел оптимальный выход: выбросил клочки в унитаз туалета, находящегося в конце коридора, и спускал воду до тех пор, пока все обрывки не унесло в канализацию. После этого вызвал свою машину, «Вольво-940», и уехал домой.

Только одно не давало ему покоя: как мог Никитин узнать, что кабинет прослушивается? Никаких объяснений Пономарев найти не мог. Он бы еще больше встревожился, если бы узнал, что через полчаса после того, как шофер открыл перед ним заднюю дверцу его служебной «вольво», к подъезду Народного банка подкатил серебристый представительский «мерседес», Дорофеев вышел из него и поспешно, с необычной для его тучной фигуры резвостью поднялся на второй этаж и вошел в свой кабинет. Он забыл выключить видеокамеру, и охранники, привлеченные ярко осветившимся монитором, с недоумением наблюдали за странными действиями генерального директора: не снимая плаща, Дорофеев вывалил содержимое корзины для бумаг на свой стол, какое-то время перебирал бумажный мусор, затем нажал кнопку селектора.

Один из охранников взял трубку:

– Слушаю вас, Илья Наумович.

– Откуда вы знаете, что звоню я?

– Я вижу вас на мониторе.

– После того как я уехал, кто-нибудь заходил ко мне в кабинет?

– Никто не заходил. Только Анатолий Андреевич. Вы забыли включить камеру. Он включил. Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего. Все в порядке.

Экран монитора потемнел – Дорофеев выключил видеокамеру. Он опустился в свое кресло и долго сидел, прикрыв глаза. Лицо у него было безмятежно-рассеянным, лишь слегка подрагивали крылья ноздрей.

Не все было в порядке. Далеко не все.

Все было очень даже не в порядке.

Все.

В первые недели своего вынужденного отпуска Турецкий развил кипучую деятельность: подвешивал кухонные и книжные полки, подгонял оконные рамы, перестилал линолеум в прихожей, шпаклевал щели, красил, подкрашивал, доводил до ума квартиру, недоделок в которой после капитального ремонта было пруд пруди. Обычное дело. Спасибо, что хоть ремонт провели довольно быстро, а то бы мыкаться Турецкому с Ириной и Нинкой по чужим углам неизвестно сколько. Быстрота же ремонта объяснялась очень просто: весь нижний этаж их старого московского дома на Фрунзенской набережной отходил какому-то совместному русско-басурманскому предприятию под офис, их-то деньги и подогрели не слишком поворотливых столичных ремонтников.

Ирина только ахала, когда муж демонстрировал ей, вернувшейся с работы, переложенную кафельную плитку в ванной, перевешенные в удобные места бра, прибитые вешалки и крючочки. Об этом она не могла допроситься его годами.

– Сашка, ты гнусный обманщик! – возмущалась она. – Сколько лет прикидывался неумехой! А ты же, оказывается, все умеешь. Когда захочешь…

– Не все, – вполне серьезно и даже с какой-то тронувшей Ирину грустью ответил он.

– Чего же ты не умеешь?

– Любить тебя. Так, как, наверное, должен.

– Перестань, – смутилась она. – Никому ты ничего не должен. И это ты умеешь… Когда захочешь.

Никогда за все годы семейной жизни Турецкий не проводил столько времени дома. Нинка липла к нему, таскала за ним по квартире щетки и молотки, путалась под ногами, повизгивала от восторга, когда Турецкий устраивал с ней веселую кутерьму. Они вдвоем побывали в старом цирке на Цветном бульваре, в новом – на проспекте Вернадского, в Детском музыкальном театре. Но когда Ирина спрашивала, что они смотрели, Нинка только хлопала ресницами и отвечала:

– А я не помню.

Она, наверное, в самом деле не помнила, ей важно было не то, что происходит на сцене, а совсем другое – что рядом с ней он, отец, папка, и до него в любой момент можно дотронуться, приласкаться, и порыв ее не будет остужен его усталым, равнодушным или раздраженным голосом.