Сто первый

Глава 1: Сначала

Серое утро едва прорезало тьму, когда колонна грузовиков остановилась на пустынной окраине. Двигатели смолкли один за другим, оставив после себя гнетущую тишину. Командир – коренастый мужчина с шрамом через левую бровь – выскочил из кабины первого грузовика и поднял сжатый кулак.

«Без шума», – одними губами произнёс он.

Бойцы выбирались из кузовов почти бесшумно. Только скрип подошв по металлу да приглушённое позвякивание снаряжения нарушали предрассветную тишину. Земля под ногами – серая, безжизненная, словно пепел – поглощала звуки их шагов.

Никто не проронил ни слова. Годы тренировок научили их общаться взглядами, жестами, едва заметными кивками. Какой-то сержант отпер стальной контейнер в багажном отсеке замыкающей машины. Бойцы по одному подходили к нему, получая своё снаряжение.

Тяжёлые бронежилеты. Автоматы с глушителями. Приборы ночного видения. Рации с наушниками. Всё молча, всё отработано до автоматизма.

В пятидесяти метрах от них виднелся массивный бетонный круг – люк, ведущий под землю. Ржавые петли и потрескавшийся бетон говорили о том, что им давно не пользовались. Или хотели, чтобы так думали.

Командир проверил часы и кивнул заместителю. Тот поднял руку, подавая сигнал к выдвижению. Командир первым достиг люка. Провёл рукой по шершавой поверхности бетона, нащупывая скрытый механизм. Посмотрел на часы ещё раз. Три минуты до начала операции. Три минуты перед тем, как они спустятся туда, в неизвестность, скрытую под толщей земли.

Двое бойцов подошли к командиру и взялись за массивную ручку люка. Металл поддался не сразу – будто сопротивлялся, не желая раскрывать то, что скрывал годами. Наконец, с глухим скрежетом крышка поднялась, обнажив идеально круглую черноту.

Из отверстия поднялось облако затхлого воздуха. Командир отступил на шаг, морщась. Бойцы переглянулись, никто не спешил быть первым.

Молодой солдат – Олег, кажется, – посветил фонариком вниз. Луч выхватил из темноты бетонные стены технического колодца и металлические скобы, уходящие вниз.

«Глубоко», – подумал каждый, но никто не произнёс это вслух.

Второй номер группы – Макс, ветеран с выгоревшими на солнце бровями – опустился на колено у самого края и всмотрелся в темноту. Что-то в его лице изменилось.

– Там… как в склеп. Пахнет гарью и пылью.

Его голос прозвучал глуше, чем обычно. Он поднял взгляд на командира, и все увидели то, чего никогда раньше не замечали в его глазах – сомнение.

Бойцы невольно придвинулись ближе к люку. Каждый хотел сам убедиться, что же там, внизу. Темнота, казалось, поднималась из отверстия, как живое существо, обволакивая их ноги, цепляясь за снаряжение.

Командир жестом подозвал радиста.

– Связь проверь.

Радист включил передатчик. Треск помех разрезал тишину.

– Есть контакт. Но там, внизу… – радист замялся. – Сигнал может не пройти.

Бойцы продолжали смотреть в темноту люка. Никто не признавался себе, что испытывает страх, но каждый чувствовал, как что-то сжимается внутри. Это было физическое отторжение – инстинктивное, древнее, как сама жизнь. Человек не должен спускаться под землю, не должен ползти по трубе, как червь.

Но приказ есть приказ.

Сашок стоял в стороне от остальных, машинально проверяя карманы – как делал всегда, когда нервничал. Нащупал помятую фотографию матери, и пальцы на секунду замерли. Тепло воспоминаний о доме тут же растаяло, столкнувшись с реальностью – холодным предрассветным воздухом и зияющей чернотой люка.

Взвод сгрудился вокруг командира. Девяносто девять человек – Сашок уже знал точное число. Запомнил, когда старшина зачитывал список на построении. Девяносто девять фамилий, включая его собственную.

– Ну что, вроде все в сборе, – произнёс кто-то рядом с Сашком.

Голос принадлежал Михе – тощему парню с вечно прищуренными глазами. Шутник, балагур, вечно что-то насвистывает себе под нос.

– Нас сто, – уверенно сказал Миха, оглядывая бойцов.

Сашок открыл рот, чтобы возразить, но Миха вдруг хмыкнул и добавил:

– Сто один, если считать тень.

