- -
- 100%
- +
Выходом в те времена часто становились… далекие путешествия. К слову, именно так поступил Александр III, отправив уже своего наследника на восток, где Николай Александрович должен был напрочь забыть о своей возлюбленной, Алисе Гессен-Дармштадтской. Родители цесаревича никак не хотели видеть в ней будущую императрицу. Вследствие чего неопытный в любовных, да и геополитических делах принц оказался на «Памяти Азова», провел почти год в экзотических странах и едва не попрощался с жизнью в Оцу.
А на имя контр-адмирала Басаргина, флагмана отряда кораблей, сопровождавших Николая, рукой известного химика было написано следующее письмо: «Милостивый государь! Узнав, что крейсер «Память Азова», на котором мой сын Владимир служит мичманом, поступает в ваше распоряжение, осмелюсь обратиться к вам как отец. Он мой первенец, и это его первый столь далекий и долгий рейс. Не откажите взглянуть на него глазами родителя и предоставить возможность увидеть чудеса со всего света. Но меж тем и удержите от легкомысленных увлечений, столь опасных для юноши, который почти не покидал дома. Заранее прошу прощения за дерзость. И поверьте, я не боюсь за сына. Но забота о нем при долгой разлуке побудила меня обратиться к вам».
Впрочем, письма Менделеев-старший так и не отправил. Решив не губить карьеру сына своей тревогой. Собирая молодого человека в дальний путь, домашние пожелали Володе удачи и благополучного возвращения, завидуя тому, что он увидит пирамиды, покатается на слонах и станет свидетелем восхода солнца в самой удаленной стране мира. Невесел был только сам мичман. Мысли о предательстве возлюбленной не отпускали его. Вроде бы он даже признавался сослуживцам, что желает повеситься!
Правда, уже через несколько дней после начала плавания, буквально по щелчку, его настроение вдруг поменялось. Совпало это с одним неприятным, если не сказать роковым, событием. С борта «Память Азова» Володя исправно писал отцу, и тот случай также нашел отражение в переписке: «Милый папа! У нас уже приключилось множество обстоятельств, но пока я не успевал ничего отправить. Намедни были похороны одного обер-офицера. Несчастный упал с реи на палубу и, вероятно, разбился в лепешку…»
Сразу после этого Владимир стал вдруг завсегдатаем офицерской компании, а в какой-то момент – и доверенным лицом будущего императора! В отличие от взбалмошного Георга Греческого более тонкий и рассудительный Менделеев больше соответствовал спокойному нраву наследного принца. Начав с обсуждения ветреных барышень, Володя и Ники принялись говорить на самые разные темы.
– Мне курс химии читал Николай Николаевич Бекетов, – заметил цесаревич.
– А мне – Маргарита Ивановна… Шучу! Папенька, Дмитрий Иванович Менделеев, прочел мне первый курс.
– Батюшку вашего всякий знает, – улыбнулся великий князь.
– И вашего тоже! – пошутил в ответ мичман.
Когда отсмеялись, Николай припомнил и эксперименты Менделеева-старшего по созданию бездымного пороха, и прежние опыты со спиртом[11]:
– Я слышал, вместо обычной сушки он использует для обезвоживания пироксилина – вино!
– Так выпьем же за это! – влез в разговор нетрезвый принц Греческий.
– Даешь по чарке хлебного вина[12]! – поддержали остальные. – Положим здоровье ради науки!
На радостях офицеры стали орать во все горло, биться на кулачках, а осушенные чарки разбивать об пол. Не удержался и скромный до того Володя:
– Это что же получается? Пол-литра? Вдребезги? Да я тебя щас! – вдруг процитировал он реплику из культовой комедии «Операция Ы и другие приключения Шурика».
Все опять засмеялись. Хотя впору было задуматься, почему отдельные фразы Владимира Менделеева, который по официальным данным родился в 1865 году, а скончался в 1898-м, выдавали в нем человека не из своего времени…
Примерно посередине пути, в Индии, «Память Азова» при странных обстоятельствах покинул родной брат цесаревича, Георгий Александрович. По слухам – провел ночь на палубе, где простудился и заработал себе туберкулез. Также поговаривали, что кто-то в шуточной борьбе сильно швырнул его спиной об пол. Начавшуюся болезнь будут лечить еще восемь лет, но безуспешно.
