Рыбак на озере тьмы

ТОЛСТОЙ. Ты полюбила этот дом.

ГРАФИНЯ. Я научилась любить то, что от него осталось после того, как из него вынесли все лучшее, чтобы расплатиться по твоим карточным долгам. Приехав туда, я нашла лес сорняков и лабиринт маленьких, сырых комнат. Слуги спали в коридорах. Ты так любил крестьян, что даже не удосужился обустроить им спальни.

ТОЛСТОЙ. Я не знал, что им требовались спальни.

ГРАФИНЯ. Ты думал, им нравится спать на полу. И все было такое грязное. Везде земля. И миллионы мышей. Всю ночь я слышала, как они шуршат в стенах, а мышеловки хлопали по всему дому. Привезти меня в такое место, а потом, в нашу брачную ночь, ожидать, что я разденусь догола и позволю тебе скакать на мне, как обезумевшему бабуину. Кошмар, да и только.

ТОЛСТОЙ. Не помню я никакого кошмара.

ЛЕВ (появляется на сцене, идет к кровати, садится). Соня? Что не так? Иди в постель.

СОНЯ (за сценой). Не хочу спать.

ЛЕВ. Не будем мы спать. Соня? Выйдешь ты, наконец, оттуда?

СОНЯ (появляется, очень нервничает). Но ко мне не приближайся.

ЛЕВ. Бояться тебе нечего.

СОНЯ. Я и не боюсь. Я в ужасе.

ЛЕВ. Это же самое естественное, что только может быть на свете. Физическое проявление любви, которую мы чувствуем друг к дружке. Ты же чувствуешь, так?

СОНЯ. Проблема не в том, что я не чувствую, наоборот, чувствую слишком сильно. И я тревожусь. Если подойду слишком близко к тебе, если решусь на физический контакт, если предстану перед тобой обнаженной, произойдет что-то вроде эмоционального поглощения, ты пожрешь меня, или моя любовь к тебе пожрет меня, и отдавшись тебе, я потеряю тебя навсегда.

ЛЕВ. Как ты можешь меня потерять?

СОНЯ. В страсти человек пропадает. Становится кем-то еще.

ЛЕВ. Что ты знаешь о страсти?

СОНЯ. Я много знаю о страсти, потому что я прочитала твои дневники, и потому что столь долго отчаянно и безнадежно любила тебя, ощущая себя такой несчастной, и потому что так злилась на тебя, и так надеялась, и испытывала такой страх. Боялась, что познав меня в моей наготе, ты уже никогда не будешь любить меня, как, по твоему разумению, любишь теперь. Именно это я почерпнула из твоих дневников. На сексе любовь заканчивается.

ЛЕВ. Любовь не заканчивается никогда.

СОНЯ. Вот это как раз чушь. Любовь всегда заканчивается. Смерть ставит последнюю точку.

ЛЕВ. Нет, если верить в жизнь после смерти.

СОНЯ. Ты в это веришь?

ЛЕВ. Я верю, что вечность внутри каждого.

СОНЯ. Тогда Бог внутри меня, и если Бог – это любовь, и Бог внутри меня, Он умрет вместе со мной, и умрет любовь. Это ужасно, любить смертное существо. Тем не менее, человек любит, не может не любить. Но сам акт любви всегда убивает любовь в другом человеке.

ЛЕВ. Это глупость.

СОНЯ. Не говори мне, что я глупа. Я прочитала твои дневники более внимательно, чем ты сам, и я знаю, что это правда. Вернейший способ убить любовь другого человека – вернуть ее. Вот почему я буду любить тебя вечно, поскольку никогда не будет у меня уверенности, что ты любишь меня.

ЛЕВ. Соня, у тебя одна проблема – ты слишком много думаешь.

СОНЯ. Для женщины?

ЛЕВ. Для десяти человек.

СОНЯ. А ты много не думаешь?

