Хроники любви провинциальной. Том 2. Лики старых фотографий, или Ангельская любовь

– Прекрати. Я уже не ребёнок. Я работаю и почти хорошо содержу себя. Я, конечно, вам всем столько должна и так благодарна, что даже не знаю, когда я вас отблагодарю, но, пожалуйста, не надо. У тебя – своя жизнь, а у меня – своя. И хватит меня учить. Ты для меня не авторитет никакой. Точка. Мне пора, я очень опаздываю, придётся бежать теперь.

– Настя! Подожди… – но Насти уже и след простыл, калитка, громко стукнув о столб, выпустила её и звонко защёлкнулась на щеколду.

Единственное, что порадовало Ларика во всей этой истории: это, что он « с дуба-таки рухнул». Но всё остальное? Как же она его уязвила!

К слову, люди часто упрямо не хотят принимать к сведению, что каждый из нас в какой-то момент оказывается под пристальным, буквально с лупой, наблюдением. И люди совсем не дураки. И ты совсем не чемпион по маскировке на глазах у ближайших к тебе родных, друзей, соседей. Сколько угодно можно себя морально оправдывать, утешать, доказывать, но когда-то придётся отвечать по всем счетам совести. И стыдный или позорный грех свой придётся тебе нести до логического завершения: до покрытия твоего греха чьим-то великодушным прощением, до своего раскаяния перед кем-то, или до личной своей свалки, чтобы похоронить очередной грех среди прочей своей мерзости. Но он с тобой будет всегда, уроком для души или упрёком совести. Только так совершенствуемся мы.

И мир вместе с нами совершенствуется.

Или совсем не совершенствуется, а подталкивается всеми, и нами в том числе, – а может и «во-первых, именно нами» – в пропасть духовного хаоса.

– Ладно, Настюшка, ладно. Но я тоже упрямый уродился. Посмотрим ещё. Главное, что я с дуба рухнул!

Облупившаяся по углам штукатурка старой аркады на входе в парк восстанавливалась штукатурами в первозданной красоте, и реечные вращающиеся воротики в парк были уже покрашены свежей краской. Как-то архаично, но мило это всё выглядело, старая купеческая Челяба, казалось, улыбнулась со старинной наивной открытки. Колесо обозрения возвышалось по-монгольски яркой разноцветной пестротой новых подвесных люлек где-то в конце центральной аллеи. Ларик глянул на часы, несмотря на обстоятельный телефонный разговор с Витьком, он успевал даже мороженое купить, чего ещё-то делать на этой вертушке? И сколько там придётся болтаться, пока все точки над «i» поставятся?

Мороженое было самое простое, брикет пломбира с двумя вафлями, правда продавщица сказала, что они с изюмом.

– Илларион, привет. Я думала, что опоздала, – Ларик сразу её и не узнал. Жанна была в тех самых, целую зарплату Ларикова отца стоивших, простроченных тёмно-синих штанах, которые он видел когда-то на Привозе и в лёгкой розовой трикотажной кофточке. На Привозе их называли почему-то футболками, и стоили они тоже хренову тучу денег. На ногах у неё были легкие открытые с ремешками туфли, которых он и на Привозе не видел, а на голове клетчатая кепка с длинным козырьком. Ничего хипстерского в ней не было, перед ним стояла просто смелая и раскованная девчонка.

На неё оглядывались. Конечно, она резко выделялась из толпы сверстниц, одетых в основном в юбки, платья и сарафанчики, и на вкус Ларика, выглядела она гораздо лучше, чем вчера.

– Привет. На, угощайся, и пойдём, где тут билеты-то продают?

– Прямо возле колеса есть касса, вроде. Мы с девчонками там билеты покупали.

Возле кассы собралось немного народу, по мере опускания люльки, оттуда выходили уже «обозревшие» и входили в неё другие желающие, люльки двигались очень медленно, без остановки, все всё успевали. Жанна и Ларик сели напротив друг друга, «для равновесия», как сказал служитель, закрывший за ними цепочку ограждения

– Как вы доехали вчера?