А пока еще один Георг, Греческий, активно предавался возлияниям, вниманием будущего императора всецело завладел Менделеев. Именно он надоумил престолонаследника посетить японского отшельника, о котором говорили, что тот способен видеть будущее. Оставалось только придумать, как отвадить от похода к монаху непредсказуемого грека. Снова вспомнив о спиртовых опытах отца и за разговором об отличиях японских гейш от мусумэ, Володя хорошенько напоил неудобного попутчика. Из-за чего Джорджи просто не сумел вовремя встать. Прибыл к скиту провидца, когда все уже закончилось. А всем остальным заявил, что ему не очень-то туда и хотелось.
К слову, и на татуировки с драконами в конечном счете уговорил принцев Менделеев. Британская традиция, заигрывание с якудза – все это, конечно, могло иметь место. Но именно скромный Володя рассказал про двух знакомых татуировщиков. Как часто бывает в истории, особенно детективной, самый неприметный персонаж: таксист, садовник или простой мичман в итоге оказывается убийцей, ну или главным героем…
Расставались после досрочного окончания полукругосветной экспедиции едва не со слезами. Напоследок закурили и в последний раз погрузились в беседу о превратностях любви. Теперь уже Менделеев больше слушал, чем говорил, а наследник сетовал на свою сердечную боль. Император и императрица выступали категорически против его отношений с Алике – Алисой Гессенской. Тем более что за время Восточного путешествия Россия окончательно переориентировалась и от Германии и Австро-Венгрии отошла в сторону Франции. В Зимнем дворце, Гатчине и на Певческом мосту[13] не скрывали, что видят лучшей партией для Николая дочь графа Парижского. Вот только сам цесаревич, несмотря на внешнюю кротость и почтение к родителям, вдруг сказал «нет».
– Все могут короли, все могут короли, и судьбы всей земли вершат они порой, но, что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король… – столь же неожиданно напел себе под нос Владимир, хотя эта песня будет написана почти через сто лет.
– Что, простите? – не понял Николай.
– Ничего… Хорошо понимаю вас, ваше высочество! – «оправдался» Владимир. Но не смог долго смотреть на грустное лицо собеседника и решился на совет: – Вы еще можете побороться за свою Аликс. Не так все плохо, чтобы опускать руки. Поверьте мне… Родители вас любят и рано или поздно прислушаются, даже если ваше мнение идет вразрез с монаршей волей!
– Вы действительно так считаете?
– Да! – признался Володя с какой-то непоколебимой уверенностью в своей правоте.
– Спасибо! Ваши слова придают мне решимости. Я попробую!
В результате, если верить учебникам истории, цесаревич так и не сможет выкинуть из головы немецкую принцессу. Несмотря на множество соблазнов, начиная от польских танцовщиц и заканчивая японскими гейшами, вскоре поведет ее под венец. В апреле 1894 года состоится их помолвка. В октябре, через день после кончины Александра III, Алиса в спешном порядке примет православие и превратится в Александру Федоровну. А еще спустя три недели, прервав на день траур, станет законной женой Николая II и императрицей Всероссийской. А ведь мог жениться на дочери графа Парижского, и все пошло бы по-другому…
4Успев напоследок заложить первый камень Великой Сибирской железной дороги[14], появление которой, к слову, усугубит противоречия на востоке и поспособствует Русско-японской войне, цесаревич вернулся в Петербург уже по суше. Менделеев же остался на «Памяти Азова», вскоре был произведен в лейтенанты и вновь оказался в Нагасаки. Следуя примеру других моряков, взял за сорок иен в месяц временную жену по имени Така. И еще двадцать сверху – за съем их маленького домика. Шестьдесят иен – не такие большие деньги, особенно если учесть, что русский корабль простоял в этом порту всего около месяца.
Все это время новоиспеченный лейтенант вел себя странно. Не посвящал жену ни в какие дела – боже упаси! Часто исчезал, причем не только по служебной надобности. Наконец, принимал в их скромном жилище непрошеных гостей, которых мусумэ ни разу так и не удалось разглядеть. Однажды ночью один из таких проник к ним в сад и тут же заперся с мужем японки в кабинете. Только сам Владимир признал в госте одного из мастеров татуировки с «Памяти Азова».
– Что вам нужно? – спросил Менделеев по-японски, который уже успел немного освоить. Но при этом ясно дал понять, что не испытывает от этой встречи особого восторга.
