- -
- 100%
- +
Николай задумчиво посмотрел на удаляющийся берег. Так же, как и мичман Менделеев, убравший фотокамеру в футляр. Последние события были настолько беспрецедентны, что фотографирование раненого великого князя или его приватной встречи с микадо выглядело кощунством.
– Володя, закурим? – предложил цесаревич.
– А доктора не будут против? Вам бы поберечься, ваше высочество!
– Мне-то? – усмехнулся Николай, хлопнув себя по забинтованной голове. – Двум смертям не бывать…
– …А одной не миновать, – добавил Менделеев по инерции.
После чего оба переглянулись, и каждый подумал о своем.
6Версий о том, кто и почему стоял за покушением, существовало великое множество. Как и в случае с татуировкой дракона – атрибутом якудза и таинственной встречей с буддийским монахом, на которой никто из любопытствующих не присутствовал, но что-то где-то слышал, в каждом, даже самом обыденном, поступке или произнесенном слове усматривались знаки и предзнаменования.
А одним из первых о причинах чрезвычайного происшествия высказался глава русской экспедиции генерал Барятинский: «По сведениям, добытым на месте и из предварительного следствия, известно, что преступник принадлежит к партии самураев, которые враждебно относятся к иностранцам и озлоблены блестящим приемом, оказанным цесаревичу», – отрапортовал он.
«Покушение произведено близ Киото одним из местных по имени Цуда Санцо», – писали «Санкт-Петербургские ведомости» со ссылкой на срочную телеграмму международного агентства Рейтера.
«Он состоял на полицейской службе и имел целью именно убийство, в чем невозможно усомниться», – спекулировала пресса.
«Санцо, или Сандзо, – сумасшедший, столкнувшийся с жизненными неурядицами и возненавидевший весь мир. А появление заморских гостей стало лишь поводом для приступа бешенства», – еще одна расхожая версия того времени.
Правда, если копнуть чуть глубже, оказывалось, что полицейский по роду службы ежедневно встречался с толпами иностранцев. И если бы испытывал к ним стойкую неприязнь, давно бы уже напал на кого-нибудь. Но почему-то сделал это лишь в отношении российского престолонаследника. Более того, есть свидетельства, что в тот день они пересекались дважды! Почему же тогда Сандзо не совершил задуманное сразу? Говорят, в первый раз побоялся перепутать Николая с кузеном. А почему не бросился именно на Джорджи? Если кто-то из иностранцев и мог нарушить древние традиции самураев, – то как раз он, принц Греческий! Тем не менее злодей решил подождать Николая, отчего-то уверовав в то, что зарубит его со второго раза.
Если копнуть еще глубже, выяснялось, что до службы в полиции Сандзо был солдатом и принимал участие в подавлении Сацумского восстания[4], последнего крупного вооруженного конфликта внутри Японии. Тогда он чувствовал себя героем, а теперь стал обычным городовым и мечтал совершить какой-нибудь выдающийся поступок. Мог бы сделать харакири, или по-иному сеппуку[5], но выбрал нападение на Николая.
По еще одной версии, вождь Сацумского восстания – Сайго Такамори – был для Сандзо не врагом, а кумиром! Подавив восстание, будущий полицейский ощущал себя человеком, предавшим собственные идеалы. Но опять же, для этого есть сеппуку…
Самое же невероятное предположение касалось того, что Такамори все еще жив! В свое время слуги самурая так и не отдали властям его голову, а значит, оставили крохотную надежду на то, что он объявится снова. Более того, ходили слухи, что оппозиционер нашел убежище в далекой холодной России. И вот, после неожиданного решения наследника российского престола приехать в Японию, хотя ни один из его предшественников не начинал правление с путешествия на восток, все звенья цепи как будто сложились. Такамори спал и видел, как бы вернуться. Николай привез его в трюме корабля, куда не осмеливались заглядывать стражи японской границы. По прибытии российская делегация не выказала особенных почестей памятнику солдатам, подавившим Сацумское восстание. А вместо того чтобы посетить Токио, еще и заглянула в родной город Такамори… Все, тайна раскрыта?!
Но зачем тогда Джорджи Греческий прикупил бамбуковую палку, которой позже ударил несостоявшегося убийцу? И откуда буддийский монах знал о том, что она будет сильнее сабли (меча), а после покушения, согласно тому же пророчеству, по указанию Александра III трость засияет блеском драгоценных камней?
