Великий Дунай на исторической карте Европы
- -
- 100%
- +
В 1950-х годах коммунизм обеспечил стремительную, примитивную индустриализацию половины Европы, до этого пребывавшей в полуфеодальном оцепенении. Деревню Пентеле в Венгрии переименовали сначала в Сталинварош (Сталинград), а потом в Дунауйварош (Новый город на Дунае). По берегам Дуная разрастались города, как младенцы во время взрыва деторождения, а народ двинулся из сельской местности в жилые районы, напоминавшие по виду зубцы стен средневековых замков. Все отходы человеческого, химического и животного происхождения хлынули в реку, которая перерабатывала и фильтровала все, что можно было, через заросли тростника и корневую систему растений сохранившихся заливных лугов, а все, что не поддавалось такой переработке, выбрасывалось в Черное море. В начале 1990-х годов сотни промышленных предприятий советской эпохи на берегах Дуная объявили разорившимися и закрыли. Шансов на продолжение функционирования после прекращения государственных дотаций и мощного управленческого воздействия тоталитарного государства у них оставалось мало.
Сельскохозяйственные предприятия ждала по большому счету точно такая же судьба. Работники громадных государственных ферм и кооперативов заняли все поля бассейна Среднего и Нижнего Дуная от австрийской границы с Венгрией под выращивание продовольствия. Из года в год росли урожаи зерновых культур, и для этого всю почву пропитали химическими удобрениями. Вдоль реки понастроили химические комбинаты, на которых выпускали удобрения и взрывчатые вещества. Отходы с этих заводов сливали в реку, а товар баржами доставляли на рынки сбыта. Собранное зерно доставляли в Констанцу для отправки его через океаны по всему миру или вверх по Дунаю в Австрию и Германию для прокорма капиталистических народных масс. Когда коммунизм отменили, Дунай, образно говоря, вздохнул с огромным облегчением15. Смрадный поток из дренажных канав свиноферм сократился с объема наводнения до ручейка. Цыгане потащили металл с закрытых предприятий на побережье, чтобы продать его как лом, переправить его через моря и переплавить в железные балки, предназначенные для армирования бетона в ходе строительного бума на территории Китая и Индии. Государственные фермы раздробили на мелкие части, а крестьяне получили назад землю, отобранную у них в период мощной волны национализации конца 1940-х годов, или плату за нее. Десять лет здесь остро не хватало малых тракторов, приспособленных для обработки мелких наделов, зато гигантские сельхозмашины советской и восточногерманской сборки ржавели без применения в бурьяне. В XXI веке капитал в сельскую местность Восточной Европы так и не пошел. Некоторые аграрные предприятия удалось восстановить, причем часто при участии владельцев иностранного капитала. Продолжается устойчивый процесс сосредоточения сельхозугодий в руках сокращающегося дальше числа их владельцев, так как сыновья и дочери крестьян, получившие наделы в наследство, не хотят ими заниматься и избавляются от них за деньги. Предприятия пищевой промышленности и пивоваренные заводы Румынии и Болгарии, Венгрии и Словакии прибрали к рукам владельцы иностранных компаний еще в первую волну приватизации 1990-х годов. Крупные торговые центры и комплексы в известной мере пришли на смену базарам на открытом воздухе, где народ когда-то покупал для себя фрукты и овощи, а также парных забитых кур напрямую от тех, кто их вырастил. Но многие базары существуют до сих пор в силу того, что продовольствие на них гораздо вкуснее, здесь можно посмотреть в глаза тому, кто его произвел. И покупатель только выигрывает, когда у него на тарелке оказывается помидор прямо с грядки, а не красный шарик, преодолевший путь в две тысячи километров с базы, где его упаковали.
После ужесточения норм по сбросу отходов в реку восстановлена работа некоторых фабрик и заводов. Очищению дунайской воды послужили оплаченные Европейским союзом крупные проекты по строительству самых современных станций очистки стоков для таких городов, как Вена и Будапешт. В настоящее время практически самую большую угрозу природе представляют пластиковые бутылки, сносимые течением. Несмотря на постоянные предупреждения, кое-кто из жителей проявляет неосмотрительность и оставляет такие бутылки на берегу Дуная. Смываемые в Черное море, они впоследствии разлагаются с образованием ядовитого ила на его дне, остающегося там навсегда.