– Полиция интересовалась нашей работой, – сдержанно ответил японец.
– В какой именно части?
– Полицейские спрашивали, не мы ли делали татуировку русскому принцу.
– И что вы ответили?
– Все как вы сказали.
– Хорошо. Еще что-то они спрашивали?
– Да. Знакомы ли мы с Цудой Сандзо?
– А вы?
– Мы не знакомы с Цуда Сандзо. Все как вы сказали.
– Хорошо. Тогда почему вы здесь? Я, кажется, говорил, что приходить сюда опасно.
– Все так. Но на допрос полицией мы не соглашались.
Возникла пауза, которая была красноречивее слов. Не отрывая взгляда от гостя, Владимир открыл один из ящиков стола, достал пачку купюр и протянул несколько собеседнику:
– Хватит?
Японец бросил беглый взгляд на деньги, принял их и поклонился.
– Вынужден предупредить, – добавил Менделеев: – Если вы еще раз появитесь здесь, это будет последний визит в вашей жизни.
Японец поклонился снова и так же тихо, как вошел, покинул помещение.
Не теряя времени, хозяин вывел на клочке бумаги: «Мастер татуировки 1. Убрать немедленно. Мастер татуировки 2. Убрать незаметно через полгода». После чего сложил зловещие послания в левый ящик стола. Из правого же извлек бумагу немного другого цвета, и даже чернила для нее были иные. С их помощью он составил вполне миролюбивое письмо отцу: «Милый папа! Наше возвращение решено. Происшествий здесь особых нет. Я, слава богу, здоров и даже прибавился в весе фунтов на пять…»
– Володья, там это кто был? – раздался прелестный голос мусумэ из глубины дома.
– Никто, Такушка, никто, тебе показалось… Спи!
– А ты?
– Закончу дела и тоже приду.
– Я тебя жду.
– Я знаю… – вздохнул Володя.
Вроде бы он любил эту японку, но не рассказывал ей решительно ничего! Всякий раз, когда она что-то спрашивала, он давал понять, что никогда не сможет открыться ей по-настоящему. И Така покорно принимала его ответ. В конце концов, она была всего лишь женой по контракту, который вот-вот истечет. В итоге месяц, проведенный в Нагасаки в апреле 1892 года, лейтенант охарактеризовал лишь несколькими лаконичными фразами в письме к отцу: «Стоянка была хорошая, бухта закрытая, здесь тепло… Но пробудем мы тут недолго и скоро идем во Владивосток. Программа дальнейшего плавания пока не вполне известна…»
5Володя уплыл так же внезапно, как и появился в ее жизни. На прощание оставалось не так много времени. А чтобы лишний раз не расстраивать мусумэ, Менделеев и его решил сократить до минимума.
– Ты была очень хорошей женой. Просто…
…Контракт заканчивался с момента оставления русским моряком японской земли.
– Я тебя увидим? – спрашивала она, еще не потеряв надежду на встречу вновь.
– Не могу ничего обещать!
– Если даже нет, пообещай, что вернуться! – умоляла она.
Но он уже отвернулся и быстрым шагом всходил по трапу.
Что он мог ей ответить? Что практика временных жен брала начало в середине XIX века. Когда в 1858 году российский фрегат «Аскольд» попал под жестокий тайфун в Восточно-Китайском море. Со стихией кое-как управились, но беда пришла не одна – моряки заразились холерой, малярией и дизентерией. В таком состоянии едва дотянули до ближайшего порта – Нагасаки, где многие выздоровели и стали первыми жителями «русской деревни». Но там, где есть здоровое мужское тело, не обойдется и без женщин. Моряки проводили время в притонах Нагасаки, а спустя какое-то время и в Инасе начали появляться кабаки с ласкавшими слух названиями типа «Кронштадта». Там подданные русского царя знакомились с миловидными японками. Местные нотариусы охотно оформляли с ними временные контракты: на год, на полгода, на месяц, на время стоянки. Для мусумэ из бедных семей это был самый простой способ выбраться из нищеты, чтобы когда-нибудь выйти замуж уже за соотечественника. Ну а русские мужья отдавали дань моде и покупались на восточную экзотику. Причем даже флотское руководство было не против! Давно замечено, что женатый моряк доставляет меньше хлопот, чем холостой и пьющий.