Еще одна странность – как мог потомственный самурай, солдат, полицейский, всю жизнь проходивший с оружием и имевший соответствующую подготовку, так нелепо распорядиться шансом расправиться со своей жертвой? И как мог наследник российского престола после двух потенциально смертельных ударов острейшей сабли отделаться лишь царапинами?
Наконец, почему сам Цуда Сандзо так и не объяснил мотивов своего поступка, а когда все же раскрывал рот, шептал нечто невразумительное? К примеру, о Русско-японской войне, до которой было еще как до Китая, или делал другие прогнозы на будущее… Ни одна из названных версий так и не дала этому объяснения! Потому что никаким сумасшедшим и тем более фанатиком-одиночкой Цуда Сандзо не был. А почти за каждым «актом безумия», будь то выстрел Освальда в Джона Кеннеди, нападение Марка Чепмена на Джона Леннона или покушение Фанни Каплан на Ленина, стояли совсем другие люди…
7Решение судьбы загадочного Цуда Сандзо спровоцировало не меньший кризис, чем само покушение. Петербург требовал для него самого сурового наказания. Но председатель Верховного суда Японии, назначенный всего за несколько дней до инцидента, отказался применить смертную казнь. Дошло до того, что один из японских министров предложил убить полицейского без суда и следствия, а затем обставить все как смерть от болезни. Но в результате Цуду приговорили к пожизненной каторге в «японской Сибири» – на малозаселенном тогда острове Хоккайдо, где в сентябре 1891 года, согласно официальной версии, фанатика свела в гроб пневмония…
Но пока еще он мучился только от последствий силового задержания. Урон здоровью оказался достаточным для того, чтобы не привлекаться к самым тяжелым работам. Вместо возведения в глухой тайге дорог и мостов ему доверили плетение корзин. Как и изможденному старику с пустыми, выцветшими глазами, который подсел рядом. Одной ногой тот был уже в могиле – глухой кашель выдавал в нем пациента с чахоткой, или по-иному бугорчаткой, или золотухой[6].
– Надоело плести… – признался Сандзо.
– Радуйся тому, что есть, – буркнул собеседник и закашлялся.
– Эх… – Цуда поморщился и отсел. – Как вообще я могу вам верить?
Старик пожал плечами. И даже это движение отразилось болью на его лице.
– А встречу ли я там, потом, Сайго Такамори?
– Может – да, а может – нет… Все зависит… – Старик не закончил фразу, вновь охваченный приступом кашля.
– Я выполнил свою часть сделки! – Бывший полицейский неожиданно вышел из себя. – А значит, вы обязаны выполнить свою!
Старик лишь кашлял.
– Ладно… Последний вопрос… – Цуда немного успокоился. – Покину ли я пределы Японии, чтобы встретиться с Сайго в русской Сибири или какой-то другой далекой стране, а может, даже на другой планете? Или же останусь в милой сердцу Японии, чтобы каждый день любоваться священным видом на гору Фудзи либо вкушать плоды из моего любимого сада в Оцу?
– Японию будешь видеть каждый день, – буркнул пожилой каторжанин, но в его словах прозвучала зловещая нотка. – Ведь ты окажешься в месте, где обрел свою смерть…
Цуда осекся на полуслове, будто охваченный неким неприятным откровением:
– В тюрьме? На Хоккайдо? На каторге?! – вырвалось у него даже помимо воли.
Потомку самураев, который еще мгновение назад был более чем уверен в себе и сделанном выборе, стало нечем дышать:
– Вы хотите заразить меня чахоткой? И наблюдать за моей долгой и мучительной агонией? – спросил он сдавленным голосом.
Старик не нашелся, что ответить.
– Но почему? Позвольте мне сделать сеппуку, а вы сослужите мне в этом!
– Такую честь еще нужно заслужить…
– А я не заслужил?!
И снова молчание в ответ.
– А что, если я проговорюсь за время долгой и мучительной болезни? Если расскажу всем, что и для кого я сделал?!
– Ты слишком болтлив, это правда… – тяжко вздохнул престарелый корзинщик.
