Хроники любви провинциальной. Том 2. Лики старых фотографий, или Ангельская любовь

Иногда она тоже пыталась забросить к Ларику на балкон яблоко из их сада или конфету. Со временем это у неё стало даже хорошо получаться. А потом они выросли, и эти детские забавы и заигрывания ушли сами собой в прошлое. Он поступил в училище, и сидеть на балконе времени у него не оставалось. А после училища, он сразу пошел в армию. Ему очень хотелось увидеть море. Морячки служили по четыре года. К подводному флоту Ларик был не очень пригоден из-за роста. А вот в морской десант – в самый раз, там потолки высокие – всё небо. И все четыре года он занимался «строевой, боевой и политической», как и все. А со второго года, обвыкнув и освоившись, выполнял ещё обязанности худрука хора их крейсера, раз уж успел на гражданке стать «специалистом». Его хор постоянно, и потом даже уже нудно-постоянно, завоёвывал призовые места в смотрах самодеятельности частей флота, дислоцированных в Крыму. Ларику даже предлагали навсегда связать свою музыкальную судьбу с Морфлотом, такие люди везде нужны, «для поднятия настроения, воспитания стойкости и патриотизма силой искусства», как ему тогда говорили. Он не согласился, он насмотрелся на море, очень соскучился и рвался домой. У него были причины торопиться не только потому, что он соскучился по дому.

Ларик счастливо улыбнулся. Пока всё шло, как по маслу. Обсыхая и блаженно щурясь на солнце, крутя в руках оторванный обрывок веревки и вспомнив свои проказы по закидыванию соседского балкона то конфетами, а то и обманками, камешками, завернутыми в фантики, он глянул вниз на правый балкон. Там, прикрываясь от чужих глаз старым зонтом со сломанными спицами, кто-то сидел и загорал, вытянув ноги сквозь прутья балкона. Судя по ногам – девушка.

– Настюха? – негромко окликнул он на всякий случай. Из-под зонта выглянула девушка. Это, конечно, Настюха была. Но теперь она была не той девчонкой, злящейся на него из-за фальшивых конфет и показывающая ему язык. На него из-за зонта смотрело очень даже симпатичное создание лет шестнадцати с толстой русой косой, небрежно заколотой на затылке тяжелым разваливающимся узлом.

– Ларик?! Ты уже приехал?

– Приехал. Месяц почти уже, как приехал. Привет. Ты где теперь?

– Я?! Я экзамены сдаю. Привет.

– Какие?

– Я же десятый окончила. Выпускные.

– Как ты вообще?

– Да так. Помаленьку, – Настя потупилась, – папа умер. Знаешь?

– Нет. Когда?

– Два с половиной года уже, как умер. Осколок тронулся и всё, не смогли помочь ему, – девушка совсем опустила голову.

– Жаль. Хороший он был учитель.

– С кем это ты там лясы точишь? – раздался грубый мужской голос из глубины её квартиры. Настя, забыв и про Ларика, и про всё остальное, стала лихорадочно натягивать на себя платьице и, не попрощавшись, ушла в комнату. Ларик ещё подумал тогда: «Чего это она, так испугалась? И кого?» – но за делами этот эпизод совсем забылся.

И вот Настюха стоит перед ним и, достав из возвращенной ей сумки носовой платочек, вытирает заплаканное лицо.

– Я автобус ждала, а он не пришел. Я и пошла одна.

– Какой автобус? Куда пошла?

– В сад. У нас там сад, – Настюха махнула рукой в сторону заходящего солнца.

– В такое время?

– Ну да. Мама на ночной смене. Я одна.

– И что? Приключения ищешь на свою голову? Садись. Куда везти? – Ларик терпеливо ждал, когда она залезет на сиденье за его спиной.

– Туда. Я там выйду.

– Ага. Выйдет она. Я тебе автобус, что ли? Командуй, – мотоцикл взревел хорошим мощным звуком, поднимавшим Ларику настроение.

– Туда, – Настюха махнула рукой вперёд.

