Детство шекспировских героинь / The Childhood of Shakespeare’s Heroines

Пальцы мертвецов

ОФЕЛИЯ

Салли Осевая

ЗОЯ

Сколько детей было у леди Макбет?

БОННИ

Записки из обнесенной рвом усадьбы

МАРИАНА

Затерянный в глубинах моря

МИРАНДА

В пьесе Шекспира пять актов. Здесь пять пьес, объединенных в одну. Размещение рядом и переход одной в другую умножает образы, как в зеркальном лабиринте. Гамлет советовал актерам держать зеркало лицом к природе. «Весь мир – сцена», – говорит Жак. «Глобус» был маленьким миром, где Шекспир расхаживал гоголем и выходил из себя. Он был богом того мира, как Просперо на своем острове или Бог в раю. Все творцы. Все театры – один и тот же театр.

Основное направление попыток человека познать мир, в котором он живет, лежит через сложные взаимоотношения с женщинами, игравшими существенную роль в его жизни. Каждая – отдельная личность, но также, в его разуме, присутствует женское начало, которое он несет в себе, проецируя на нее. Это, конечно, несправедливо. Любовь – всего лишь безумие. Все проекции искажаются. Возлюбленная создана из неопределенности. Каждая – тайна, фрагмент пазла, осколок разбитого зеркала.

Театр – это зеркало, как лицо возлюбленной. Сцена – это магическая иллюзия, в которой сосуществуют все времена и места, которые только можно себе представить, и они ждут, когда их заставят появиться, как по волшебству. Величайший акт любви – обратить внимание. Театр – это место, где мы обращаем внимание на вселенную в миниатюре. Мы смотрим в зеркало, как сквозь тусклое стекло, чтобы увидеть себя.

Каждая из пяти частей этой пьесы – сама по себе пьеса, то есть может играться отдельно. Но все вместе они становятся единой пьесой и должны играться в указанном здесь порядке. Название каждой пьесы имеет важное значение и должно указываться в программке, как часть списка действующих лиц.

Портреты Офелии и Марианы, написанные Джоном Эвереттом Милле можно найти в книге Тимоти Хилтона/Timoty Hilton «Прерафаэлиты (Лондон, Темза и Гудзон/London, Thames and Hudson, 1970, стр. 76 и 64[1].

Салли Осевая умерла в Колумбусе в 1988 г., за неделю до того, как начались репетиции первой постановки этой пьесы.

Если пьеса ставится единым целым, промежутки между частями – составляющая постановки, актрисы, возможно, должны оставаться на сцене, становиться зрительницами в темном, пустом театре, между частями не должно быть пауз, все взаимосвязано, никаких затемнений. Движение спектакля – его неотъемлемая часть.

Пальцы мертвых мужчин

(На пустой сцене ОФЕЛИЯ – с цветами, в порванном платье, очень красивая, похожая на ту, что изображена на картине Джона Эверетта Милле).