В его дряхлом теле неожиданно пробудились неведомые прежде силы. И в следующую секунду, воспользовавшись приемом из восточных единоборств, старик исполнил роль палача. Так и не предоставив Цуде Сандзо чести совершить ритуальное самоубийство. Погибший упал навзничь, попутно разметав плетеные корзины в разные стороны. И вряд ли даже успел подумать о Такамори, Японии, горе Фудзи и фруктовом саде в Оцу. Они исчезли как сон. А бывшего полицейского отправили на подлинную каторгу, в… отстойник душ[7], где можно провести много больше времени, чем один пожизненный срок!
По официальным данным, Цуда Сандзо скончался на каторге в возрасте 36 лет, всего через пять месяцев после инцидента в Оцу и спустя лишь три дня после того, как заключенный заболел пневмонией.
8Спустя еще пару месяцев таинственного палача отпустили с каторги на все четыре стороны. Он по-прежнему был очень болен и наверняка не успел бы насладиться всеми радостями, какие дарует вольная жизнь. Но, преисполнившись важностью порученной миссии, твердой походкой зашагал прочь от тюремных стен.
В начале следующего года его видели уже в Нагасаки. Здесь незнакомец кашлял уже реже – давал знать о себе мягкий морской воздух. Но это было временное облегчение, необходимое, чтобы завершить дела.
Из Нагасаки он направился в соседнюю деревушку Инаса, живописно нависавшую над заливом Восточно-Китайского моря. В местность, которая давно привлекала внимание русских моряков и мусумэ – японских девушек, служивших им временными женами. Один из офицеров с одной звездой на золотом погоне, выдававшей в нем мичмана российского императорского флота, даже не удивился, когда старик вошел без стука и встал на другом конце комнаты, поправляя маску на лице.
– Что с самураем? – Хозяин дома решил обойтись без прелюдий. – По слухам, занемог из-за пневмонии?
– Меньше верьте слухам. Все уже кончено.
– Он говорил о Такамори, о Японии, о Фудзи?
– Да, – подтвердил гость. – Мечтал о лучшей жизни после смерти и о встрече с Сайго Такамори, разумеется.
– Все мы ищем утешения, даже в самых темных уголках собственной души. Но не всем дано его найти! – Моряк оживился. – Итак, Цуда сделал свое дело, вы – свое. Вопросы остались?
Старик почесал в затылке:
– Это, конечно, не мое дело…
– Конечно, не ваше! – перебил человек в форме, но затем все же дал развить мысль.
– Но… что, если бы Цуда нарушил ваш приказ, размахнулся чуть сильнее и лишил жизни царевича?
– Цесаревича, – поправил русский офицер. – Исключено! Мы провели недели тренировок. Сандзо должен был лишь напугать принца. Оставив рубцы на его черепе и поселив в душе неприязнь к вашему брату, он сделал так, чтобы мы уж точно не проворонили Русско-японской войны спустя тринадцать лет…
– Это я могу понять, – согласился старик. – Но всякое же могло быть…
– Не могло! – отрезал собеседник. – Конечно, партизаны времени попытались вмешаться в ход истории, не без этого. На секундочку, они первыми разыскали этого Цуду и уже потом надоумили нас сделать из него фанатика, мечтающего встретиться с давно уже скончавшимся Такамори, двойным агентом. Сначала он должен был убить Николая, а потом не должен… В результате мы защитили временной континуум, психопат с чистой совестью отправился в отстойник, а вы сослужили нам прекрасную службу, разобравшись с самим Цудой Сандзо!
– Все понятно, Владимир Дмитриевич…
– Теперь ваша семья под надежной и, главное, пожизненной защитой СЭПвВ[8] для всех поколений ваших потомков! А это уже не те копейки, какие выплатило царское правительство двум рикшам, до сих пор уверенным в том, что это они спасли нашего Николая Александровича.
– Спасибо, Владимир Дмитриевич, – проговорил смущенный старик.
– Не за что!
После чего оба обратили взгляды на фотографию над рабочим столом морского офицера. На снимке Владимир Дмитриевич Менделеев, – а это был он, – позировал рядом с отцом, великим ученым Дмитрием Менделеевым.
– Ну, все тогда? – уточнил хозяин дома.
– Да… – как-то невесело протянул гость.
Вместе они вышли в залитый солнцем внутренний дворик. Подойдя к старому клену и на всякий случай осмотревшись по сторонам, японец достал из складок кимоно острый нож – танто, опустился на колени и тяжко вздохнул.