Мотоцикл быстро проскакивал мимо проселочных дорожек, придорожных канав заполненных болотцами, поросшими тростником, мимо рощиц и кустов, удаляясь от города. На пятом, примерно, километре Настя похлопала его рукой по плечу: «Всё. Спасибо. Приехала я», –девчонка слезла с сиденья и отошла к обочине.

– Куда приехала? – недоуменно оглядываясь, спросил её Ларик.

– Да вон, видишь за лесочком домики такие игрушечные? Это и есть наш сад. Там у нас вагончик и участок.

– Ну, так поехали, чего ты тут одна будешь идти? Солнце-то уже село почти. Поехали, довезу.

– Да нет, я сама уж тут.

– Да нет уж, – саркастически усмехнулся Ларик, – сдам тебя с рук на руки и по своим делам поеду. Садись! – он приказал тоном, не терпящим возражений. Это он всегда умел. Девушка послушно села снова и уцепилась руками за тёплое обтянутое пористой гладкой резиной кольцо перед своим сиденьем.

– Куда дальше? – спросил Ларик, когда они доехали до «ворот», представляющих из себя просто перекладину, объехать которую ничего не стоило.

– Второй поворот налево, – тихо сказала Настя, она уже не знала, как от Ларика отделаться. Мотоцикл, тихо урча, медленно повернул в проулок налево.

– Почти до самого конца. Там кусты, а дальше я сама. Там не проехать.

За кустами действительно была ещё с весны большая невысохшая лужа, или протока болотца, через неё люди пробирались по наложенным кем-то крупным камням.

– Ноги повыше подними, – скомандовал Ларик, заранее представляя, на что будет похож его бордовый глянцем сверкающий «друг» после этой лужи. Лужу они проскочили почти уверенно, немного занесло юзом на самом выезде, но, заехав длинными ногами в крутых ботинках на «тракторах», которые он привёз из Одессы, в самую слякоть, Ларик мотоцикл удержал. Не посрамил-таки их с «коником» чести.

– Ну, и где они?

– Кто?

– Ну, к кому ты тут ехала? – Ларик недоуменно оглядывался. Нигде не было ни души. В редко разбросанных деревянных будках-домиках не светилось ни одно окошко. У самой дорожки притулился старый строительный железный вагончик. «Душегубка», как его называли строители. Днём в нём было невыносимо жарко, а в холод так же невыносимо холодно, и печку топить надо было круглосуточно, это ему рассказывал отец, работавший всю свою жизнь начальником какой-нибудь очередной важной стройки.

– Я тут одна буду, – Настюха, смущенно потупилась, чувствуя, что как-то она его немного обманула в ожиданиях благополучного исхода путешествия.

– Как… одна? – Ларик слез и оперев мотоцикл на откинутую ногой «подножку», подошел к вагончику, удостоверяясь, что он действительно пуст и темен. Столбы для проводки электричества только начали вкапывать, он это заметил у «ворот» ещё, и это было по тем временам роскошью – свет в пригородном саду.

– И что ты тут собиралась делать?

– Ничего. Спать. К экзамену последнему готовиться … ещё, – совсем тихо добавила она.

– А дома чего тебе не сидится?

– Я же говорю, мама в ночную сегодня.

– И что?

– Ничего. Отчим дома.

– И что?

–Ничего, – Настюха отвернулась и пошла к калиточке, закрывающейся проволочной петлей, накинутой на столбик.

–Настя, я не понял? – Ларик заступил ей дорогу. Это было невозможно оставить её тут одну в темени. Она подняла на него глаза, полные слёз.

– Не могу я там дома быть. Понимаешь? Он выпьет и совсем… – она оборвала разговор, – ты езжай. Я уже ночевала тут. Тут не страшно. Нет никого. А в выходные вообще народу много. На обратную дорогу у меня деньги есть. И салаты уже выросли, и редиска. Спасибо тебе, Ларик. Пешком я бы ещё и половины пути не прошла бы, – девчонка почти весело улыбнулась такой своей удаче.