Задача руководства биосферного заповедника заключается в предохранении дельты Дуная после бесчинств времен правления Н. Чаушеску и оказании помощи жителям местных общин в зарабатывании себе на жизнь. К сожалению, однако, выполнение этих двух задач одновременно не всегда получается. Местные фермеры и рыбаки возмущаются вмешательством в свою деятельность со стороны «экологов», как они называют сотрудников биосферного заповедника. В 1990-х годах многие мужчины в дельте Дуная потеряли работу, и им ничего больше не остается, как только заниматься ловлей рыбы. Кое-кто из них использует запрещенные мелкоячеистые сети. Другие добытчики присоединяют электроды к автомобильным аккумуляторным батареям и погружают эти электроды в воду. В результате от электрического удара на обширном пространстве под водой погибает все живое. Выше по течению на территории Сербии, где после войн 1990-х годов на руках у населения осталось много оружия, для глушения рыбы применяются боевые ручные гранаты. В 2006 году власти Румынии запретили лов осетровых. Эту инициативу по спасению рыбы от исчезновения можно назвать полезной, если бы она не послужила тяжелым ударом по бандам убежденных браконьеров, особенно в дельте, для которых осетровые считались самым ценным трофеем. Чтобы помочь рыбакам добыть средства к существованию, перепробовали самые изощренные предложения. Григоре Бабояну поддерживает такое предложение, чтобы рыбакам разрешали добывать осетровых хотя бы одну неделю в году. Однако такое предложение будет сложно воплотить в жизнь, когда власти Болгарии, Сербии и Украины пошли на уступки из-за многолетних требований румын и ввели общий запрет на лов осетровых на протяжении своих участков Дуная. Второе предложение заключалось в организации рыбных хозяйств и разведении осетровых в рукотворных условиях с последующим возвращением их на волю в реку. В настоящее время в Румынии открыто два хозяйства по разведению осетров: одно – в Исакче на Дунае, второе – рядом с Бухарестом. Авторы норвежско-румынского проекта планируют внедрение «осетровых туров» по Дунаю16.
Впервые автор познакомился с Григоре в 2000 году, когда приехал снимать кино про пеликанов в дельте Дуная. Он предоставил съемочной группе лодку и проводника, и ее участникам оставалось только покупать солярку для подвесного мотора. Денег администрации заповедника ассигновали настолько мало, что его смотрители могли едва патрулировать обширные, полудикие просторы дельты Дуная и ловить браконьеров. Главная уловка в деле с пеликанами, объяснил проводник, состояла в том, чтобы вести себя точно так же, как эта птица. Эти крупные птицы не очень-то боятся других крупных созданий, таких как человек, сносимых к ним течением реки. Можно буквально находиться среди них, и только самые опасливые пеликаны признают в людях коротко-клювых врагов, зато птицы поумнее и постарше или те, что уже много раз имели дело со съемками, сохраняют спокойствие и занимаются своим делом на спокойной глади реки в зарослях тростника. Григоре признается в том, что финансовая ситуация с тех пор выправилась мало, хотя сотрудников пограничной службы снабдили получше, добавили денег и им стало проще сторожить дельту Дуная от лихих людей. Они проводят конфискацию сетей, а тех, кто пытается заниматься ловом рыбы в нерестовые периоды, когда действуют официальные запреты, подвергают наказанию. В апреле и мае можно ловить только простую щуку.
Одним воскресным утром в Тулче автор двинулся на поиск имама в мечети, находящейся неподалеку на холме по пути к музею. Тот торопится на похороны, но после обещал вернуться, и тогда с ним можно будет поговорить, если на то будет воля Аллаха. Однако у Аллаха на муллу были иные планы, и в назначенное время его не было. Подождав немного на морозе мартовского вечера, автор позвонил в дверь стоявшего напротив низенького одноэтажного городского здания общества турецко-румынской дружбы. Владычество турок здесь продолжалось без малого пятьсот лет, и окончательно утратили они здешние территории только в 1870-х годах[10]. Оставшиеся здесь турки превратились из правителей в этнографическую диковинку, однако кое-какие их сокровища сохранились нетронутыми. К двери подошла женщина, и она пригласила незнакомца внутрь, как какого-то блудного сына. Группа турчанок собралась в этом доме на свое еженедельное хоровое занятие: руководили хором Везза Садула, Сабиса Махмет и Сабина Али. Часть песен они выучили во время своих ежегодных поездок в центральные районы Турции, и их они исполняли на народных торжествах. Но самыми задушевными они считают старинные турецкие баллады, сложенные в Добрудже о Дунае.