– Там мне будет лучше, чем Сандзо?
– Несомненно…
Сразу после этого самурай совершил сеппуку. А русский офицер сослужил ему службу, срубив заранее приготовленной катаной голову с первого удара.
– Ну, с Богом… – резюмировал он.
Глава 2
Мусумэ
1У самурая нет цели, есть лишь путь, а путь самурая – это стремление к смерти. Губы Владимира беззвучно повторили красивую цитату из Бусидо[9]. Смысл ее был прост: истинный воин должен помнить о смерти каждую минуту, с того момента, как он берет в руки палочки для новогодней трапезы, и до последнего вздоха в конце уходящего года…
Вскоре тело усопшего поглотило море, омывавшее японский остров Кюсю. К роду людскому оно было уже не так благосклонно, как к живописным сопкам на берегу. Тайфуны, прозванные с чьей-то легкой руки камикадзе, дважды разметали в этих местах флот одной из самых больших империй в человеческой истории[10]. А благодаря местной привычке умирать раньше срока море годами скрывало в своих глубинах еще и сотни обезглавленных тел самураев.
Воротившись в Инасу – вполне себе русскую деревню у Нагасаки, мичман Российского императорского флота стремительным шагом приблизился к съемному жилищу, стоившему ему всего двадцать иен. Проследовал через несколько крошечных, аккуратно прибранных комнат. Навстречу метнулась чья-то тень, но сейчас он не желал никого видеть. А добравшись до кабинета, быстро скрылся за массивной дубовой дверью, снятой с военного корабля.
И почти сразу из-за тонкой бамбуковой стенки послышался вкрадчивый женский голос, произнесший с непередаваемым акцентом:
– Володья, ты это?
Но Владимир не ответил. Вместо этого он написал несколько писем, рассовал их по разным конвертам и убрал в стол. Из-за стенки вновь послышался женский голос:
– Володья, я волнуюся! Не хочешь меня смотреть?
Мичман усмехнулся искаженной русской речи и бросил взгляд на серию фотографических портретов, украшавших, словно иконостас, его небольшой письменный стол. С одной из карточек, как уже было замечено, на него смотрел знаменитый родитель, создатель периодической системы химических элементов Дмитрий Менделеев. С другой – миловидная японка, та, что сейчас пыталась прорваться в его кабинет. Наконец, с третьей, самой затертой, – еще одна женщина. Жгучая брюнетка, но не японка. Он всмотрелся в ее лицо и подумал, что она свела с ума многих мужчин.
– Не зря же ее рисовали Репин и Крамской, – произнес он себе под нос.
– Тебя я слышу, – вдруг раздался из-за стены голос. – Ты где?
– Здесь, Такушка, здесь! – Временную жену Менделеева звали Така Хидесима. – Будь покойна, все со мной хорошо!
– Я волнуюся, – призналась японка.
– А я как волнуюся!
Закончив дела, Владимир покинул рабочий кабинет, подхватил миниатюрную Таку на руки, подбросил вверх и закружил в воздухе.
– Нет, нет, нет, – заверещала она. – Нет, Володья, нет!
– Да, да, да! – смеялся он, раскручивая ее еще сильнее. – Да, Така, да!
Кажется, трудности перевода, какие неизменно возникали во взаимоотношениях русского и японки, вызывали у него лишь улыбку. Лицо Менделеева выглядело вполне счастливым. И стоило ему это сокровище всего каких-то сорок иен в месяц. Правда, перед тем как заключить мусумэ в обьятия, офицер аккуратно собрал все бумаги в стол, закрыл ящики на ключ, а потом точно так же запер и кабинет. Доверяй – но проверяй, как говорят в России!
2А что касается незнакомки с картин Крамского и Репина – в свое время она едва не свела молодого человека в могилу… Сын великого химика и подававший большие надежды выпускник Морского кадетского корпуса сватался к Маше и даже получил ее согласие. Молодые люди обручились, что почти неминуемо вело и к скорому заключению брака. Владимир искренне и нежно, как бывает только при самом первом и сильном чувстве, ухаживал за своей зазнобой и связывал с ней всю будущую биографию. Они бродили вдвоем вдоль петербургских рек и каналов, катались на яхте и посещали модные столичные спектакли, не могли наглядеться друг на друга и уже выбирали имена своим детям.