ЛЕВ. Когда совокупляюсь – нет. Собственно, об этом и речь. Физическая любовь соединяет нас в вечном, сакральном процессе жизни. Мы не должны этого бояться. Мы должны принимать и наслаждаться. А теперь иди в постель.

СОНЯ. Ты действительно меня любишь?

ЛЕВ. Я тебя обожаю.

СОНЯ. Да, но ты меня любишь?

ЛЕВ. Да. Я тебя люблю.

СОНЯ. И больше никого не любишь?

ЛЕВ. Бог учит нас любить всех.

СОНЯ. Я не хочу, чтобы ты любил всех. Я хочу, чтобы ты любил только меня.

ЛЕВ. Я люблю остальных, как любят живых существ. Я люблю тебя, как муж любит жену свою. Такой, как ты, в мире больше нет. И никогда не будет.

СОНЯ. Но когда ты овладеешь мною, я стану такой же, как остальные. Ты напишешь обо мне в своем дневнике, а потом забудешь.

ЛЕВ. Почему бы тебе не прийти в постель, а поговорить мы сможем и потом.

СОНЯ. Пообещай, что никогда не будешь испытывать ко мне ненависти.

ЛЕВ. Я никогда не буду испытывать к тебе ненависти.

СОНЯ. Ты клянешься? Я не поверю тебе, пока ты не поклянешься.

ЛЕВ. Я не верю в клятвы, да и в проклятия.

СОНЯ. Значит, ты не клянешься?

ЛЕВ. Я никогда не буду испытывать к тебе ненависти. Я всегда буду тебя любить. Всегда, до самой смерти, и потом тоже. Ты всегда будешь моей женой, и я всегда буду тебя любить, и никто никогда не займет твое место. Ты мне веришь?

СОНЯ. Нет. Ты не поклялся, и я не могу поверить. Какая ужасная брачная ночь.

ЛЕВ. Она еще не закончилась.

(Он целует ее, поцелуй долгий и нежный, они падают на кровать, СОНЯ наверху, потом скатывается и исчезает за кроватью).

ТОЛСТОЙ. Я помню, что наша брачная ночь прошла прекрасно, особенно после того, как тебе удалось немного расслабиться.

ГРАФИНЯ. Я не расслабилась. Просто заснула.

ТОЛСТОЙ. Тогда мы были счастливы, поначалу. Так?

СОНЯ (появляется, в ярости). Я этого не вынесу. Не вынесу.

ЛЕВ. Что? Что теперь не так?

СОНЯ. Куда бы я ни посмотрю, везде она со своим маленьким ублюдком. Моет пол, проветривает наши подушки и одеяла. Я никуда не хожу из страха наткнуться на нее. Я не могу никуда поехать, потому что она всегда стоит на обочине, глядя на меня большими, грустными глазами, прижимая к груди своего уродливого ребенка. Никогда мне так сильно не хотелось убить.

ЛЕВ. Соня, ревность унижает тебя.

СОНЯ. А проститутки – тебя. Но ты к ним бегал.

ЛЕВ. Когда-то. Теперь – нет.

СОНЯ. В моих мыслях бегаешь и теперь. Иногда я так злюсь на тебя, что хочу уничтожить все, сжечь твои дневники, сжечь все, что ты написал. Прошлой ночью мне снилось, что я в саду, полном прекрасных крестьянок, и она приходит в этом сад, с твоим ребенком на руках. И такая ярость к ней наполняет меня, что я выхватываю у нее ребенка и начинаю раздирать на части. Отрываю руки, ноги, наконец, голову. Кричу и кричу в ярости, а мое платье залито кровью. Я постоянно о ней думаю.

ЛЕВ. Это болезнь. Не желаю этого слышать.

СОНЯ. Куда ты собрался?

ЛЕВ. Хочу объехать наши поля.

СОНЯ. Собираешься встретиться с ней, так?

ЛЕВ. Что за глупость.

СОНЯ. Это не глупость. Там ты с ней встречался. Тебе нравилось совокуплять с ней в стоге сена. И не пытайся отрицать. Могу процитировать твои дневники слово в слово.