ОФЕЛИЯ. Странно все это, совсем не то, чего я ожидала. Ладно, не знаю я, чего ожидала, но точно не этого. И все-таки появляется ощущение, в самом конце, что по-другому быть не могло и все шло именно к этому. Воспоминание. Смерть – это воспоминание. Как о о представлении. Как о завершившемся спектакле. В темном, пустом театре. Знаете, о чем я продолжаю думать? Я продолжаю думать о бедном старом Йорике, это же надо, Йорике и его невероятно тупых и вульгарных шутках. Глупость какая-то. И все-таки, когда я пытаюсь вспоминать свое детство, я просто не могу выбросить его из головы, пьяного, жалкого, старого Йорика, рассказывающего истории. Йорик, наверное, рассказывал самые худшие истории за все время существования института шутов. Одна, я помню, была о человека, заливающего яд в уши другого человека. Я помню, как смотрела на брата короля, Клавдия, видела, что он не смеялся, и гадала, а о чем он думает. Я расскажу вам одну из историй Йорика, если хотите… Они все были ужасно тупыми, но не могу сказать, что они были начисто лишены обаяния. Готовы? Я постараюсь ничего не исказить. Итак… Некий француз приезжает в Уэльс, останавливается в доме, который ошибочно принимает за деревенскую харчевню, и просит приготовить на завтрак яичницу. Но старая женщина, которая проживает в доме, говорит только на валлийском, и не знает, о чем толкует француз. А тому очень хочется есть, потому что всю ночь ехал он под дождем, потерял лошадь и заблудился, он просто жаждет яичницу, и, наконец, в отчаянии от нарастающего голода, начинает иллюстрировать свое желание старой женщине, изображая курицу. Сгибает руки, сует кисти под мышки, подпрыгивает, квохчет, приподнимает и опускает согнутые руки, словно крылья, и в результате старая женщина, которая никогда раньше французов не видела, начинает сомневаться в здравомыслии этого французского джентльмена, а тот, воспринимая ее крайнюю сдержанность за налаживание общения посредством языка жестов, квохчет еще громче, приседает, опускает руки под зад, прикидываясь, будто достает яйцо, и издает особенно громкий крик, после чего радостно протягивает воображаемое яйцо старой женщину. Этого она уже не выдерживает и убегает с громкими криками. Француз не знает, что ему делать, есть хочется безумно, вот и бросается за ней, он вообще привык добиваться своего, продолжая квохтать и махать руками, как крыльями, в надежде, что старая женщина его таки поймет. Крики старой женщины приводят к тому, что селяне отрываются от работы и, увидев, что за ней гонится безумец, набрасывают рыбацкую сеть на бедного французского джентльмена и оттаскивают его, изрыгающего ругательства и проклятья на незнакомом им языке, которые воспринимается как галиматья, в валлийский дурдом, где бедолага и пребывает по сей день. Ничего особенного история из себя не представляет, признаю. И однако не могу забыть ни саму историю, ни шутовскую манеру Йорика рассказывать ее. Я слышала ее столько раз, что она, как множество тривиальных и глупых событий детства, стала казаться чем-то более значимым, чем представлялась поначалу, особенно потому, что, взрослея, я все больше и больше начала чувствовать себя тем самым несчастным французским джентльменом, отчаянно пытаясь донести до других мои потребности, но мой родной язык был им неведом, а потому все, что я говорила или делала истолковывалось неправильно. Мое отождествление с бедным французом теперь практически полное, но только недавно мне пришла в голову мысль, что старый Йорик вновь и вновь рассказывал эту историю по одной простой причине: он тоже отождествлял себя с этим французским джентльменом и выбранная им профессия шута очень напоминала имитацию курицы тем бедолагой. Заточенный в этот нелепый костюм, он не мог выбраться из него, как женщина не могла снять пояс верности. Поэтому, сами видите, у Йорика, француза, пожелавшего съесть на завтрак яичницу, и у меня гораздо больше общего, чем кто-либо мог предположить. Все это приходит ко мне, как фрагменты истины, написанные на мало изученных языках. Вот еще одно воспоминание: мы совсем маленькие, играем в саду под яблоней, Гамлет, Лаэрт и я. Гамлет предлагает, чтобы мы изобразили Адама и Еву в раю. Игры Гамлета, даже тогда, казалось театральными постановками, причем себя он видел режиссером, богом и главным героем. Прежде всего, говорит он, Лаэрт и я должны раздеться догола. У меня есть сомнения, но в конце концов мы всегда делам то, что говорит нам Гамлет. И теперь, говорит Гамлет, Лаэрт – Адам, а Офелия – Ева. Но она – моя сестра, протестует Лаэрт. Так и Ева была сестрой Адама, говорит Гамлет. У них был один отец, так? Ох, вырывается у Лауэрта. Умом он никогда не отличался. А теперь, говорит Гамлет, я – змей, а Лаэрт должен уйти и дать имена каким-нибудь животным. Каким животным, любопытствует Лаэрт. Не могу знать, отвечает Гамлет, пока ты не дашь им имена, и это логично. Лаэрт, надувшись, уходит, чтобы найти животных и дать им имена. Нет у нас в Дании животных, говорит он, дает пинка земле и ударяет пальцы ноги. После ухода Лаэрта Гамлет поворачивается ко мне и говорит: «Привет, Ева. Я – змей». Не нравятся мне змеи, отвечаю я. Но я должен тебе нравится, говорит Гамлет. Я – очень милый змей, и я пришел, чтобы принести тебе знание. «Какое еще знание?» – подозрительно спрашиваю я, и начинаю