– Нормально доехали. Тут ехать-то час. На нормальной машине – вообще полчаса.

– А какую машину ты считаешь нормальной?

– Нормальной? «Волга», «Москвич» и «Победа». «ЗИМ» ещё есть. Говорят, скоро начнут новую машину выпускать, «Жигули» какие-то. В Тольятти завод построили. По мне – так любая хороша, если купить можешь.

– А ты можешь? – Жанна склонила голову набок.

– Я – нет. Что ты глупые вопросы задаёшь? Отец, вроде, дождался очереди. На «Волгу» стоял. Но говорят, что их вот этими самыми «Жигулями» заменят, не хватает «Волг». Тебя это сильно интересует на самом деле?

– Я думала, что тебя это интересует?

– Нет. Поважнее дела есть, – Ларик с удовольствием слизывал мороженое, прохладно-сливочно ласкающее язык.

– Какие? – Жанна лениво разворачивала брикет.

– Ты же всё обо мне от отца знаешь. Чего повторяться?

– То есть, никаких таких особых планов у тебя нет, как я поняла?

– А что, нужны какие-то особые планы обязательно? – Ларик наблюдал, как загружались в люльки новые желающие

– Для настоящего мужчины – конечно, – Жанна, улыбнувшись, склонила голову к другому плечу.

– Ну, значит, я – не настоящий. Но я себя устраиваю так-то, в общем и целом, – колесо уже поднялось до середины окружающих площадку сосен.

– Так о чём ты собирался со мной поговорить? Отец буквально заинтригован: не руку ли и сердце ты мне сегодня собираешься предложить, то есть попросить, наоборот?

– Слушай, Жанна, давай мы эту тему развивать не будем. Мало ли чего хотят твои родители. Всё равно нам самим решать свою жизнь. Так?

– Ну не скажи. Это кому, как повезёт, – Жанна внимательно рассматривала копошившихся внизу человечков. – Вот моему отцу все кажутся вон такими муравьями, как сейчас выглядят людишки внизу. Они ему такими и вблизи кажутся.

– И тебе тоже?

– Что «тоже»?

– Тебе люди тоже такими же муравьями кажутся?

– Иногда да. Но много и нормальных есть.

– А ты своему отцу какой кажешься? Он же тебя любит. Что? Тоже муравей?

– В каком-то смысле и я. И ты. И мой брат. Он всех расставил на своём шахматном поле и собирается активно и удачно играть. Он сейчас в самой силе, как он говорит. Ставки высоки. И мы будем последними дураками и неудачниками, и даже сволочами, по его мнению, если не поможем ему в этом деле. На тебя он тоже рассчитывает.

– А мать твоя – тоже фигура на поле?

– А как же? Она – Ферзь! Ходит, как хочет.

– А он?

– А он? Почти как она, тоже, куда хочет, туда и ходит с её разрешения. Только на одну клеточку. Я же тебе уже объясняла тактику и стратегию. Если бы мать была мужиком…О-о-о, тогда бы – да! Тогда бы она нами подви-и-игала. Кстати, ты ей очень понравился. А она тебе?

– А она мне – нет.

– Почему? Ты боишься её, как будущую тёщу?

– Глупости. Причём тут тёща? Я к ней в зятья не собираюсь. Ты извини меня, конечно, Жанка, но у твоего отца этот пунктик напрасно в башке засел. Не на того он поставил.

– А ты понимаешь, что ты, хотел ты этого или не хотел, каким-то чёртом попал в орбиту его интересов, как говорят? Чем ты его так умаслил или потряс?