ЛЕВ. Но теперь я женат. На тебе.

СОНЯ. В твоем дневнике написано, что ты ощущал себя женатым на ней, но ты ее предал и женился на мне. И что удержит тебя от измены мне? Ты пойдешь в поле, и вы будете валяться с ней в сене, как две свиньи. Что ж, иди. Ей это нравится. Мне – нет. Когда ты делаешь это со мной, мне противно. Я нахожу это отвратительным. И я знаю, что при этом ты думаешь о ней.

ЛЕВ. Ни о ком я не думаю.

СОНЯ. Уйди от меня. Не прикасайся ко мне. Ты ужасен.

(Садится за письменный стол, рыдает, положив голову на руки. ЛЕВ смотрит на нее, колеблется, потом поворачивается и уходит).

ГРАФИНЯ. И я была права. Ты хочешь ее. Даже теперь ты хочешь ее.

ТОЛСТОЙ. Соня, она теперь старая женщина.

ГРАФИНЯ. У тебя в голове – нет. В твоих историях она по-прежнему соблазнительная крестьянская девушка с загорелыми ногами. Ты даже не меняешь ей имя. Думаешь, я – дура? Думаешь, я не вижу, что ты до сих пор хочешь ее? (Вытирает глаза и начинает что-то переписывать).

ТОЛСТОЙ. Ты на двадцать лет моложе и по-прежнему красивая. Ей восемьдесят, и у нее нет зубов.

ГРАФИНЯ. Она – женщина в твоем разуме, а я нет.

ТОЛСТОЙ. Нет, ты – женщина, которая всегда кричит на меня. И наступит день, когда я выйду в поле и приставлю револьвер к виску.

ГРАФИНЯ. Подожди. Я принесу патроны.

ТОЛСТОЙ. Да, ты хочешь моей смерти. Тогда я буду полностью принадлежать тебе. Ты такая эгоистка.

ГРАФИНЯ. Это я эгоистка? А кто провел тысячи часов, переписывая «Войну и мир», расшифровывая твои ужасные каракули?

ТОЛСТОЙ. Никто не заставлял тебя это делать.

ГРАФИНЯ. Никто, кроме меня, не способен разобрать твой почерк. Ты пишешь, как курица лапой. Из года в год каждый вечер я переписывала написанное тобой. Чуть не ослепла. Спина согнулась навеки. И едва закончив главу, мне приходилось браться за нее снова, потому что ты правил и правил текст, тысячи и тысячи страниц. И что я за это получила? Ты – великий писатель, гений. Я – всего лишь твоя безумная жена.

ЛЕВ (приносит толстую пачку исписанных и во многих местах перечеркнутых листов). Вот еще одна глава.

СОНЯ. Главы о людях пролетают молнией, а вот исторические и философские отрывки…

ЛЕВ. Что не так с философскими отрывками?

СОНЯ. Читать их все равно, что наблюдать за свертывающейся кровью.

ЛЕВ. Ты думаешь, мой роман скучный?

СОНЯ. Твой роман прекрасный. Я смеюсь и трепещу, когда переписываю его, но это люди, за которых боюсь, надеюсь, что все у них будет хорошо, которых люблю. Когда ты начинаешь проповедовать по части истории, мне приходится щипать себя, чтобы не уснуть. Тебе следует в большей степени сосредоточиться на людях и уделять меньше внимания истории. Люди имеют значение.

ЛЕВ. История имеет значение.

СОНЯ. Люди и есть история. Именно так она пишется. Нас волнует история, потому что волнуют люди. Когда твоя книга втягивает меня в жизни конкретных людей, я абсолютно зачарована, забываю обо всем на свете. Но в ту самую минуту, когда ты вновь начинаешь проповедовать или выдвигать глобальные теории, ты перестаешь быть человеком. Я люблю того мужчину, которые создает столь яркие, живые образы и относится к ним с таким состраданием. Остальное – большой костяной шар абстракций. Этого не любит никто. (Пауза). Тебе сейчас хочется ударить меня?