Бойцы вокруг засмеялись – нервно, отрывисто, будто выпуская накопившееся напряжение. Кто-то даже хлопнул Миху по плечу. Сашок тоже попытался улыбнуться, но не смог. Вместо этого он почувствовал, как от этой фразы по спине ползёт что-то холодное – словно капля ледяной воды, медленно скатывающаяся вдоль позвоночника.

Он невольно обернулся, всматриваясь в темноту за спиной. Никого. Только серые силуэты деревьев на фоне светлеющего неба. Но ощущение не проходило.

– Ты чего дёргаешься? – спросил кто-то рядом.

Сашок вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Леха из третьего отделения – крепкий, с бритой головой и тяжёлым взглядом.

– Да так… показалось, – пробормотал Сашок.

– Не дрейфь, деревенский, – Леха ухмыльнулся. – Там внизу только крысы да наши цели. Первых – давить, вторых – брать. Всё просто.

Сашок кивнул, но чувство не уходило. Сто первый. Тень. Он снова посмотрел на зияющую дыру люка. Ему показалось, что темнота внутри стала гуще, плотнее – будто собралась в ком, в фигуру, которая наблюдает за ними снизу.

Сашок прислушался. Тихие голоса вокруг, скрип амуниции, чьё-то прерывистое дыхание – всё сливалось в странный, почти нереальный шум. Пот стекал по спине, собирался в липкую лужицу между лопатками. Жарко, хотя утро было прохладным. Жар шёл изнутри, будто в груди развели костёр.

В ушах стучало так громко, что Сашок едва различал окружающие звуки. Пульс отдавался в висках тяжёлыми ударами, будто кто-то колотил изнутри молотком по черепу. Он сглотнул сухим горлом, пытаясь унять этот внутренний грохот, но тщетно – кровь продолжала бешено циркулировать по венам, подстёгиваемая страхом и предчувствием чего-то недоброго., что казалось – остальные должны слышать этот стук. Бум-бум, бум-бум. Как молоток по наковальне в кузнице старого Михалыча в Липовом Ручье. Там, где сейчас мать наверняка растапливает печь и ставит чайник.

Мать.

Сашок зажмурился на секунду. Увидел морщинки вокруг её глаз, натруженные руки, седую прядь, выбившуюся из-под платка. Услышал, как она напевает, развешивая бельё во дворе. Почувствовал запах свежеиспечённого хлеба и топлёного молока.

Открыл глаза – и видение рассеялось. Перед ним снова был тёмный люк и спины товарищей.

Всё происходящее казалось нереальным. Как сон, из которого никак не выбраться. Сашок потёр лицо ладонями, надеясь проснуться, но шершавая кожа и колючая щетина напомнили – это явь. Страшная, липкая явь, затягивающая, как болото за околицей, куда они мальчишками ходили ловить лягушек.

Один раз он провалился по пояс. Помнил, как трясина медленно, но верно тянула вниз. Сейчас было похожее ощущение.

Сашок молчал. Не задавал вопросов, хотя они роились в голове, как мошкара над рекой в жаркий день. Куда их ведут? Что там, внизу? Почему именно они? Он просто слушал. Запоминал. Наблюдал.

Командир что-то говорил, показывая на схему объекта. Бойцы кивали. Кто-то спросил про боеприпасы, кто-то – про время пребывания под землёй.

Он поднял взгляд. Рассвет уже начинался – небо на востоке из чёрного стало тёмно-синим. Скоро появится солнце. А они не увидят его. Уйдут вниз, в бетонное нутро земли, где нет ни рассветов, ни закатов. Только искусственный свет и спёртый воздух.

Сашок глубоко вдохнул, стараясь запомнить запах утра, запах свободы.

Сашок стоял, словно в трансе, пытаясь надышаться свежим воздухом, когда что-то изменилось. Не было ни звука шагов, ни команды, но вдруг все почувствовали – появился кто-то новый.

Капитан Орехов стоял в нескольких метрах от люка. Никто не видел, откуда он взялся. Казалось, секунду назад его здесь не было, а теперь – вот он, как будто материализовался из утреннего тумана.

В отличие от остальных, на нём не было ни пыли, ни грязи. Форма – идеально выглаженная, сапоги – начищены до блеска. Даже воздух вокруг него казался чище, словно капитан существовал в своей собственной реальности, где не было места хаосу и неряшливости войны.

Бойцы затихли. Даже Миха перестал шутить. Орехов не повышал голос, не делал резких движений. Он просто стоял, глядя на них бесцветными глазами, и все сразу поняли – вот кто поведёт их в темноту.