На берегу Дуная я видел румынскую девушку…Отца и матери с нею не было, руки ей связали чужаки.«Румынская девушка, скажи мне честно,Где твоя матушка?»«Нет у меня ни матери, ни отца.Одна я на свете, осиротела совсем».«Ты – сирота, а я бедняк,Давай поженимся!»«Выйти замуж за тебя? – ответила она. —И навсегда остаться на этой земле тоски по родине?»17С чего это румынская девушка вдруг ощутила тоску по родине на берегу Дуная и откуда взялся сам турецкий паренек, остается загадкой, теряющейся во мгле веков. Тулча всегда оставался городом переселяющегося куда-то населения. Фасадом он выходит на море и опирается на Дунай.
Исполнив песни четыре или пять, дамы устали, а одна из них обнаружила, что потеряла свой сотовый телефон. В скором времени вся компания стала искать его повсюду, и даже последнее произведение оказалось жертвой исчезновения изделия современной техники. Вернувшись в небольшую гостиницу на берегу гавани, автор съел очередного окуня и отправился пораньше спать, убаюканный шумом волн, накатывавшихся на отмель, и криками чаек.
Глава 2
Коленопреклоненный дуб
Спутники мои были славные парни,
Не жаловались на усталость, жажду и стужу.
Были похожи они на деревья и волны,
Что встречают ветер и дождь, встречают солнце и ночь,
Не меняясь в окружающем их измененье…
Йоргос Сеферис. Аргонавты1На судне рейсом из Тулчи в протоку дельты Дуная под названием Сулинское гирло не протолкнуться из-за наплыва пассажиров и товаров. Повсюду нагромождены мешки с овсом для лошадей, используемых в степях у городка Сулина, подгузники для детей этого населенного пункта, ящики с греческими апельсинами, испанскими томатами, боливийскими бананами, но больше всего на судне людей. Женщины в цветастых платках с хозяйственными сумками на палубе, две узкобедрые девушки подросткового возраста, собравшиеся навестить своих прабабушек, парочка влюбленных среднего возраста в начале своего совместного пути, рассматривающая волны, идущие от носа судна. Все же больше всего на судне было мужчин с грубо вырубленными чертами лица, задумчиво собравшихся на корме в своих синих рабочих куртках и молча куривших сигареты.
Вдоль берега реки выстроились старые ивы, их узловатые, перекрученные корни спускались к самой воде за последним глотком. За ними теснились быстрорастущие канадские тополя, напоминавшие подростков, пытающихся проникнуть на гулянку взрослых родителей. В одном месте срубили и сровняли с землей целый лес таких деревьев. Дунай пахнет тем морем, рядом с которым вырос автор книги на юге Англии, но его вода выглядит зеленее, острее, она совсем не соленая. Тем не менее над нею реют чайки и бакланы. Черные с выгнутыми шеями, но прямыми, как у солдат, спинами, с желтыми носами, медлительные, с достоинством в движениях, как у военврачей, стоят они на плавниках у берега реки, ныряют в воду изящно, как стрелы. Поодиночке встречаются белые цапли (чепуры), журавли, аисты. Только утки и гуси летают стаями все вместе. Остальные птицы ловят рыбу сами по себе, кося внимательный глаз на других птиц рядом или людей, пытающихся вмешиваться в жизнь речных обитателей.
Паром от Тулчи до Сулины, расположенной в шестидесяти километрах от побережья Черного моря, идет четыре с половиной часа. Там совсем нет дорог, только лабиринт зарослей тростника и болот. В дельте Дуная находится одно из крупнейших в мире сосредоточение тростниковых отмелей. Черное море, в которое впадают желто-коричневые воды Дуная, представляет собой внутреннее море-озеро, отделенное от Атлантического океана протяженным, ленивым массивом Средиземного моря. Храбрым матросам, проходившим через проливы Гибралтар, Босфор и Дарданеллы, следовало задуматься над тем, придется ли снова увидеть Бискайский залив? В местах, где песчаные дюны и почва слежались достаточно давно, возникала возможность для появления поселков. Поселок Милеа-23 назвали по случаю прохождения здесь 23-й мили от устья Дуная. Местность К.А. Розетти на протоке Килийское гирло представляет собой объединение поселков, названное в честь этого румынского романиста XIX века, хотя само поселение на самом деле образовали пастухи, чьи овцы находили узкие полоски сухой почвы, которых едва хватало, чтобы дойти до манящего издали прибоя. К тому же Константин Розетти занимался политикой, причем поддержка им революции 1848–1848 годов едва не стоила ему жизни на виселице. Его выручила жена, англичанка Мари, чей брат служил британским консулом в Будапеште, и позже ее спасенному мужу поручили пост министра внутренних дел2.