ЛЕВ. Нет. Возможно, ты права. Но, боюсь, с этим ничего поделать нельзя.

СОНЯ. Разумеется, можно. Почему бы не писать то, что хочется?

ЛЕВ. Именно так. (Поворачивается и уходит).

СОНЯ. Что? Что именно так?

ГРАФИНЯ. У тебя всегда шла война между теплотой, человечностью, состраданием и фатальной тенденцией восхвалять абстракцию, этой холодности в тебе.

ТОЛСТОЙ. Я не холодный. Когда я бывал холодным?

ЛЕВ (возвращается, в шубе и ушанке). Господи, как я замерз.

СОНЯ. Где ты был?

ЛЕВ. Ездил в город.

СОНЯ. Чтобы повидаться с женщиной?

ЛЕВ. Нет. Хотя, да. Но она умерла.

СОНЯ. Теперь ты спишь с мертвыми женщинами?

ЛЕВ. Экономка Бибикова бросилась под поезд.

СОНЯ. Анна?

ЛЕВ. Да, Анна.

СОНЯ. Как ужасно. Почему она это сделала?

ЛЕВ. Потому что Бибиков сошелся со своей прекрасной гувернанткой, этой немкой. Когда Анне стало об этом известно, она пошла на станцию и бросилась под колеса поезда.

СОНЯ. И ты пошел, чтобы посмотреть на нее?

ЛЕВ. Я пошел на осмотр трупа. Ее останки перенесли в какой-то сарай у станции. Она лежала там голой, с размозженным черепом, изувеченным телом. Ужасное зрелище.

СОНЯ. Тогда почему ты туда поехал?

ЛЕВ. Не знаю.

СОНЯ. Ты поедешь, куда угодно, чтобы посмотреть на голую женщину, даже если она побывала под колесами поезда. Это идеальное сочетание всех твоих навязчивостей: страдание и измена, обнаженная женщина, толпа мужчин, глазеющих на нее, ощущающих свое превосходство и возбуждение одновременно. Это твоя идея рая. И, конечно, все это мы прочитаем в твоей следующей книге.

ЛЕВ. Ты меня не знаешь. Совершенно не знаешь.

ГРАФИНЯ. Но это было в твоей следующей книге. (ЛЕВ садится за стол, начинает писать). Ты всегда был людоедом. Все писатели – людоеды.

СОНЯ. Думаю, именно так я и умру. Под колесами поезда.

ЛЕВ. Ты умрешь в собственной постели.

СОНЯ. Только если ты меня там убьешь.

(Уходит. ЛЕВ остается за столом, пишет).

ГРАФИНЯ. Я до сих пор верю, что умру, как Анна Каренина.

ТОЛСТОЙ. Не говори о тех гротескных старых книгах. Теперь мне за них стыдно.

ГРАФИНЯ. Тебе стыдно за «Анна Каренину»? Тебе стыдно за «Войну и мир»? Эти гротескные старые книги обогатили нас.

ТОЛСТОЙ. Именно поэтому я терпеть не могу о них говорить.

ГРАФИНЯ. Ты написал эти гротескные старые книги, прежде чем рехнулся до такой степени, что захотел отказаться от авторских прав и раздать все свои деньги.

ТОЛСТОЙ. Если это мои деньги, я могу поступать с ними, как пожелаю.

ГРАФИНЯ. Это наследство твоих детей.

ТОЛСТОЙ. В этом заключается твоя великая любовь ко мне? В отчаянном желании заполучить мои деньги, когда я умру?

ГРАФИНЯ. Ты хочешь, чтобы твои дети голодали? Стыд и позор.

ТОЛСТОЙ. Я не собираюсь облегчать жизнь моим детям, оставляя им деньги. Незачем мне развращать их души. Лучше подать им добрый пример, раздав все.