– Время, – произнёс капитан.

Всего одно слово, но оно прозвучало как приговор. Негромко, без нажима, будто констатация факта. Не команда даже – просто напоминание о неизбежном.

Орехов подошёл к люку и указал на него рукой.

– По одному. Интервал – пять секунд. Без разговоров.

Никаких угроз, никаких эмоций. Просто сухие факты, произнесённые с абсолютной уверенностью человека, который не допускает иных вариантов. Не потому, что запрещает – просто их не существует в его мире.

Бойцы выстроились в линию. Первый шагнул к люку, помедлил секунду и начал спуск. Орехов отсчитывал время по часам. Молча кивал следующему, когда наступала его очередь.

Сашок оказался в середине очереди. Он наблюдал, как один за другим исчезают в темноте его товарищи. Капитан стоял неподвижно, словно статуя. Не моргал, не переминался с ноги на ногу, не проверял снаряжение. Просто ждал, отсчитывая секунды с механической точностью.

Когда подошла очередь Сашка, он встретился взглядом с Ореховым. Глаза капитана – серые, холодные – смотрели сквозь него, как будто Сашок был просто ещё одной тенью, проходящей мимо.

Сашок шагнул к люку, чувствуя, как колени предательски дрожат. Капитан Орехов смотрел сквозь него – не как на человека, а как на предмет, который нужно переместить из точки А в точку Б. В горле пересохло, ладони вспотели.

– Деревенский, ты чего застыл? – прошипел кто-то сзади.

Сашок уже поставил ногу на первую скобу, когда почувствовал тяжёлую руку на плече. Знакомую руку. Он обернулся и увидел дядю Пашу – коренастого мужчину с седыми висками и глубокими морщинами вокруг глаз. Старший прапорщик, механик-водитель, человек, знавший Сашка ещё с тех времён, когда тот только прибыл в часть зелёным новобранцем.

Сашок выдохнул с облегчением. Он не видел дядю Пашу сегодня и даже не знал, что тот в составе группы. Что-то успокаивающее было в его присутствии – словно частичка чего-то надёжного, понятного в этом хаосе.

Дядя Паша не улыбнулся, не сказал привычных шуток. Только сжал плечо Сашка чуть крепче и кивнул на люк. Его глаза – усталые, видавшие слишком много – на мгновение встретились с глазами Сашка.

– Пошли. Тепло. Защита. Отец в аду, – произнёс он тихо, почти шёпотом.

Странные слова, но Сашок почему-то понял их. Не разумом – нутром. Что-то в этой фразе было одновременно обнадёживающим и пугающим. Как давний деревенский заговор, который бабка шептала над заболевшим ребёнком.

Дядя Паша отпустил его плечо и кивнул. Сашок сглотнул и начал спуск. Металлические скобы были влажными и холодными. Он считал их машинально – одна, две, три… Сверху падал тусклый свет, но с каждой скобой становилось темнее.

Спуск оказался не таким глубоким, как представлялось. Всего пять метров, и ноги коснулись чего-то твёрдого. Сашок включил налобный фонарь. Луч выхватил из темноты огромную трубу, уходящую в обе стороны, насколько хватало света. Чёрная, с налётом сажи и ржавчины, она лежала в земле, как гигантская артерия.

В трубе не было бетонного пола – только голый металл, местами покрытый какой-то маслянистой субстанцией. Воздух здесь был гуще, тяжелее, с привкусом железа и чего-то ещё, неопределённого.

Сашок огляделся, привыкая к полумраку. Фонари других бойцов создавали причудливую игру света и теней на изогнутых стенах трубы. Люди выстраивались вдоль стен, переговариваясь вполголоса. Кто-то проверял снаряжение, кто-то просто стоял, прислонившись к холодному металлу, словно собирался с силами перед дальнейшим путешествием.

И тогда он увидел его.

В нескольких метрах от основной группы, в небольшой нише, едва освещённой отблесками чужих фонарей, стоял человек. Он не участвовал в общей суете, не переговаривался с товарищами. Просто стоял, глядя в землю, и курил. Тонкая струйка дыма поднималась вверх, растворяясь в спёртом воздухе трубы.

Сашок невольно задержал взгляд на этом человеке. Что-то в его позе, в том, как он держался особняком, притягивало внимание. Мужчина был не старым, но и не молодым – возраст определить сложно. Лицо осунувшееся, с глубоко запавшими глазами. Но главное – выражение этого лица. Точнее, отсутствие всякого выражения.