Дальше моряки отбывали на родину, где японский временный брак, разумеется, не признавался, и забывали об ошибках молодости. Так же, как и мусумэ – о временных мужьях, которых легко меняли на следующих. Правда, встречались и такие, как Така Хидесима. Сирота, впервые узнавшая от «Володьи», что такое настоящая любовь, уже не сможет забыть его никогда!
6В начале 1893 года, когда лейтенант русского флота уже давно покинул японские воды, его мусумэ родила дочку, которую назвала Офудзи, в честь знаменитой горы Фудзияма. Миловидная девочка с узким разрезом глаз тем не менее унаследовала многое и от внешности Владимира Дмитриевича, а благодаря всклокоченной шевелюре походила и на деда, Дмитрия Ивановича.
Но если для Таки рождение дочери стало главным событием в жизни, морской офицер никоим образом на него не отреагировал. Мусумэ безуспешно писала ему письма через переводчика в Инасе: «Дорогой мой Володя! Все господа с русских кораблей, кто видел Офудзи, говорят, что она похожа на тебя, как две половинки одной тыквы! Но представь, как же я несчастна. Накануне моего разрешения мать моя покинула этот мир. Не могу объяснить, как я мучилась, не получая от тебя ни одного письма. У нас, когда рождается ребенок, принято устраивать праздник: одевать новорожденного в новое, отправляться в храм, приглашать гостей. Но у меня ни на что нет денег. С тех пор как ты уехал, мне неоткуда было получить помощь, я заложила часы, кольцо и прочие вещи. Я была вынуждена обратиться к одному русскому господину, но он давал мне только взаймы трижды по 10 иен и также подарил нашей дочке 10 иен. Не могу и не желаю выходить замуж за другого, я и дочка будем ждать тебя!»
Увы, на письма бывшей, и к тому же временной жены адресат не отвечал.
И тогда отчаявшаяся женщина решилась на смелый шаг – написать своему «временному свекру»: «Глубокоуважаемый Дмитрий Иванович! Осмелюсь осведомиться о вашем здоровье. Потому что мы с милой Офудзи в добром здравии, и она уже сделала свои первые шаги. От Владимира Дмитриевича я не получала вестей уже долгое время, и его друзья, навещавшие нас, тоже не могут сообщить ни слова. Это молчание терзает мою душу. Буду крайне признательна, если вы сможете дать мне хоть какое-то известие о моем дорогом Володе…»
И, о чудо! Ответ пришел. Большой ученый стал каждый месяц отправлять на край света средства на содержание неизвестной ему женщины и лишь предполагаемой внучки. А в семейном архиве Менделеевых сохранился снимок японки с маленькой девочкой на руках.
Почему великий химик так поступил? Возможно, потому, что и сам пережил немало. Когда его бросала невеста, барышня хотела произнести «нет» прямо во время обряда венчания! Но, слава богу, ее отец проявил милосердие и заранее уведомил бедного жениха о приближающейся катастрофе. Узнав об этом, молодой человек попереживал, но хотя бы не наложил на себя руки. А чтобы залечить душевную рану, отправился… конечно же, в заграничное путешествие. Пусть и не такое далекое – всего лишь в Германию. Там Дмитрий Иванович встретил молодую актрису. Веселая и красивая, вокруг которой всегда крутились мужчины, с самого начала составляла с ним странную пару. А когда родила девочку и сообщила, что это его дочь, Менделеев не знал, так ли это. Хотя всю жизнь не переставал думать о ней.
Так вот почему он так суетился вокруг женитьбы сына на Машеньке Юрковской? А после собственных любовных промахов и внебрачной дочери в Германии не смог оставить японскую внучку, регулярно высылая ей деньги? По некоторым сведениям, это будет продолжаться еще десять лет, вплоть до Русско-японской войны. Связи между двумя странами тогда естественным образом оборвутся. Практика временных жен сойдет на нет. А следы бывшей мусумэ с дочерью затеряются. Останется лишь предположение кого-то из родственников, что Така и Офудзи погибли во время Великого землетрясения Канто[15]. Но это лишь слухи…
Глава 3
Домики на Клязьме и на Сейме
1В наследство от прежних душевных потрясений в портмоне Володи Менделеева остались две фотографические карточки: японки Таки Хидесимы с новорожденной дочерью и петербурженки Машеньки Юрковской, чье имя еще всплывет в этой истории. Однако в данный момент бывалый морской офицер наслаждался минутами отдыха. Неожиданно для родственников он решил провести краткосрочный отпуск не в Боблово – имении отца в Клинском уезде Московской губернии, и даже не в Русской Финляндии под боком у имперской столицы, а в самой что ни на есть глубинке, где-то на рубеже Нижегородской и Владимирской губерний.