–Так он, что? Пристаёт к тебе? – Ларик испытывал смущение от разговора, слыхал о таком и раньше, но столкнулся впервые. – А мать что?

– Она верит ему, а не мне. Она ему лучший кусок оставляет. Говорит, что у неё новая жизнь началась, как папа умер. Папа же долго болел, – как бы извиняясь за отца, добавила Настя.

– Ясно. А мать тебя не потеряет? – Ларик смотрел на почти погасшую вечернюю зарю и уже понимал, что просто так оставить девчонку здесь он не может.

– Нет, не потеряет. Я в кухне сплю, мешаю им постоянно. У нас же «полуторка». Я ей записку оставила, что у подружки буду готовиться к экзамену три дня. Она мне, наоборот, говорит, что мне надо с жильём куда-нибудь устраиваться, хватит на её шее сидеть. Вот сдам экзамены, устроюсь на работу, буду искать что-нибудь с общежитием.

– А учиться ты не хочешь? – почти утвердительно и рассеянно предположил Ларик.

– Хочу, конечно, но только на заочном смогу. Кто меня содержать-то будет?

– А куда ты хочешь поступить? – он почти механически задавал ей вопросы, лихорадочно соображая, что же делать с ней дальше.

– Куда? – Настя невесело засмеялась, хмыкнула, покачав головой, – все в актрисы хотят, и я тоже, – она искоса посмотрела на него, понял ли он шутку? Но Ларик о чём-то сосредоточенно думал. – Но если серьёзно, то в педагогический. В медицинском только очно можно учиться, в политех – не уверена, что завод люблю. Нет, не люблю. Я людей люблю хороших. Дети в основном – это хорошие люди. Буду, как папа, учителем.

– Так, ясно. Три дня, значит. Хочешь, я тебя к одной старушке, даже к двум старушкам, отвезу на эти три дня? Потом домой привезу. Он часто пьёт?

– Всё время, – Настя вздохнула, – но уже немного осталось, как-нибудь выдержу. Выпускной на носу, я в пионерский лагерь хотела техничкой устроиться на лето, но вступительные надо сдавать. Не знаю пока, как получится работать, а денег не хватает. Пенсия маленькая у меня от папы.

– Ладно, Настя, я тут тебя не оставлю – это точно. Поехали к моим бабулям, потом дальше видно будет. Это он тебя тогда с балкона звал?

– Мм. Он с работы пришёл, есть захотел. Мне неудобно стеснять незнакомых людей, Ларик, я не поеду. Ты не переживай…

– Настя, ты кончай выгибаться, я тебя тут не оставлю, темно скоро совсем будет, пошли, – он нетерпеливо взял её за локоть и повел к мотоциклу, – скажем, что ты моя девушка, и у вас в квартире случился небольшой пожар, ремонт, ну ври, что хочешь, короче. Скажем, что тебе надо готовиться к экзаменам. У них там малуха есть, в ней тебе будет нормально и со светом, между прочим. А не так… – Ларик кивнул на вагончик.– Всё. Решено. Поехали.

Старушки встретили их охами и ахами, накормили горячей картошкой, поджарили яиц, взбив их с молоком, и подали душистый травяной чай с мёдом. «Это трава такая, душица называется. А это вот, – ткнув пальцем в сковороду, – омлет называется», – усмехаясь, пояснила бабушка Пелагея, бравируя новым словцом. – Раньше-то просто яишенкой с молоком называлась. Теперь – омлет, ишь ты, подишь ты!

В малуху отправили спать Ларика. А Насте постелили на полатях и уложили её на старом овчинном тулупе большом и теплом, поверх которого постлали белоснежные льняные грубые мягкие простыни,(«старинного заводу», как опять пояснила бабушка Пелагея) пахнущие воздухом деревни и сеном. Настя уснула крепко и безмятежно, передернувшись перед сном от оставшегося где-то далеко позади ужаса ночи в темном пустом вагончике.