Это лицо напомнило Сашку иконы в старой деревенской церкви – такая же застывшая неподвижность, такой же взгляд, устремлённый куда-то за пределы видимого мира. Но в отличие от икон, в этом лице не было святости. Только пустота. Что-то мёртвое.

Человек поднял голову, словно почувствовав чужой взгляд. Их глаза встретились. Сашок хотел отвернуться, но не смог. Глаза незнакомца – мутные, словно затянутые плёнкой – смотрели сквозь него, как будто Сашок был призраком, а не живым человеком.

– Вова, – произнёс кто-то рядом с Сашком. – Из зеков. Мобилизовали прямо из колонии.

Сашок обернулся. Рядом стоял Леха, тот самый, что подбадривал его наверху.

– За что сидел? – тихо спросил Сашок, невольно понизив голос.

– Говорят, за убийство, – Леха пожал плечами. – Но никто точно не знает. И никто не спрашивает.

Сашок снова посмотрел на Вову. Тот медленно докуривал сигарету, зажав её между пальцами так крепко, словно боялся, что кто-то отнимет. Руки его были спокойны – ни дрожи, ни нервных движений. Руки человека, который уже ничего не боится.

Сашок оторвал взгляд от странного зека и посмотрел на остальных. Бойцы притихли, каждый по-своему готовился к спуску в неизвестность. Никто не шутил больше. Даже Миха замолчал, нервно теребя ремешок автомата.

Сержант Петров – коренастый мужик с обветренным лицом – трижды перекрестился широким жестом. Его губы беззвучно шевелились, произнося молитву. Сашок никогда раньше не видел, чтобы Петров молился. На учениях сержант всегда материл новобранцев, не стесняясь в выражениях, а сейчас – будто другой человек.

– Господи, сохрани и помилуй, – едва слышно шептал Петров, прижимая три пальца ко лбу, животу, правому и левому плечу.

Справа от Сашка стоял Димон – молодой контрактник из Сибири. Он смотрел вверх, на крышку люка, через которую ещё просачивались последние лучи утреннего света. Его взгляд был прикован к этому тусклому пятну, словно он пытался запомнить, как выглядит небо.

– Смотри-ка, уже рассвело, – пробормотал Димон, ни к кому конкретно не обращаясь. – А мы тут, как кроты.

Леха, стоявший рядом с Сашком, нервно сплюнул и выругался длинно, витиевато, с чувством.

– Е… ад, что за херню нам впаривают? Какие, на…, подземные лаборатории? Сука, будто из фильма про зомби сюжет сперли.

Никто не ответил. Все знали – вопрос риторический. Приказ есть приказ.

Седой прапорщик Михалыч – самый старый из всей группы – молча проверял фонарик. Его лицо не выражало ничего – ни страха, ни злости, ни смирения. Просто пустое лицо человека, который уже всё понял и принял. Как на казни – когда уже нет смысла кричать или молить о пощаде.

Капитан Орехов спустился последним. Его появление в трубе словно поставило точку в невысказанных сомнениях. Все замолчали. Стало так тихо, что Сашок слышал, как капли воды медленно стекают по стенам трубы, разбиваясь о металлический пол с тихим звоном.

Орехов оглядел построившихся бойцов. Его взгляд скользил по лицам – безразличный, холодный, оценивающий. Не как командир, смотрящий на своих людей, а как мясник, прикидывающий качество туш.

Капитан Орехов коротко кивнул, и стало ясно – пора.

– Первое отделение, вперёд, – произнёс он тихо, но в спёртом воздухе трубы его голос прозвучал с неестественной чёткостью.

Старший первого отделения – Игорь Савченко, кряжистый мужик с седой щетиной – глубоко вдохнул и повернулся к трубе. Его плечи напряглись, будто он собирался нырнуть в ледяную воду. Фонарь на его каске осветил внутренность трубы – чёрную, бесконечную, уходящую во тьму.

Игорь шагнул вперёд. Металл под его ботинками отозвался низким, утробным скрипом. Звук разнёсся по трубе, отражаясь от стенок, становясь глубже, протяжнее – словно сама труба застонала, принимая первую жертву.

Савченко сделал ещё шаг, и ещё. Его фигура, сгорбленная из-за низкого свода трубы, постепенно растворялась во тьме. Луч фонаря плясал по стенам, выхватывая пятна ржавчины и потёки конденсата. Звук шагов становился всё тише, глуше – будто труба поглощала не только свет, но и звуки.

– Следующий, – скомандовал Орехов.