Теперь выйдем на палубу в серый день. Дунай выглядит серым, небо – серое, и даже леса по обеим сторонам реки покрыты каким-то серым налетом. Картина меняется только редкими всплесками цвета крестьянских домов и корпусами проходящих судов в пятнах морской ржавчины. Вверх по реке они везут бокситовую руду из России или Бразилии для алюминиевых заводов Тулчи. С высокой осадкой идут пустые суда за листовым железом с металлургического комбината Галаца: сухогрузы «Белфин» и «Бурхан-Дизман», зарегистрированные в Стамбуле, а также «Аяне» из Ла-Ва летты на Мальте3. Как редкие птицы, стоят одинокие матросы и смотрят вниз с палуб на переполненный пассажирами речной паром как на мир, где родственники и друзья все еще путешествуют вместе. Если бы с автором были дети, они бы помахали этим матросам руками. Автор же через бинокль осмотрел их палубы, пытаясь разглядеть человека у штурвала, стоявшего лицом в сторону заката.
У реки расположилось несколько деревень, раскинувшихся вдоль берегов с обеих сторон, и получалось так, будто река служила в них магистральной дорогой. Рядом с домами, крытыми тростником или жестью, высились аккуратные скирды срезанного камыша. Весельные лодки с черными просмоленными бортами были пришвартованы у деревянных сходней или перевернуты вверх дном на берегу, как морские ракушки у тропы. Избы собраны из бревен, их оконные рамы покрыты краской синего, белого или зеленого цвета. С берега кричат петухи. Важно проходят гуси в белом оперении, как врачи во время больничного обхода. Рыбаки, всегда работающие парой, расставляют сети из своих черных лодок. Один мужчина гребет веслами, а второй терпеливо перебирает пальцами уходящие поплавки сети.
В мире этой реки все жители ходят с покрытой головой. Мужчины носят казацкие шапки, плоские или бейсбольные кепи; женщины постарше предпочитают шали или вязаные шерстяные шапки. Даже птицы тоже носят уборы в виде торчащих перьев на голове. Река здесь широкая, глубиной от десяти до четырнадцати метров, так что места здесь хватает для всех держащихся на плаву средств. На дневном ветру развеваются желтые с красным флаги Румынии, синие с желтым Украины и голландский триколор.
Наш паром прибыл в Сулину точно вовремя к половине шестого вечера. На причале уже ждала толпа народа и лошадей с телегами. Вниз с грохотом спустили сходни, а на стойки намотали кольцами толстые канаты. Раздался смех обнимающихся родственников, пожилые пары чмокнули друг друга в щеки, а потом потянулись за своими сумками. Подавляющее большинство населения этого городка никого конкретно не встречало, а прогуливалось вдоль берега, глядя на вновь прибывших пассажиров. В жизни этих людей, отрезанных от остального мира водой и зарослями тростника, прибытие парома из Тулчи уже казалось большим событием.
Селимся в гостинице «Жан Бар», расположенной на берегу чуть дальше от паромного причала. Здесь царит атмосфера Дикого Запада – тяжелые деревянные панели в столовой, зимние герани на подоконнике спальни с высоким потолком и запахом черного перца. Снаружи эта гостиница раскрашена красными и белыми полосами, как малиновое мороженое. Мы торопились достичь Черного моря до наступления темноты.
У грунтовой дороги, идущей на восток к морю через Сулину, раскинулось городское кладбище. У самых ворот повстречалась молодая парочка, как раз покидавшая это печальное место. Глаза их совсем не были красными от слез, зато губы хранили свежесть недавних поцелуев. Здесь находится часовенка с деревянной башенкой и железным флюгером, а сразу за нею расположена британская часть кладбища. Надгробные плиты с английскими именами рядом с Дунаем выглядят особенно заброшенными, это же не Тайн и не Темза, не Мерси и не Медуэй.