Утром она проснулась, разбуженная разговором старушек, принявших её вчера, как родную, и уже успевших напечь в летней кухне под навесом во дворе вкусных оладушек, запах которых доносился даже сюда в дом. Через окно Настя видела, как старушки накрывали на столике веранды чай. На столе стояла старинная глиняная кринка с парным молоком, как оказалось впоследствии, которого Настя ни разу в жизни до того не пила. Тут же дымил трубой самовар, в старинную вазочку из темно-зелёного стекла было налито варенье из лесной земляники, и на блюдечке лежал, оплывая от жары, мёд, привлёкший несколько ос.

Это было сказкой, счастливой сказкой про несчастную девочку. Насте казалось, что это сон, в котором её все любили, и она не хотела просыпаться, не хотела, чтобы исчезли эти смешные старушки-феи. Она, улыбаясь, прижалась щекой к подушке, зажмурив глаза. Но Ларик своим громким голосом мог разбудить кого угодно, и её тоже окончательно разбудил, бесцеремонно заглянув на полати, и приказал спускаться и идти умываться.

Он чувствовал себя здесь великолепно и свободно, приехал, наконец-то, к своим родненьким бабушкам. В письмах он клятвенно им обещал, что и забор поправит, и крышу починит, и вообще поживёт у них с недельку, как минимум. Он приехал вчера выполнить все свои обещания.

Усердно уничтожая оладушки с мёдом, сливками и вареньем и запивая всё это парным молоком, он весело балагурил со старушками, которые не могли оторвать от любимого внучка глаз и только подкладывали ему еду и подливали, улыбаясь, молоко, незлобиво отгоняя настырных ос.

– Ну, всё, бабули, спасибо, наелся, как никогда. Я с крыши начну. Сейчас на чердак слажу, посмотрю, где там дыры насквозь.

– Так их приметить сверху надо, Ларивоша. Давай-ка я с тобой полезу, – забеспокоилась бабушка Марфа.

– Ну, нет, только не ты, ба. Настюха, ты мне не поможешь? Это недолго, снизу мне прутиком ткнёшь в дыры, а я сверху их помечу, потом буду листы менять. Ба, это когда так побило? Градом?

– Как ты уехал, Алипушко через год прибрался, так на следующий год после него и побило. Отца-то нет, вечно на стройках своих. Носит его по белу свету, – отца и сейчас командировали в Казахстан, почти что «на целину», и мать дожидалась только Ларика из армии, чтобы уехать за мужем вслед, как всегда оставляя Ларика на старшую сестру Эльку, как панибратски называл её младший брат. Элька давно вышла замуж и сейчас воспитывала двоих пацанов и его, Ларика, заодно по привычке.

– Мы уж нанимали тут ремонтников. Ну, увидишь сам. Они там подоткнули кое-как куски, а всё одно – бежит! Видишь? – бабушка Марфа, жена деда Алипия Илларионовича, бывшего когда-то настоятелем местного храма, давно заброшенного и полуразрушенного сейчас, подняв голову к потолку, показала пальцем на белоснежный потолок с размытыми желтыми пятнами, проступающими то тут, то там.

–Не забелить уж теперь будет. Перемазывать придется, – сокрушенно вздохнула бабушка Пелагея.

– Вижу. Пошли, Настя. Поможешь, а потом – зубрить! Бабули, она тут заниматься будет, у неё экзамен через три дня, вы её не занимайте ничем. Я сделаю, если что надо. И пол я сам помою, научился палубу драить.

– Да идите, идите. Мы сейчас творожку сварим, окрошечку соберем, только постную, Ларивоша, пост, ведь, никак.

– Давайте. Постную, так постную. А творожок-то причём тогда? – он лукаво улыбнулся. – И омлетиками нас вчера потчевали?

– Так вы, ведь, пост-то не держите, греховодники, а мы уж по-другому не умеем. У нас – пост. Идите, идите. А ты Настя, можешь и в малухе, и на верандочке тут, где уж тебе лучше, там и садись учить свой экзамен.