– Понятия не имею. Мне это не интересно. Давай, Жанна по-взрослому поговорим? Я совсем не хочу тебя обижать. Ты умная и даже остроумная девчонка, обращаешь на себя внимание. Эти пацаны, что вокруг тебя там сидели с мамашками своими, на тебя не только, как на дочку… как ты вчера сказала? Главнюка? – Ларик засмеялся, – смотрят. Они на тебя и как на девушку смотрят. Ты мне поверь. И ты – дочь своей матери. Всё у тебя будет тип-топ. И главнюк тоже будет, – Ларик усмехнулся, представив Жанну в роли её матери. Всё получалось органично.

– Ты полагаешь, что у тебя есть выбор, Илларион? Или, ты, может, думаешь, что он и у меня есть? – Жанна размахнувшись швырнула мороженое в крону пододвинувшейся к ним сосны.

– Жан, а если она на голову кому-нибудь упадёт?

– И чо?! Пойдёт и умоется. Подумаешь! Ни одной изюминки не попалось. А написано, что с изюмом. Прямо, как в жизни!

– Я не понимаю. Тебе на всё наплевать? – Ларик опять поймал в её лице ту жесткую усмешку, с которой она собиралась дрессировать тогда своих рыцарей.

– Да не разоряйся ты. Я не самая последняя сволочь. За мной уже с десяток стоит. Подумаешь, мороженое в башку прилетело… Вот когда тебя самого, как эту мороженку швырнут куда подальше – вот это будет аттракцион. Хочешь попробовать? Папаша может.

– Ты меня пугаешь или предупреждаешь? Я не из пугливых, сразу говорю.

– Почему это?

– Потому что терять нечего, наверное.

–Да я вчера ещё поняла, что ты из непуганых. И чего мне тебя пугать? Я предупреждаю. Мы с тобой уже в одной связке считай, как гантель. Мне тебя даже жалко. И ты мне нравишься. Честное слово. Я бы даже смогла тебя полюбить со временем, – Жанна вся съёжилась, засунув ладошки между колен, и не смотрела на Ларика. – Если бы он опять не устроил бы какую-нибудь гадость мне.

– Кто?

– Отец, разумеется. Кто ещё-то мне может тут гадость подстроить?

– Гадость? Тебе? Он же тебя любит, гордится тобой. Правда ты при нём играешь роль придворного шута, которому всё позволено говорить, – Ларик уже не смотрел по сторонам, он смотрел только на Жанну, с той что-то происходило.

– Ничего ты не понимаешь, Илларион. Я же пытаюсь тебе объяснить, что у моего отца один бог – власть! Понимаешь? Только – власть! А всё остальное, в том числе и я –лишь инструменты для достижения определённых ступенек. По большому счёту, и мать попалась в своё время на его удочку. Говорит, что влюблена в него была, как кошка. Её отец, дед мой, против него был. Но куда там! Если уж нам, девочкам, что-то втемяшится в голову, а при этом для тебя весь мир у твоих ног – кто удержит? – Жанна вздохнула.

– А у тебя что? Не так что ли? – Ларик усмехнулся.

– Нет. Я нарушила закон власти. Ослушалась. И для меня весь мир никогда не лежал у моих ног. По крайней мере с тех пор, как я научилась правильно понимать слова взрослых. Я однажды, когда мне было лет десять, наверное, подслушала его разговор с другом юности его, пьяный разговор, но сентиментальный и откровенный. Мой отец может быть сентиментальным, добрым и очень подкупающе откровенным. Но ты же знаешь, кому больше всего мстят? Правильно. Тем, кто больше всего слабостей твоих знает, и поэтому негатива и компромата на тебя имеет больше других. Дважды два – восемь в таких случаях.

– Он что, другу своему отомстил?

– Да, ещё как. Но дело сейчас не в его друге, а в мной подслушанном разговоре. Он меня убил. Наверное навсегда. Может, именно из-за этого я так попала.

– Ты о чём, вообще?

– Мой отец сказал тому, что иногда брезгует спать с моей матерью. Понимаешь? И что я – копия мать. И что только в младенчестве, лысые, толстые и с двумя дырками посреди лица могут считаться красавицами. Я от этого никогда не избавлюсь. Моё лицо всегда при мне, и все его видят постоянно. Понимаешь? А тогда это было просто шоком, я уже в зеркало начинала смотреть на себя к тому времени, причёски делать себе из моих жиденьких волосёнок. Теперь я в зеркало не смотрюсь. Так проще.