«Посвящается памяти Томаса Резерфорда из Гудон-Панса, Англия, главного инженера парохода „Кеплер“ фирмы „Норд Шильдс“, покинувшего этот мир на 26-й день июля 1875 года в Сулине в возрасте 36 лет». Дальше следует цитата из псалма № 39: «Ты, Господи, Боже мой, чудес Твоих, и в замыслах Твоих никто не сравнится с Тобой!» Джеймс Мейсон из Сандерленда умер в Сулине 3 октября 1852 года в возрасте 20 лет. Уильям Симпсон умер в Сулине 28 июля 1870 года в возрасте 46 лет. Его надгробный камень установили за счет Европейской комиссии по Дунаю, «на которую служил мистер Симпсон 13 лет в качестве прораба». Интересно, принимал ли участие в похоронах Чарлз Хартли, обнажил ли он свою склоненную голову перед палящим августовским солнцем, когда Билла Симпсона опускали в могилу? На следующем камне выбито четыре имени моряков с корабля флота его величества «Рекрут»; все они утонули в Дунае между 1859 и 1861 годами. Каким же беспечным был экипаж этого корабля, чтобы потерять четырех моряков всего лишь за два года?! «И к тому же помянем Питера Грегора, кочегара, погибшего из-за неблагоприятного климата».
Останки судов, помеченные на штурманских картах на обеих сторонах устья Дуная, служат подтверждением того, что эта река совсем не всегда бывала мирной.
Наконец, на вершине камня с красиво высеченной оливковой ветвью читаем надпись: «С любовью в память об Изабелле Джейн Робинсон, старшей и дорогой дочери Е.А. и Е.Д.С. Робинсон из Саут-Шилдс, 28 лет от роду, утонувшей у берега Сулины 27 сентября 1896 года после погружения на дно в результате столкновения парохода „Килмур“».
Около входа на кладбище внимание привлекает самая свежая могила из всех остальных захоронений. Низкий могильный холмик из песчаника и букет цветов. На простом деревянном кресте надпись: Ион Валентин, родился в 2011 году, умер – в 2011 году.
Сулина считается городом, основанным пиратами, прославленным консулами, который выживает на нелегкой диете из рыбы и иностранных туристов. Первое упоминание о нем находим в длинном письме византийского императора Константина VII Багрянородного (Порфирородного) своему четырнадцатилетнему сыну в 950 году[11], в котором он вел речь о племенах, с которыми тому придется иметь дело после наследования престола. «Русские приходят по Днепру на Черное море каждый год на своих долбленых ладьях, – написал Константин, – проходят через устье Дуная к реке Селинас (Сулина), и их постоянно беспокоят печенеги, которые захватывают все суда, отбивающиеся от общего строя, на всем пути до побережья Константинополя»4.
Дальние ворота этого кладбища уже заперли на ночь, поэтому пришлось перелезть через забор и продолжать путь к морю, которого уже не было видно, зато слышно гораздо разборчивее из-за отражения его шума от новых домов, торчащих на песке, как крабы за кладбищем. Где-то рядом с зарослях свистящих камышей зовут птицы, вторжение человека помешало их подготовке ко сну. Тут песок под ногами неожиданно становится мягким, потом слышится тягостный хруст ракушек, и показываются белые линии волн на темном покрове моря. В этот момент Черное море выглядит на самом деле черным. В конце длинного мола просматривается белый пульсирующий луч маяка. Путь продолжается, долгий и одинокий путь вдоль берега.
На следующее утро над морем встает солнце. Выходим на железный балкон гостиницы «Жан Бар» и подставляем лицо первым солнечным лучам. То же самое проделывают чайки, сидящие по одной на каждом столбе освещения, а верхушки ивовых деревьев на берегу покрываются золотым отливом. Народ суетливо торопился на паром до Тулчи, отходящий в полседьмого утра; мальчишки толкали свои велосипеды, а женщины держали в руках по три-четыре хозяйственные сумки.
За утренним кофе в обшитом дубовыми панелями буфете владелец этой гостиницы Аурель Баенару поведал о своей судьбе. Он приехал сюда, когда ему было 20 лет, а сейчас ему 52 года. Тогда 15 тысяч человек здешнего населения занималось рыбоводством, работало на консервной фабрике, на судоремонтной верфи или во флотских экипажах. Теперь осталось всего лишь 4 тысячи жителей, а фабрики позакрывали. «Жизнь здесь мне когда-то нравилась, но с приходом демократии все поменялось, причем в безоговорочно худшую сторону», – посетовал он. Три его дочери выросли и покинули отца, и он бы тоже куда-нибудь уехал бы, будь ему лет на двадцать меньше. Он считает, что единственный шанс для его городка связан с развитием туризма, но все его попытки упираются в бюрократическую стену и неспособность горожан работать вместе.