– Первым родится мальчик, и мы назовем его Митей, в честь Дмитрия Ивановича! – засмеялась невеста.
– А если девочка? – спросил Владимир.
– Родится мальчик! – отрезала Маша.
А жених не спорил, ведь он боготворил ее.
Впрочем, с детишками пока не торопились. Перед молодым человеком маячило будущее пусть не великого химика, но хорошая карьера морского офицера. Мария тоже была из достойной семьи, как ни крути, дочь постановщика Александрийского театра. По всему выходило, что это будет долгий счастливый брак и дом – полная чаша. Особенно этого хотел создатель периодической системы элементов. Мало того, что женится сын, так еще и первенец, любимец, тот самый, кто после развода родителей остался с ним и не один год скрашивал существование слегка безумного гения. И однажды у отца вышел с наследником примерно такой разговор.
– Папа, я люблю ее всем сердцем! Но у кого-то могло сложиться впечатление, что ты немного торопишь события и хочешь заключения этого брака даже больше, чем мы с Машенькой…
– Ничего подобного, сын! – вскипел ученый, никогда не отличавшийся сдержанностью.
А когда понемногу успокоился, его глаза вдруг увлажнились. Что-то терзало Дмитрия Ивановича. Собрав разрозненные мысли вместе, он решился продолжить:
– Понимаешь, Володя, природа человека такова, что он всегда ненасытен, всегда хочет большего, – начал он издалека. – Взять меня. Семнадцатый, самый последний ребенок в семье! На свет появился в далеком Тобольске, почти за три тысячи верст отсюда!
И он напомнил краткую предысторию своей жизни, полной испытаний и драматических поворотов. Родился в провинции, где отец руководил гимназией, и семья Менделеевых поначалу занимала видное положение. Однако здоровье батюшки стремительно ухудшалось, он потерял место на службе и к концу жизни почти ослеп. Все тяготы хозяйства и поиск средств для пропитания оравы детей легли на мать. И неизвестно, что было бы, не сжалься над ней брат, поставив женщину управлять семейной стекольной фабрикой. Дела ненадолго пошли в гору. Но уже в тринадцать лет Митя остался без отца. Еще через год дотла сгорела фабрика. А еще через два, едва поступив в педагогический институт в Санкт-Петербурге, юноша стал полным сиротой, лишившись и матери.
– Что из меня могло получиться? Жалкий коллежский регистратор! – произнес он с чувством, напомнив о самом низшем чине тогдашней Табели о рангах.
Но судьба распорядилась иначе. Он с золотой медалью окончил отделение естественных наук педагогического института. В двадцать два стал магистром химии, в двадцать три – приват-доцентом, а в тридцать – профессором уже Императорского Санкт-Петербургского университета. Об этом напомнил ему уже сын.
– Да, да, да, – отмахнулся Менделеев-старший. – Но я хотел сказать о другом…
Из его глаз неожиданно брызнули слезы.
– Батюшка! Что с тобой? – с тревогой спросил Владимир.
– Ничего, – вновь отмахнулся тот, – просто в глаз что-то попало…
– Ладно… Но еще о чем ты хотел рассказать?
– Ой… Не время еще, Володечка, не будем сейчас об этом. Иди с Богом, занимайся! – напутствовал отец, украдкой утирая глаза.
А молодой мичман, выпустившись из Морского корпуса, уже служил во флоте и львиную долю времени проводил на кораблях. Увольнительные на берег, разумеется, тоже случались. Тогда они бродили с Машей по Дворцовой набережной, сворачивали на Зимнюю канавку, шли к Марсову полю и наблюдали грандиозную стройку века на Екатерининском канале, где позже вырастет Спас на крови. Иногда они встречали рассвет на улице, отдавая дань магии белых ночей и гуляя до утра. Но обе семьи, что Юрковских – родителей Машеньки, что Менделеевых, были покойны, зная о чувствах молодых.
Пока в один погожий день Маша не пропустила запланированное свидание. Молодой человек не знал, что и думать. Забеспокоившись, пошел к Юрковским. Однако эти милые люди вдруг ответили ему, что Маша не принимает. А будущий тесть отчего-то прятал глаза и с трудом выдавил из себя даже пару слов. Владимиру так и не сказали, что случилось. А гордая натура вкупе с природной деликатностью не позволили ему потребовать объяснений громким командным голосом.