– Жан, ты преувеличиваешь значение внешности. Она играет роль, кто спорит? Но не имеет решающего значения. Я свою точку зрения тебе вчера ещё сказал. Повторяться не буду. Ты никакая не уродка. Ты даже оригинально выглядишь сейчас. На тебя оборачиваются, и уж точно несколько ребят пожалели, что ты сейчас не одна.

– Даже, если бы и одна была, им ничего бы не светило. Поверь. Я знаю, о чём говорю.

– Но ты же вчера говорила, что были и смелые парни, как ты их назвала, не помню, офигительные?

– Офигяшки. Были. Офигительный был один.

– Ну так вот. Был же? И ещё будет. Ты, если честно, надумала, по-моему, свою проблему.

– Надумала?! Ладно, расскажу, – Жанна совсем сжалась в плечах и опустила голову. Панорама города, заводские трубы, градирни и мартены, построенные когда-то, и особенно в предвоенные годы пятилеток, дымившие всеми своими жерлами, ни её, ни Ларика совсем не интересовала.

– Я когда поняла, что не в зеркале моё… самое значительное. До этого-то же я себя принцессой всё представляла… Самые лучшие подарки, билеты, костюмы новогодние – всё самое лучшее. Что-то щёлкнуло во мне. Я в куклы играть перестала. Совсем. Неинтересно стало как-то. От нечего делать и чтобы никому на глаза особо не попадаться, я в библиотеке, после деда оставшейся, нашла себе уголок в кресле с лампой. Милое дело! Никто не видит, а ты путешествуешь, куда хочешь. У меня память всегда отличная была, и училась хорошо, сама по себе, без репетиторов, я в мать, она – в деда. В классе ко мне относились ну… с некоторым подхалимажем. И учителя, и одноклассники. С одной стороны – это даже удобно, никто не лезет особо, а с другой – тоскливо «до немогу». Общаться нормально всё равно хочется.

Однажды классный час был с чаепитием, что-то скучно стало, учительница и спросила, кто из нас какие стихи знает? Вот тут я и дала всем жару! Целый вечер стихи читала. Лермонтова и Есенина. Первое собрание сочинений Есенина тогда вышло. Голубой такой четырёх-томный Есенин. Произвела, короче.

И ещё я в шахматы играла, сама с собой, как дед. С детства все фигуры знала, у нас такой специальный шахматный столик был и книги по шахматам. Целая полка. Вот я и начала оттуда партии учить. Я думаю, что на первый разряд я точно тянула тогда, без дураков.

А тут в школе у нас соревнования по шахматам объявили, я никуда не записывалась. Не знаю почему. Наверное, всё потому же. Но все пришли болеть за своих, и я тоже. От нашего класса один мальчик играл. Играть он не умел, фигуры переставлять умел, но, видимо, очень хотел уметь играть. Он проигрывал. А мне обидно стало за класс, да и его жалко стало, сидит, красный, как рак. А позиция – нормальная! Мат через три хода можно сделать легко и красиво, но это, конечно, не очевидно так сразу. Все болеют, переживают, дразнятся заранее, толкаются вокруг. Я ему потихоньку и стала подсказывать. За спиной его встала, наклонилась, как будто рассматриваю, и шепчу потихоньку. Никто не услышал. Всего три хода подсказала, четвёртый он и сам догадался. Выиграл. Прошел в следующий тур.

После школы он меня догнал, поблагодарил, хоть и стыдно ему было, но за класс зато не обидно же. Потом и спрашивает, в каком я кружке занимаюсь, ему тоже, мол, туда надо. Короче я его стала учить играть в шахматы, насколько сама уже могла. Тут я серьёзно начала всё изучать, смысл появился. А если ты – тренер, так уж будь любезен, как говориться. А сама играть я не лезла никуда. На соревнования меня было не вытащить ни за какие коврижки. Короче, второй тур областных соревнований он прошел, а на третьем срезался. Глупо срезался, не заметил явную подставу, говорил. Но он и тем был доволен.