замерзать, стоя голой в саду. Знание о том, говорит Гамлет, что есть добро, а что – зло. А потом тянет меня к себе, и целует в губы, и его язык проникает в мой рот. «Что это ты делаешь?» – спрашиваю я, отпрянув. Я – змей, говорит он. Змеиные языки так делают всегда. Только не у меня во рту, возражаю я. Расскажи мне о добре и зле. Что ж, начинает он… но прежде чем успел сказать, нас застукал мой отец, и я получила хорошую порку. Гамлет, он отделался словесной поркой от старого короля, которого эта история позабавила. И для моих юных лет это была обычная история: Гамлет навлекал неприятности на других, а сам каким-то образом избегал за это ответственности. Я всегда сожалела, что не добилась от него ответа насчет добра и зла, для меня это был важный вопрос. Моя беда заключалась в том, что, много думая об этом и тому подобном, мысли свои держала при себе, и таким образом способствовала мифу, будто я красивая, но не очень умная. На самом деле я, и есть, и всегда была, слишком интеллектуальная для собственного блага. Мое падение вызвано тем, что я могла думать и думаю более глубоко и эффективно, чем этот бедный, избалованный, не выполнявший своих обязанностей Гамлет, но была по отношению ко мне какая-то слепота, они не могли этого видеть, не хотели видеть, ибо рука об руку с моим умом шло стремление выглядеть в глазах всех хорошей, быть доброй к окружающим, радовать, насколько возможно, моего отца, поддерживать моего брата Лаэрта, который по-своему был еще глупее, что мой дорогой безмозглый отец. Моя трагедия заключалась в том, что я любила этих людей, зная, какие они глупые, и ничего не могла с этим поделать. Я изображала курицу, а они говорили на валлийском. И постепенно я начала сходить с ума. Не было это, пусть так думали многие, результатом убийства моего отца. Нет, нет, такие события просто дают нам повод продемонстрировать собственное безумие, которое давно уже внутри нас. Нет, безумие началось в моем детстве, стало результатом моих попыток разгадать тайну знания древа добра и зла. Я не могла понять, какой в этом смысл. Ибо все вокруг меня казалось жуткой мешаниной отчасти прекрасного и отчасти ужасного. Гамлет был добрым, веселым, невероятно обаятельным, но при этом жестоким, эгоистичным, холодным и полным ненависти. Королева, прекрасная, добрая, нежная заботливая, но при этом была слепой, глуповатой, тщеславной и слабой. Клавдий, честолюбивый обманщик и убийца, был куда умнее других, хорошо образованный, одаренный художник, он мог поговорить о ботанике, указать созвездия или вспомнить имя бедного моряка, которого встречал на улице двенадцатью годами раньше, и спросить его о трех детях и жене со стеклянным глазом. Во многом он был лучшим королем, чем брат, которого он убил. И Гертруду он любил всем сердцем. Он чувствовал, что Гамлет психически болен и очень опасен, и оказался прав и в первом, и во втором. Лаэрт вроде бы любил меня всей душой, но фраза Гамлета о съедении крокодила на моих похоронах, должна признать, была более чем уместна, потому что я уверена, Лаэрт больше любил саму идею, что у него есть сестра, чем конкретно меня. Я точно знаю, что его влечение ко мне было, прежде всего, сексуальным. Он жаждал обладать мною, физически обладать, с того самого дня, как Гамлет определил нас на роли Адама и Евы в райском саду. А еще отец, мой дорогой отец, который часто произносил слова великой мудрости, к сожалению, не слушая, что говорит, который давал дельные советы, перемешанные с абсолютной глупостью, и никогда не мог отличить одно от другого, чью любовь ко мне я находила искренней и берущей за душу, да только в следующий момент это совершенно забывалось в потоке сварливости. Все это беспорядочная смесь противоречий невероятно злила меня и сбивала с толку, я не могла воспринимать их единым целом, и всякий раз, переступая порог комнаты и видя там одного из них, мне приходилось уходить в себя, ждать, чтобы понять, какая личина на них сегодня, тогда как мне более всего хотелось подбежать и обнять, даже Клавдия или старого убитого короля, и сказать, как отчаянно я их любила, и как страстно ненавидела, но смысла в этом не было никакого, они бы не услышали меня, точно так же, как французский куриный язык не доходил до валлийцев. А вот Йорик, однако, Йорик, я каким-то образом чувствовала, это понимал, по крайней мере, часть этого, и меня понимал, во всяком случае, часть меня, и, возможно, много чего еще, но Йорик был всегда пьян, а потом одной темной ночью поднялся на крепостную стену и упал с нее, сломав себе шею и разбив мне сердце. Потому что я, еще ребенок, осталась одна, и не с кем мне было поговорить до конца моей жизни. Думаю, это было одно из проявлений моего безумия, в том раннем возрасте, потому что время от времени я беседовала с Йориком, уже после того, как он отправился в последний полет с южной башни. Он приходил ко мне, и я говорила с ним, хотя не могла понять, что он говорит, потому что создавалось ощущение, что говорит он из-под воды, да еще набив рот сеном. В любом случае, именно воображаемому призраку Йорика я призналась – и только ему – в том, что ношу под сердцем ребенка. В какой-то степени это была вина Йорика, потому что однажды, маленькими детьми, мы подсмотрели, как он энергично совокуплялся с молодой служанкой… Как там ее звали? Гретель?