Глядя на ровное зеркало реки, моряк испытал стойкое чувство deja vu, а точнее, deja eprouve[16], словно однажды уже переживал подобное. Давний знакомец когда-то поведал ему, как летом почти случайно попал в Гороховец. И умилился увиденному: тихая Клязьма, почти безлюдные улочки, редкие прохожие здороваются друг с другом, а вокруг колокольный перезвон.
– И что ты нашел во всем этом? – недоумевал наш герой. – Я еще понимаю: хрустальная мечта детства, город вечной радости Рио-де-Жанейро, где полтора миллиона человек, и все в белых штанах[17]. Но Гороховец на Клязьме?!
– Тебе не понять, Викентий Саввич! – Собеседник махнул на него рукой.
На Викентия Саввича Двуреченского Володя Менделеев откликался в одной из прошлых своих жизней. Столько воды с тех пор утекло…
– А ты поясни! – тем не менее потребовал он.
– Только представь… – вещал его тогдашний друг, сослуживец и даже подельник Жорка Ратманов. – Вдоль речки стоят аккуратные домики, от каждого к Клязьме ведет тропинка, а к берегу привязана деревянная лодка…
– И что с того?
– А то! Утром встанешь, отчалишь, заякоришься в какой-нибудь тихой заводи да наловишь плотвичек… – Собеседник аж закрыл глаза, чтобы описать дивную картину. – А дома жена их еще и нажарит. Чем не жизнь?
Следуя примеру старого знакомого, Владимир тоже прикрыл веки, потом разомкнул и… скривился. Трухлявая лодка дала течь, на ногах он обнаружил дырявые сапоги из грубой сыромятной кожи, а крестьянская рубаха, снятая с чьего-то чужого плеча, была ему мала и натирала места ожогов от солнца. Вдобавок за бортом давно не клевало, а в ржавом ведре копошилась единственная выловленная рыбка.
– Тьфу! – сплюнул он в воду, и по ровной поверхности Клязьмы, наконец, пошли круги.
Не так он представлял себе идеальный отдых. Его деятельная натура органичнее смотрелась бы где-нибудь на Диком Западе, где вместо мелкой плотвы он будет доставать из воды большеротого буффало или миссисипского панцирника. А вместо церквушки на горе отправится хотя бы в самый захудалый салун.
2Не поразив уловом даже собственного воображения, Менделеев облачился в мундир и вскочил на коня. Как натуральный ковбой, промчался галопом вдоль полей, напоминавших какую-нибудь Айову. Только вместо кукурузы здесь колосилась пшеница, а на линии горизонта маячили родные березки. Путь от Гороховца до ближайшей станции Сейма, протяженностью около тридцати верст, занял у всадника меньше часа.
Спешившись, он поднял глаза и словно попал в русскую сказку. Перед ним высился огромный деревянный терем в лубочном стиле, с башенками и причудливым узорочьем по всему фасаду. Некоторое время Володя стоял молча. И, наверное, так могло продолжаться долго, не получи офицер толчок в плечо от одного долговязого незнакомца.
– Милейший, нельзя ли поаккуратнее? – осведомился Менделеев, рассматривая обидчика.
Но тот, не замечая никого вокруг, продолжил свой путь, да еще и щедро сыпал дореволюционными ругательствами:
– Мироед! Спиногрыз! Да кем он себя возомнил?! Пупом земли Русской? Удельным князем нижегородским? Ничего, я найду на него управу…
Но Менделеев прервал его.
– Милейший, нельзя ли поаккуратнее? – повторил он.
– Вы мне? Вам-то чего надобно? – произнес незнакомец с волжским окающим акцентом.
Володя даже улыбнулся, будто признав в нем кого-то. А затем представился, хотя был в мундире и его чин и так был очевиден:
– Владимир Менделеев, лейтенант Российского императорского флота.