На экране телевизора, висящего у него высоко над головой на деревянной панели, идет черно-белая кинокартина; мужчина и женщина в этот момент страстно обнимаются. Только что в сводке новостей сообщили о смерти актрисы Элизабет Тейлор5. До прошлого декабря, как бы там ни восходили и ни скатывались звезды серебряного экрана, одной семье для собственного потребления полагалось ловить три килограмма рыбы в неделю. Такую квоту отменили потому, что власти не могли контролировать ее соблюдение народом (при этом они считали, будто люди ее превышают). Чтобы приобрести рыбу для гостиничного ресторана, Аурель теперь должен на своей лодке раз в неделю отправляться в Тулчу на предприятие главной рыбной компании, которой местные рыбаки продают свой улов, и покупать ее там. Народу приходится вносить три отдельных налога: администрации города, начальству биосферного заповедника и государству. За воротами гостиницы трудно было сказать, какие улицы города находятся в стадии строительства, а какие разваливаются. Бульдозеры утюжат глухие улицы, превращая почву под раздробленным асфальтом в грязь. В четырехэтажных многоквартирных домах поновее, выросших вдоль берега в советское время, отсутствует центральное отопление. Такова уж анархия капиталистической Румынии: одна квартира отапливается дровами, вторая – газом, третья – электронагревателем. На городскую больницу катастрофически не хватает денег, и ее могут вот-вот закрыть.
Аурель с большем удовольствием рассказывает о былой славе Сулины. В конце Крымской войны в 1856 году здесь родилась мысль об объединенной Европе. С участием представителей великих держав: России, Великобритании, Австро-Венгрии[12], Турции[13], Пруссии, Франции и Италии[14] образовали Европейскую комиссию. Город Сулина превратился в живой центр общения разных народов, у которых общим языком стал греческий. В 1900 году в городке насчитывалось двадцать три национальности при полном численном превосходстве греков – 2,5 тысячи человек, за ними шли 803 румына, 444 армянина, 268 турок и 173 еврея6. Самые малочисленные представители других национальностей выглядят куда интереснее, чем многочисленные. Что делали в Сулине 5 эфиопов, 10 сенегальцев и 24 англичанина? За каким занятием они проводили долгие летние дни и коротали затяжные зимние ночи? Аурель рассказывает о местных Ромео и Джульетте – англичанине и красивой танцовщице кабаре, родители которой были из Греции и Африки. Родители юноши категорически запрещали их брак, и, когда девушка в жаркий момент драмы упала с судна за борт, он прыгнул в Дунай ее спасать и оба они утонули. Если верить легенде, тела их нашли сплетенными вместе, хотя предыдущим вечером их могилу автор почему-то не заметил.
Здания в Сулине построены в самых разных причудливых архитектурных стилях. Гостиница «Жан Бар» до войны принадлежала мальтийцу, который после революции 1989 года получил ее по реституции и продал Аурелю. Жан Бар – это писательский псевдоним Эуджена Ботеза, действие романа которого под названием «Европолис» (1958 г.) происходит в Сулине7. Теперь из оживленных месяцев в Сулине остались только июль и август. Чаще всего в гостинице Ауреля останавливаются французы и немцы, иногда заглядывают итальянцы, приезжающие в эти места на охоту. Долгое время в этом городе никак не решалась серьезная проблема водоснабжения, но с нею все-таки справился щед рый гость. Когда ее августейшее высочество королева Голландии Эмма в 1897 году сошла с трапа своего судна, потерла бровь и попросила стакан воды, всеми присутствующими на причале овладел ужас. Прошло несколько минут, пока кто-то все-таки выполнил ее просьбу. Расстроенная смущением, которое вызвала ее безобидная просьба, королева дала денег на строительство в Сулине водонапорной башни8. Эта башня стоит на своем месте до сих пор, служа мощным напоминанием о западном подходе к данному городу. Однако главной достопримечательностью Сулины считается местный маяк. От этого маяка начинается любое путешествие вверх по Дунаю: он – отправная миля, «нулевой километр». Исчисление расстояния на Дунае начинается вверх по течению от этого маяка, а не вниз по течению от истока, как на остальных реках мира. Так что измерение пройденного расстояния вверх по реке труда совсем не составит. Три километра от маяка до моря в официальной длине Дуная не учитываются – они остаются своего рода ничейной территорией, увертюрой к устью этой реки. Из-за упомянутых выше трех километров возникает общая неразбериха, когда заходит речь о практической длине Дуная. Кое-кто из авторов в одной и той же главе указывает две разные длины. Но поскольку нам предстоит начать путь от маяка и завершить его в садах дворца Фюрстенберг города Донауэшинген, такого недоразумения возникнуть не должно.