– Давай, лезь вперёд, а то свалишься ещё ненароком, отвечай потом за тебя, – подтолкнул Ларик Настю к лестнице.

– Нет. Я за тобой, – смущенно отступила Настя назад, убирая его руку и прижимая подол платья к коленкам.

– А,… понял. Погоди, я сейчас, у тебя же нет ничего с собой, я и не подумал. Сейчас я. У меня тут где-то мои старые детские вещички есть, тебе в самую пору будут, наверное, – Ларик, оставив её в смущении перед высоченной лестницей, побежал в дом. Скоро на крыльцо вышла бабушка Марфа и махнула ей рукой: «Иди, милая, обряжу тебя на ваш манер, мы-то в длинных юбках ходили, а вы-то нынче все в штаны забрались. Ну, иди, иди…»

Когда Настя вышла на крыльцо в новом облачении, Ларик захохотал. То, что ему было давным-давно мало, ей было на «большой вырост». Тренировочные трикотажные штаны она подвернула и сверху, и снизу, чтобы можно было передвигаться нормально. Его старые кеды смотрелись на ней, как башмаки рыжего клоуна в цирке, футболка старательно прикрывала попытки Насти подогнать «формочку» под себя и доходила ей почти до колен.

– Во, теперь нормально, на человека похожа, – ухмыльнулся Ларик, – только вместо кедов давай-ка бабулины калоши надевай, а то точно сверзишься, запутавшись носами.

Калоши, торчащие на колышках плетня, были черными, горячими от солнца и удобными. Часа два Ларик лазал по шиферу, скидывая разбитые обломки вниз, обнажая пробоины. Настя длинной тонкой лозой попадала в светящиеся в темном чердаке дырки по порядку, Ларик что-то там отмечал, ругался и ворчал про себя. Наконец они закончили это тягомотное дело. Старушки позвали их пить чай с ватрушками, которые они пекли только для них.

– Ба, я пойду Степку позову, мне, ведь, шифер наверх надо тягать, вы не помощники, вы уж сварите нам чего поплотнее, он мне обещался помочь.

– Может быть, я смогу помочь? – робко предложила Настя.

– Ты занимайся. Без тебя разберемся, тут мужская работа, я с ним в прошлое воскресенье ещё договорился. Он мне много должен остался за последний сенокос. Укосились вусмерть тогда на двух-то его коров, да нашу Милку.

– А ты не считайся. Где ты ему, где он тебе. Друзья поди, – покосилась на внука Пелагея.

– Дружба дружбой, а долг платежом красен, – обстоятельно и ворчливо возразил Ларик.

До самого вечера Ларик со старинным своим деревенским приятелем, весело балагуря, перекрывали крышу. Они аккуратно снимали ломаные листы и аккуратно поднимали новые листы шифера. Где-то они экономно смещали и закрывали дыры старыми листами, где-то меняли старые листы на новые, заранее привезенные отцом Ларика ещё в «позатом» году.

За обедом Степка, когда он думал, что никто на него не смотрит, не сводил глаз с Насти. Но все всё заметили. Слишком восторженно у него рот приоткрывался при взгляде на гостью Ларика.

– Это твоя, что ли? – спросил Степка у Ларика, когда они вышли из дома с кружками горячего чаю и присели на лавочку в тени большого куста сирени.

– Да нет. Это я бабулям просто сбрехнул, что моя, – Ларик мелкими обжигающими глотками прихлёбывал чай. – А на самом деле у неё дома вечно пьяный отчим, а ей экзамен последний сдать надо. Вот я и привез, чтобы она нормально готовилась. Соседка по дому, в одной школе учились, отец её завучем в нашей школе был. Умер недавно. Хороший мужик был. Её мать другого привела. Хмырём оказался. А чо, понравилась что ли?

– Клёвая. Сразу от наших отличается.

– Чем это? – Ларик внимательно посмотрел на Настю, проворно помогающую бабулям убирать со стола посуду.

– Да всем. Сорт другой. Есть ранетка, а есть яблоко. Есть сыроежка, а есть подосиновик, оба – грибы, а сорт – другой.