ГРАФИНЯ. Если ты лишишь их наследства, они до конца своих дней будут ненавидеть тебя.

ТОЛСТОЙ. Мои дети сами должны найти путь к спасению. Деньги туманят перспективу. И гораздо лучше смотреть на жизнь ясными глазами, без иллюзий.

ГРАФИНЯ. Ты писатель. Вся твоя жизнь сложена из иллюзий.

ТОЛСТОЙ. Когда я писал ради славы и денег, это была иллюзия. Это грех, писать ради денег. Грех. (ЛЕВ перестает писать и охватывает голову руками).

ГРАФИНЯ. А раздавать наследство детей – не грех? Ты не думаешь, что это высшая, самая непристойная форма самовлюбленности?

ТОЛСТОЙ. Ты никогда не понимала меня.

ГРАФИНЯ. Я понимаю, что ты всегда воспринимал семью отвлечением, помехой на твоем глупом пути к тому, что ты называл спасением.

СОНЯ (возвращаясь). Что с тобой? Почему ты рвешь волосы на голове?

ЛЕВ. Соня, я в таком отчаянии.

СОНЯ. Из-за чего? Сдохла еще одна лошадь?

ЛЕВ. Из-за своей жизни. Я спрятал все веревки, чтобы не было искушения повеситься.

СОНЯ. Почему тебе хочется повеситься?

ЛЕВ. Я не охочусь из страха, что суну дуло в рот и нажму на спусковой крючок.

СОНЯ. Лев, да что ты такое говоришь?

ЛЕВ. Я пришел к осознанию, что жизнь бессмысленна.

СОНЯ. Ты хочешь сказать, что понял это только сейчас? Тот еще ты гений. Все это знают. Если у тебя меланхолия, напиши еще один великий скучный роман. Куда потратить деньги, мы найдем.

ЛЕВ. Не помогает. Искусство не помогает. Наука не помогает. Религия не помогает.

СОНЯ. Знаешь, протирать штаны, поскуливая, тоже не помогает. Почему бы тебе не выйти из дома и не посадить картошку? Обычно тебя это бодрит. А если у тебя действительно депрессия, совокупись со мной в гардеробной для постельного белья. Это срабатывает всегда.

ЛЕВ. Совокупиться? Ты думаешь, совокупление все может наладить?

СОНЯ. Для тебя – да. Мне – без разницы.

ЛЕВ. Невысокого ты обо мне мнения.

СОНЯ. Значит, совокупляться ты не хочешь?

ЛЕВ. Нет, хочу. Я лишь оскорблен тем, что ты считаешь меня такой пустышкой.

СОНЯ. Если ты оскорблен, может, обойдемся без совокупления?

ЛЕВ. Давай продолжим дискуссию в гардеробной. (Хватает за руку и уводит со сцены).

ТОЛСТОЙ. И по своему, ты была права. В этом мире мало что имеет значение. Разве что работа и любовь. Они важны всегда. И ответ на это следовало искать в жизни крестьян.

ГРАФИНЯ. Все крестьяне думают, что ты безумен. Посмотрите на барина. Он идет в поле сажать картошку.

ТОЛСТОЙ. Они понимают меня гораздо лучше, чем ты.

ГРАФИНЯ. Они знают, что скирдовать сено забавы ради может только псих. Ты потратил восемь месяцев жизни, чтобы научиться тачать сапоги. Почему, скажи на милость, ты захотел изготовить себе сапоги? Ты даже не смог в них ходить. И добился только одного – отнял хлеб у детей сапожника и загубил свои ноги.

ТОЛСТОЙ. Что не так с моими ногами?

ГРАФИНЯ. Они выглядят, как лапы ящерицы. Когда-то ты был великим писателем. Эгоистичным, невозможным в общении, но ты создавал великие книги и содержал семью. Теперь ты не пишешь ничего, кроме мистической чуши, и хочешь раздать все, чтобы твои дети жили, как крестьяне.