Вернувшись на службу, он принялся гадать о том, чем мог обидеть свою прекрасную возлюбленную. Как назло, инцидент выпал на дальний поход. Учения следовали одно за одним. И все то время он провел в своего рода мысленной тюрьме, не получая от любимой писем, терзаясь догадками и подозрениями. Пока однажды не узнал от одного из сослуживцев, что единственная и неповторимая ему не верна. Причем об этом знали все – все, кроме него!
– Что? Что ты сказал?! – заорал обычно тихий и деликатный Владимир Менделеев.
Первой мыслью было вызвать наглеца на дуэль. Но двух моряков успели растащить, прежде чем дело успело принять фатальный оборот. Да и «обидчик» признался, что он ни при чем, всего лишь поделился слухами о предстоящей свадьбе, которые и без него циркулировали среди пьяных матросов. Согласно этим сведениям в ближайшее время Машенька выходила замуж совсем за другого человека…
– Что ты сказал?! – во второй раз возопил Владимир.
Он был вне себя от ярости и недоумения. Потребовал объяснений хотя бы от отца, написав злое письмо без привычного «милый папенька» и с ходу спросив, знал ли тот… Выяснилось, что знал, как и все, просто не хотел лишний раз мучить сына.
Такое объяснение не устроило Владимира. Впервые в жизни он проявил жесткость, даже по отношению к начальственному составу на своем корабле. В ультимативной форме настоял на увольнительной в столицу, заявив, что, если его не отпустят, он не знает, что с собой сделает! Окружающие офицеры, наблюдая за состоянием мичмана, поняли, что это не просто слова. И вскоре он сошел на берег.
Тогда-то Менделеев-старший и открыл ему все. Про то, что ветреная невеста не только отменила свадьбу с Володей, но стремительно выскочила за другого. Причем соперником оказался скучный чиновник старше ее на восемнадцать лет! Последнее прозвучало прямо как пощечина. Бравый офицер растерял остатки воли, и по его обветренным щекам щедро покатились слезы. Горевал и отец, переживая все в не меньшей, а, возможно, даже большей степени. Так и проплакали вдвоем ночь напролет, запершись в большой комнате на ключ. А чтобы хоть как-то облегчить душевную муку сына, знаменитый химик, наконец, дорассказал ему и свою собственную историю.
– В ту пору мне было лет четырнадцать-пятнадцать, – начал Менделеев-старший. – Дело было в Тобольске. И однажды в гимназии я познакомился с прекрасной девушкой…
Володя вздрогнул. А говоривший закурил папиросу и мечтательно уставился в потолок:
– Девушку звали Софией, Сонечкой. Мы встретились на уроке танцев. Она была младше меня на пять лет, но намного бойчее и раскрепощеннее. Учитель, не обращая внимания на мое стеснение, поставил нас в пару. Но я так и не решился с ней станцевать. А после всячески избегал, чтобы мой позор остался лишь со мною!
Володя слушал, как отец рассказывал о своей юности, и как будто начал о чем-то догадываться.
– Уже в следующем десятилетии, окончив институт в столице, я встретил там земляков по Тобольску. Из юной барышни Соня превратилась в зрелую красавицу. А еще выяснилось, что она ничего не забыла. Все еще обижалась на меня за детский отказ от танца!
Володя впервые улыбнулся. А Дмитрий Иванович по-отечески потрепал сына по волосам и продолжил:
– Слово за слово. Вспыхнул роман. Все как в лучших французских книжках. Не разлучаясь ни на день, мы провели вместе целое лето. Я даже снял дачу в Петербурге, рядом с этим семейством. Мы обручились, все шло к свадьбе, был назначен день…
– …И она тебя бросила! – впервые подал голос Владимир.
– Увы. – Менделеев-старший принялся накручивать на палец уже собственный непокорный локон.
– Значит, история повторяется… – прошептал мичман одними губами. – От судьбы не уйдешь!
3Результатом любовной драмы младшего Менделеева стала затяжная депрессия. Рассказ отца о том, что его в молодости тоже бросила невеста, терапевтического эффекта не возымел. Напротив, эти слова лишь добавили соли на рану молодого человека. А отец в это время, забросив науку, ломал голову над тем, как помочь сыну.