Так и стали мы с ним играть в шахматы, даже после уроков оставались. Подружились. Потом гуляли в сквере около Дворца Пионеров, я стихи читала. Он мне про всякую фигню рассказывал. Я ему книги из своей библиотеки приносила почитать интересные. Он меня рисовать учил, он очень хорошо рисовал. Даже мой портрет нарисовал по памяти. Я там очень красивая получилась, рисунок я храню. Валерка, его Валерой звали, хотел в художественное училище поступать, готовился много. В Свердловск или в Пермь хотел ехать. Мечтал всё об этом. Рисовал много. Сидим в парке на скамейке, а он всё подряд рисует, я стихи читаю. Листья желтые собираю. Шахматы он так и забросил, не пошло у него это дело. Так два года и просидели рядом, прогуляли, прорисовали, пока кто-то из учителей на нас моим предкам не накапал. Нам уже семнадцать было. Но мы были совсем невинные желторотики. Дети. Но уже влюблённые друг в друга. Не знаю, насколько это было настоящим чувством, но мы скучали, когда нас родители на лето развозили в разные стороны, по вечерам, когда никто не слышит, перезванивались.

Дети. Смешные и наивные.

А потом в десятый класс пошли, ноябрь уже был. Холодно. Мы с ним иногда в какой-нибудь забегаловке сидели, пирожные ели и немного целовались. Незаметно чтобы было. Тут на нас и капнули, увидел кто-то. Отец в крик, мать не орала, но точно, что не приветствовала эту дружбу. За мной слежку установили, его сразу в другой класс, потом и в другую школу перевели.

Колесо спустилось вниз и Жанна смущенно улыбнулась: «Ну вот и всё. Приехали что ли?»

– Подожди, сиди, я ещё оплачу, покатаемся, куда спешить, – Ларик понимал, что в таком состоянии оставить её одну – это убить котёнка. Служитель понятливо кивнул, спрятав синенькую в карман, что ему – жалко? Побольше бы таких парочек.

Немного подождав, сглотнув нервный комок, Жанна снова заговорила

– Если бы они тогда ничего не делали, возможно, мы и сами по себе разошлись бы как-то. Он бы уехал учиться, я, возможно, тоже. Хотя вряд ли бы меня куда-то отпустили, да и я сама с моей закомплексованной вконец психикой вряд ли бы решилась «на люди» показаться. А Валерка был свой, привычный. Я понимаю, что для родителей это самый «опасный» возраст. Ромео, блин, с Джульеттой.

Валерка, он в чём-то был абсолютно безбашенный романтик. Другое видение мира у него было. Может быть, поэтому он и считал меня красивой? – Жанна улыбнулась смущенно. – Так и говорил, что я – очень красивый человек. И ещё взыграло наше оскорблённое чувство собственного достоинства, на котором потоптались все, кому не лень. И обстоятельно так потоптались.

Короче, в один прекрасный момент мы с ним решили бежать. На Дальний Восток, чтобы подальше ото всех точно быть. Деньги дома у нас всегда лежали в одном месте. Ещё и копилку свою, забитую красными в основном бумажками я разбила. Валера тоже деньги у родителей отполовинил. Ну, украли мы их, получается, что уж тут? Записки, дурачки написали. Но всё-таки нас не поймали сразу. Для отвода глаз мы уехали в Свердловск на автобусе сначала, а уж там сели на поезд. Следы заметали. Боня и Клайд доморощенные. Купили себе билеты в мягкий вагон, купе на двоих. Ну и всё. Я была очень счастливая, и он тоже. Мы чувствовали себя очень взрослыми и умными. Есть ходили в ресторан. Вот о чём думали? Хотя всё равно на нас эти, как их …

– …ориентировки?