Миха, тот самый шутник, оказался вторым. Его лицо, обычно подвижное и живое, застыло каменной маской. Он перекрестился – быстро, украдкой, словно стыдясь этого жеста. Потом глубоко вдохнул и шагнул вслед за Савченко.

Снова заскрипел металл. Снова разнёсся этот звук по трубе – теперь уже двойным эхом, словно кто-то невидимый вторил шагам Михи из глубины.

Третьим был Леха. Он задержался на мгновение, глядя в темноту трубы, как в пасть чудовища. Потом выругался – коротко, зло – и шагнул вперёд. Его широкие плечи едва не касались стен трубы. Казалось, он вот-вот застрянет, но Леха втянул живот и протиснулся внутрь. Металл под его весом заскрипел громче, протяжнее – словно труба сопротивлялась, не желая принимать его.

Один за другим бойцы входили в трубу. Каждый медлил перед входом – кто на секунду, кто на полминуты. Каждый смотрел в черноту перед собой и думал одно и то же: не выйду. Не вернусь. Это конец.

Но каждый делал этот шаг.

Сашок наблюдал, как его товарищи исчезают во тьме. Кто-то шептал молитву, кто-то сжимал в кармане талисман, кто-то просто стискивал зубы. Труба забирала их – одного за другим, поглощая, как голодное животное.

Очередь медленно таяла. Бойцы один за другим исчезали в зеве трубы, их фонари превращались в тусклые точки света, которые постепенно гасли в темноте. Сашок переминался с ноги на ногу, ощущая, как по спине стекают капли холодного пота. Горло перехватило. Он сглотнул – с трудом, будто проталкивал камень.

Перед ним остался только один человек – Петрович из второго взвода. Старый прапор с седыми висками и шрамом через всю щеку. Петрович перекрестился, пробормотал что-то неразборчивое и шагнул в трубу.

Настала очередь Сашка.

Капитан Орехов стоял сбоку, неподвижный, как статуя. Его взгляд – холодный, оценивающий – скользнул по Сашку.

– Давай, – произнёс он тихо.

Сашок сделал шаг вперёд и замер. Труба раскрывалась перед ним – чёрная пасть, уходящая в никуда. Металлические стенки тускло блестели в свете фонарей, словно влажные от слюны. Сашок вдруг почувствовал, что его тело не слушается. Ноги будто приросли к полу.

Он опустил взгляд вниз, туда, где начиналась труба, и замер. В этой темноте было что-то живое. Что-то дышащее. Сашок слышал это – тихое, размеренное дыхание, не принадлежащее никому из людей вокруг. Оно доносилось из глубины трубы, словно сама тьма дышала, ожидая его.

Внутри Сашка застучало. Бум-бум, бум-бум. Он сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как по спине стекает холодная струйка пота. Что-то в этой трубе было неправильным, чужим, и его тело понимало это лучше, чем разум. Как удары молота по наковальне. Как шаги тяжёлых сапог по металлическому полу.

Темнота внизу словно сгустилась, приобрела форму. Она звала его. Не голосом – ощущением. Сашок почувствовал это притяжение – как будто труба была не просто металлической конструкцией, а живым существом, которое хотело его поглотить.

– Что встал? – раздался голос капитана за спиной. – Время.

Сашок не мог отвести взгляд от темноты. Она пульсировала, дышала, жила своей жизнью. И в этой темноте было что-то ещё. Кто-то ещё.

Сто первый.

Мысль пришла внезапно, словно кто-то шепнул её прямо в ухо. Сашок вздрогнул и обернулся. Никого. Только капитан Орехов, смотрящий на него с холодным нетерпением.

– Я… – начал Сашок, но голос сорвался.

Дыхание темноты стало громче. Ритмичное, глубокое. Оно заполняло пространство, вытесняя все остальные звуки. Сашок чувствовал, как его собственное дыхание невольно подстраивается под этот ритм.

Сашок глубоко вдохнул и шагнул в трубу. Ноги коснулись металла – неожиданно тёплого, почти горячего. Странно. Он ожидал холода, а не этого мягкого, живого тепла, словно труба хранила внутри себя чьё-то дыхание.

Пригнулся, чтобы не удариться головой. Спина сразу заныла от неестественной позы. Первые шаги дались с трудом – подошвы ботинок скользили по маслянистой поверхности. Пришлось двигаться осторожно, почти на ощупь, касаясь рукой стенки трубы.