Это было зрелище, позвольте мне вам сказать, старый Йорик на этой очень молодой девахе с большущими грудями, оба голые, как слизни, он вбивался, вбивался в нее, господи, господи, мы не могли оторвать от них глаз, поначалу, но потом Гамлет повел себя в своем стиле, отвернулся в отвращении, но не я, не я, я наблюдала до самого конца, совершенно зачарованная, пока она не прекратила завывать и взвизгивать, а он застонал, как умирающий жеребец, а потом, потом вытащил из нее свою штуковину, и лежал, тяжело дыша, на боку, тогда как штуковина, штуковина, таинственная ужасная штуковина, лежала мокрая, и сальная, и вялая, как мертвая змея, вся в слизи, такая отвратительная, и все-таки… Девушка лежала голая, как на старинной картине, очень, кстати, красивая, и она коснулась лицом его плача, с такой легкостью и изяществом, словно тщательно репетировала это движение, словно Бог научил ее, как это делается, еще до того, как позволил ей родиться, и я задалась вопросом, а может, я тоже это знаю, может, владею тайным знанием, может, Гамлет также владеет, но своим. Поэтому несколькими годами позже, когда он страдал, страдал, из-за смерти отца, из-за неверности его матери-королевы, из-за предательства его дяди – нового короля, был такой грустный, такой грустный и смятенный, я, проходя мимо его комнаты, однажды ночью, когда не могла уснуть, услышала, что он плачет, плачет, как ребенок, а я никогда не слышала, чтобы он плакал, как бы ему ни было больно, даже когда он сломал руку, или когда умер Йорик, или когда умер его отец, а теперь, спустя месяцы, в своей комнате, он плакал и плакал, словно у него рвалось сердце. Вот и я прокралась в темноту, в его комнате было очень темно и холодно, и я сняла ночную рубашку, и позволила ей упасть на пол, и скользнула в его постель, и он тоже был голый, и такой холодный, и я знала, что нужно делать, как это знала Гретель, та служанка, Бог научил меня этому, но я забыла, пока не возникла необходимость применить это знание, и мы превратись в зверя о двух спинах, Гамлет и я, он безрассудный, я – спокойная, очень спокойная, и призрак старого короля наблюдал за нами из темноты, два его красных глаза светились во мраке, и после этого стал относиться ко мне враждебно, возненавидел меня. А все потому, что я попыталась его пожалеть. Это его чувство вины, его невероятно глупое чувство вины, и его злость на меня, за мое сострадание, а я как раз никакой вины не чувствовала, привели к тому, что сразу я не смогла сказать ему, что ношу его ребенка, а потом, это же надо, он убил моего бедного идиота-отца, и мне не осталось ничего другого, как позволить безумию выплеснуться из меня родниковой струей и утонуть в ней. Ива росла, наклонившись над речкой. На самом деле, думаю, это был пруд, но королева не отличалась точностью в определениях, даже в лучшие свои дни. Вот я и соскользнула с ивы. Почувствовала, как холодная вода поднимается по голеням и бедрам, пронимает, словно змея в мое тело, чтобы поласкать моего ребенка, почувствовала истинное сексуальное наслаждение, и запела, запела, вода поднималась все выше, коснулась моих грудей, плеч, шеи, я затрепетала и ушла под воду, медленно, очень медленно, под холодную воду, а тупая королева наблюдала и ничего не делала. А я погружалась все глубже и глубже, в другую реальность. Знаете, почему бедолага Гамлет так любил актеров? Потому что они создавали альтернативные реальности. Он терпеть не мог реальность, куда его определило время, или случай, или безумное маниакальное божество-драматург. Он был шутом. Куда в большей степени, чем Йорик. С другой стороны, я тоже доиграла свою роль до конца. Я должна впасть в грех или остаться невинной? Это дилемма героини. Но, во мне есть что-то от первого и от второго. Он касался моих грудей. Я думала, что умру от наслаждения, когда он касался моих грудей. Это было так печально, что он не мог оценить всей красоты происходящего. Красотой было все. Вся пьеса, в которой суждено сыграть. Я полагаю, его пьеса была о том, что не хотел он быть в той пьесе. Но у меня была своя пьеса, и она получилось весьма неплохой, если взглянуть шире, чем с точки зрения безумия или усилий божества. Вся прелесть в том, что у тебя есть привилегия сыграть персонажа в одной из мириада взаимосвязанных пьес, составляющих эпический цикл, который и есть божья мегадрама. Надо вжиться в персонаж, которого играешь, но при этом, если вы, как и я, умнее обычного актера, другой частью разума ощущаете не только красоту движения пьесы, в которой играете, но и восхитительную сложность взаимоотношений этой пьесы с множеством других, которые разыгрываются одновременно. Как ужасно это, как запутанно и прекрасно, о чем я говорила призраку Йорика, с которым я и мой мертвый младенец живем вполне счастливо, как зрители в темном зале, где обитают все призраки. И вот она я, вы видите. Немного руты садовой. Немного розмарина. Фиалки вместо мыслей. Смерть – это воспоминание, подобие пустого театра. И здесь, в пруду, я могу видеть их всех, погружающихся в воду, загадочных и прекрасных, я вижу пальцы мертвецов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

О создании этих портретов можно прочитать в пьесе Дона Нигро «И розы, алые, как кровь».