– Да, ориентировки, разослали. Нас в Иркутске сняли с поезда. Допросили и на самолёте с сопровождением домой вернули. Вот и весь мой медовый месяц. Пять дней. В самолёте Валерка мне твердил, что никогда меня не оставит, и что ничего с нами сделать теперь они не могут. Мы же, как муж и жена, теперь. Смешной. Всё время за руку меня держал, чтобы я не боялась. А я и не боялась. Он же меня любил? В аэропорту нас в разные машины сразу рассадили… И больше… я его никогда не видела. Спустя два года узнала, что они уехали из Челябы. Вроде в Пермь, – Жанна замолчала разглядывая появившийся снова рядом с ними рыжий ствол сосны с обломанными сухими сучьями.

– И что дальше?

– Что? Ничего. Я через несколько недель поняла, что Валерки в городе нет, иначе бы он обязательно бы нашёл меня. Я сама ничего не смогла узнать про него. Я есть отказывалась. Уши затыкала и глаза закрывала, если отец со мной пытался говорить. Я его ненавидела. Через месяц меня начало тошнить. В больницу повезли, обследовать. Ну и обследовали – беременность и воспаление лёгких одновременно обнаружили. Я же часами после школы сидела на балконе, думала, что Валерка догадается меня там увидеть. А их уже в городе не было к тому времени.

Когда я оправилась от воспаления, аборт делать было поздно совсем. Чтобы правда не просочилась наружу, такая позорная для моего папочки правда, меня, когда живот стал заметным даже на моей пухлой фигуре, это в мае уже было, упекли в специальную какую-то больницу с мягкими стенами. Красивые мягкие с пупышками такими стены. Пупышки не отрывались, головой биться было не обо что. На окне за сеткой – решетка. Крики мои никто не слушал и не слышал. Честно говоря, я тогда о ребёнке, как о человечке, наверное и не очень думала. О себе больше думала, какая я несчастная. Снова стала от еды отказываться, чтобы сдохнуть там в этой тишине! Тогда меня стали кормить через зонд, это очень больно. Зато тогда у меня, наверное, была худенькая фигурка, – Жанна неуверенно посмотрела на Ларика. – Это ничего, что я так подробно? Натуралистично?

– Ничего. Валяй! – ему было даже страшно представить, что испытывала там такая же девчонка, как Настя сейчас. Семнадцать лет! – Что дальше было?

– Дальше? А всё просто. Я даже счёт дням не могла вести. Постоянно была в каком-то отупении. Помню, что очень жарко стало, и в этой палате проветривали ночью, когда прохладно было, и меня уводили в другую такую же палату на это время. Стала есть. Подбавляли мне что-нибудь, наверняка, чтобы не кусалась и не орала. По ночам приезжали родители.

– Почему всё по ночам-то?

– Ну как почему? Чтобы меньше людей и их, и меня видело. Всякие фрукты привозили, продукты полезные для беременной, а я их топтала ногами. Привозить перестали. Просили, нет, у-мо-ля-ли меня вести себя «прилично», говорили, что и без этого я для семьи создала кучу проблем.

А однажды я очнулась в другом помещении. Окно, правда, было тоже с решеткой, но стены были обычными. Только мои руки и ноги были привязаны к кровати. В руки воткнуты иглы от капельниц. Живота моего огромного не было, только повязка утягивающая. Вот и всё.

– Как всё? А ребёнок?

– А его не было. Сказали, что он мертворождённый был.

– А труп отдали?

– Какой труп, Илларион? Ты, честное слово, не догоняешь. Во-первых, никто, я думаю, и не просил этот труп. Кому оно надо, если бы даже и был? А во-вторых, когда я лежала и ещё не совсем пришла в себя, после наркоза видимо, я слышала голоса, что роды прошли нормально. Понимаешь: «Роды прошли нормально»? Хотя, кому я говорю, что ты там можешь понимать?