Щёлкнул выключателем на налобном фонаре. Луч света прорезал темноту и упёрся в спину идущего впереди Петровича. Фигура товарища казалась нереальной – тёмный силуэт с размытыми очертаниями, будто нарисованный углём на чёрном холсте.

Сашок сделал ещё шаг. И ещё один. Звук его шагов отражался от стенок трубы, возвращаясь искажённым эхом. Шорх-шорх-шорх. Но вскоре и этот звук исчез.

Тишина обрушилась внезапно. Полная, абсолютная тишина – без единого шороха, без звука дыхания, без стука сердца. Словно кто-то нажал кнопку и выключил все звуки мира. Сашок сглотнул – и не услышал даже этого. Попытался кашлянуть – беззвучно. Постучал костяшками пальцев по металлической стенке – ничего.

Тревога начала сжимать его грудь. Он обернулся, пытаясь увидеть место, откуда они вошли. Позади ещё виднелось слабое свечение от приоткрытого входного отверстия. Впереди виднелся только мрак и очертания фигуры Петровича. Сзади не было ничего. Как будто проход, через который они попали сюда, исчез навсегда.

Мир исчез. Осталась только труба. Тёплая, живая, дышащая. И он внутри неё – крошечный, незначительный, поглощённый.

Сашок попытался крикнуть – но из горла не вырвалось ни звука. Сердце колотилось где-то в висках, но даже этого стука он не слышал. Только видел – как пульсирует кровь в глазах, как дрожит луч фонаря, как медленно движется вперёд спина Петровича.

Труба сжималась вокруг него. Не физически – он по-прежнему мог идти, согнувшись, – но каким-то иным, неосязаемым способом. Словно сама реальность сужалась до размеров этого металлического цилиндра, становясь всё плотнее, всё гуще, всё тяжелее.

Сашок сделал ещё несколько шагов и вдруг остановился. Что-то заставило его обернуться – последний раз взглянуть назад, туда, где ещё оставался свет. Крошечный круг, далекий, словно звезда в ночном небе.

В этом тусклом пятне он различил силуэт капитана Орехова. Тот стоял неподвижно, глядя в темноту трубы. Его лицо было наполовину скрыто тенью, но Сашок мог поклясться, что увидел в глазах капитана что-то странное. Не страх – нет, Орехов не из тех, кто боится. Что-то другое. Знание. Будто капитан уже видел то, что ждало их впереди.

Позади Орехова маячила ещё одна фигура. Последний боец? Но почему он медлит? Сашок прищурился, пытаясь разглядеть, кто это. Фигура казалась смутно знакомой, но тень скрывала лицо.

– Последний пошёл… – донеслось до Сашка чьё-то бормотание. А потом, после паузы: – Или нет?

Голос был тихим, но в акустике трубы он разнёсся странным эхом, словно кто-то шептал прямо в ухо. Сашок не понял, кто это сказал – капитан или тот, другой.

И тут круг света начал сужаться. Медленно, неумолимо. Сначала Сашок подумал, что это обман зрения. Но нет – люк действительно закрывался. Металлическая крышка опускалась, отсекая последнюю связь с внешним миром.

Щель становилась всё уже, силуэты расплывались, превращаясь в тени. Последнее, что увидел Сашок перед тем, как свет исчез полностью – странный жест капитана. Орехов поднял руку, словно хотел что-то сказать или предупредить. Но было уже поздно.

Лязг металла. Глухой, тяжёлый звук закрывшегося люка.

И наступила тьма.

Абсолютная, густая, осязаемая. Она обволакивала, проникала под одежду, заползала в ноздри. Сашок моргнул несколько раз, но это не помогло – темнота оставалась такой же непроницаемой. Только фонари создавали островки света, но они казались чужеродными, неуместными в этом царстве мрака.

Глава 2: Плоть металла

Шестнадцать километров по трубе отняли все силы. Когда рота наконец добралась до ниши – расширенного участка трубы у выхода – бойцы валились с ног. Ниша представляла собой металлический карман высотой в человеческий рост и шириной метров пять. Здесь можно было хотя бы встать в полный рост, размять затёкшие мышцы.

– Располагайтесь, – скомандовал капитан Орехов, сбрасывая рюкзак. – Кто знает, сколько здесь торчать придётся.

Сашок привалился спиной к холодной стенке трубы и медленно сполз вниз. Ноги гудели, спина ныла от долгих часов в согнутом положении. Вокруг шуршали, устраиваясь, товарищи. Кто-то тихо матерился, кто-то молча раскатывал коврик. Дядя Паша сел рядом с Сашком, кряхтя и растирая колени.