– Хммм… – Прохожий обтер руку о рубашку-косоворотку и протянул свою пятерню: – Пешков, Алексей… Эта… Сотрудничаю с нижегородской газетою «Волгарь» и казанской «Волжский вестник».
– Горький?!
– Хммм… – Прохожий с подозрением посмотрел на Менделеева. – То мой псевдоним. Небось читали «Макара Чудру»[18]?
– Было дело.
– Ну что же, в таком случае могу рекомендовать сего автора… – замялся будущий классик отечественной литературы. – А пока…
И он снова начал браниться. Дело касалось нижегородского миллионера из старообрядцев, владельца сейминской мельницы, одной из самых больших в империи, а также десятка пароходов и целой флотилии барж – Николая Александровича Бугрова.
– И чем же он вам не угодил, стесняюсь спросить? – поинтересовался Менделеев не без легкой иронии.
– Вам смешно? – фыркнул Горький.
– Ни в коем разе…
– Нет, смешно! В то время как сей… деятель… отказал мне в беседе для уважаемой газеты!
– Прискорбно. – Менделеев попытался выразить сочувствие. Но любопытство взяло верх: – И что именно он сказал?
– Сперва забраковал два моих новых рассказа…
– Вы показывали ему свои рассказы?
– Да, представьте себе! А потом… заявил, что не даст согласия на беседу, пока я не стану в своем деле величиною!
– Однако…
– И знаете что?! – Горький так возмущался, что начал кашлять. – Когда я стану величиною… я… я напишу все, что о нем думаю! Так ему и передайте! – И буревестник будущей революции[19] зашагал прочь, едва не пробив высоким лбом верхнюю поперечину калитки местного сада.
– Пренепременно, Алексей Максимович… – пробормотал Менделеев. – Хотя вы и сами неплохо справитесь.
Следом он извлек из кармана бумажник с фотокарточками. И поднес к свету снимок Марии Юрковской, чтобы тот оказался вровень с убегавшим писателем.
– Эх, ма… – только и произнес Владимир вслух.
Хотя в глубине души знал больше. К примеру, о том, что через семь лет Максим Горький встретит ту самую Машеньку, бросившую Менделеева перед алтарем. К тому времени вертихвостка возьмет себе артистический псевдоним Мария Андреева и станет примой Московского художественного театра. А потом – на долгие семнадцать лет – гражданской женой буревестника революции. Но покамест Менделеев убрал карточку обратно. Не время…
Что до Горького, то он сдержит слово и через тридцать лет, уже давно став величиною, напишет очерк «Н.А. Бугров», в котором жестко пройдется по своему обидчику: «Каждый раз, встречая его, я испытывал двойственное чувство – напряженное любопытство сочеталось с инстинктивной враждою. Странно, что в одном и том же городе, на узкой полоске земли, могут встречаться люди, столь решительно чуждые друг другу…»
3Впрочем, назвать случайным столкновение Володи с молодым Горьким можно лишь с натяжкой. Ввиду некоторых обстоятельств Менделеев заранее был осведомлен как о намерениях начинающего писателя, так и о приемных днях купца, имевшего в Сейме шикарную дачу. Офицер и сам выбрал для ее посещения особенный момент.
Из истории известно, что в августе 1893 года на летнюю дачу Бугрова пожаловал министр финансов и будущий председатель Совета министров Российской империи Сергей Юльевич Витте. Не зря же Горький напишет в своем очерке: «Я видел, как на Всероссийской выставке Бугров дружески хлопал Витте по животу и, топая ногою, кричал на министра двора…» А начиналось все здесь и сейчас.
К приезду столичного гостя вдоль липовой аллеи, которая начиналась у сказочного терема и тянулась до самой станции, расстелили дорожку из кумачового[20] сукна. Из Москвы выписали лучших поваров, выстроив для них отдельную кухню. Изменилось и внутреннее убранство бугровской дачи. Несмотря на скопленные миллионы, в повседневной жизни купец-старообрядец придерживался жесткой экономии. В доме можно было наблюдать голые бревна, дешевую нижегородскую мебель, расписанную под хохлому, да несколько икон в красном углу. И только к визиту Витте мрачные стены обили бархатом и увешали светскими портретами, в том числе императора Александра III. Повсюду расстелили ковры с персидских рядов нижегородской ярмарки, обеденный стол стал в несколько раз больше, а вместо грубых табуретов поставили изящные венские стулья.