– Ну и что, ну нормально? И что?

– А то, что когда ребёнок мертвый – это не нормальные роды. И он так у меня бился, маленький, в самый последний наш с ним день, который я ещё помнила. И на самом деле, куда они мертворождённых детей девают? Они же уже – дети?

– Не знаю. Отдают, всё-таки, я думаю.

– Вот и я ничего не знаю о своём ребёнке. Я его в последние дни уже так хотела! Он бы меня любил же? Всё надеялась, что Валерка что-нибудь придумает, найдёт меня… Не нашел. А потом я им пообещала, что не буду вести себя, как дикая кошка, если они меня отвяжут. Через неделю я была дома. Меня сразу отправили в санаторий, на юг куда-то, с неплохой в принципе сопровождающей тёткой, медсестрой. Август был, я экзамены выпускные сдала прямо там, заочно. И в институт, на заочное тоже там поступила. Я что угодно тогда бы сдала! Я себя плохо помнила, но когда надо было, сосредоточивалась. Наверное у меня, как и у матери моей, нервы железные. И мне надо было срочно занять чем-нибудь мой мозг, чтобы не сойти с ума. Вот и всё. Там пробыла до ноября. В последние недели я уже одна гуляла вдоль берега. Октябрь был, море было холодным, топиться было страшно и очень холодно.

– А потом?

– Смотри, белочка на сосне! – Жанна старалась выглядеть бодрой и спокойной, но голос у неё дрожал.

– Ты пробовала хотя бы концы найти? Должны же быть хоть какие-то следы этого преступления?

– Один раз попробовала. Сделала несколько наводящих звонков, я так говорила, что как-будто бы это мать моя звонит. У нас с ней голоса одинаковые. Не находишь?

– Нет. Интонации совершенно разные. Только тембр похож.

– Ну вот. И там это поняли, наверное. В тот же вечер ко мне психиатра на дом привезли, он со мной долго говорил обо всяких комплексах и фобиях и посоветовал думать об институте, как о самом главном для меня вопросе на тот момент. Тогда я и решила экстерном всё сдать и закончить с этим образовательным вопросом. Сдала и закончила на два года раньше и с красным дипломом, которым мои родители очень гордятся.

Понимаешь? Где мой, никому не нужный, кроме меня, ребёнок, и где мой институт, всем нужный, кроме меня? Силы не равны.

А ты тут разглагольствуешь о том, что ты отчего-то там не согласен с моим отцом. Какие мелочи! И потом тебе же царство возможностей в приданое за мной предлагают. От такого нормальные люди не отказываются. А с ненормальными… чего с ними церемониться? Их практически же нет? И запомни, не стоит кусать того. кто может тебя сожрать целиком. Я это усвоила. Так я-то им ещё дочерью прихожусь. А по тебе вообще катком проедут и даже не заметят, что ты круче самого крутого яйца. Такие вот дела, Илларион Николаевич, – Жанна замолчала, а потом, чтобы развеять совсем уж мрачное представление об ожидающей их жизни, бодро проговорила:

– Смотри, ЧМЗ, как кочегарка, весь дым на центральную часть города сегодня тянет. Окна ночью придётся закрывать, у меня от него астма начинается какая-то. А у тебя – ничего?

– А я в деревне живу. Раньше тоже чувствовал. Слушай, Жанна, а если бы отыскался твой ребёнок? Что бы ты сейчас сделала?

– Сейчас? Сейчас я бы спокойно ушла из дома и сделала бы всё это предметом самых крутых сплетен. Я бы их уничтожила, не физически. Но морально точно бы уничтожила бы. Сейчас же совсем другое дело. Я совершеннолетняя, и не такая дурочка наивная, как была когда-то. И я работаю – я хороший специалист, во всяком случае точно таким стану, и очень быстро. Конечно, если им не пригрозить скандалом – сразу проиграешь. А так есть шанс выиграть это дело в обмен на независимость. Знаешь, чего они боятся больше всего?