– Да? – Ларик вновь оценивающе посмотрел на Настю. – А я ничего такого не вижу. Зелёная ещё. Ей только вот шестнадцать исполнилось, или нет ещё даже. Всегда после школы у неё день рождения, помнится, отмечали. Весь двор на рисовые котлеты с киселём приглашала.

– Ничо ты не понимаешь, – Степка хмыкнул, – самое то, что надо. Год присматриваешься, год охмуряешь, а там и взамуж пожалте. Самый сок.

– Да ладно! Губу свою закатай. Ходишь с Нюськой – и ходи. А эту не трогай, она на моей территории, значит под моей защитой. Усёк?

– Усёк. Собака ты на сене, я тебе скажу. И сам – не ам, и другому не дам, – осклабился беззлобно Степка на приятеля.

– Да. Я такой. Пошли, хватит тут чаи распивать, – Ларик, залезши на крышу, ещё раз посмотрел вниз на Настю, которая пристроилась в тенечке на той же лавочке под сиренью: «Ничего особенного. Ну, симпатичная. Ну, коса. Грудь – так себе. Рост? Говорить не о чем. Пигалица смешная. Ей до моей, – как до Луны. Скорей бы уж Алька приехала».

Крышу закончили в сумерках. Напрасно Степка ждал, когда Настя выйдет к ужину. Он, всё-таки, втайне хотел бы обратить на себя внимание стройной городской девчонки с городскими привычками, городским разговором и утонченностью. Степку Колотовкина всегда неумолимо тянуло на утонченных городских девчонок, такой вот прибамбас у него был: « А Нюська? Ну, а чо? Потанцевать-то можно, танцы – это ни о чём, жениться же не обещал?» – совесть у Степки была абсолютно спокойна.

Настя от ужина заранее отказалась, только квасу ледяного выпила и ушла в малуху, где под низким потолком висела экономная лампочка ватт на сорок. Настя свернула из тетрадного листа «кулёчек» и прикрепила его верёвочкой над лампой, как маленький абажур. На пятнышке стола, где были разложены тетради и учебник, стало значительно светлее.

– Настюха, а ты чего есть отказалась? – спросил Ларик, зайдя в малуху, нарядный и причесанный, перед тем, как пойти в клуб, куда его потащил Степка вечером.

– Спасибо. Я не хочу. Жарко. Ларик, ты вот возьми, передай бабушке деньги за еду. Я потом тебе остальное отдам, – Настя протянула ему два рубля.

– Насть, ты чо? Просто ты моя гостья, не принято с гостей деньги брать за угощенье.

– Да нет, Ларик. Гостья – это когда тебя приглашают заранее. А я сама… навязалась. Мне неудобно.

– Ладно, тогда с другого бока зайдём. Ты мне сегодня помогала? Помогала, – ответил он за неё, – завтра ещё поможешь. Мне там слеги поддержать надо будет, когда забор поправлять буду. Но это недолго. Часик, от силы – полтора.

– Да хоть три, Ларик. Я тебе так благодарна, я сегодня больше половины прошла, но тут воздух такой, что даже голова заболела. Это, говорят, кислородное отравление такое бывает с непривычки.

– Сильно болит?

– Ну, да. Сильно. Даже подташнивает.

– Поэтому и ужинать не пришла?

– Мм. Да я и не хочу есть совсем.

– Ну, Настюха, и смешная же ты, как неродная. Так ты бабушкам-то скажи, они тебя быстро вылечат от головы твоей. Ну, я пошел тогда, раз договорились.

– А Степа тоже завтра будет с тобой?

– А что такое? Он тебе понравился, что-ли? – Ларик, остановившись на пороге, внимательно посмотрел на Настю, и подумал про себя: «Вот все они такие. Чуть только глаза на них поднимаешь, начинают воображать, фиг знает что. Потом страдать ещё начинают. Хоть не смотри».

– Нет. Совсем не понравился, глаза такие… упрется и смотрит, неприятный он какой-то.

– Да, нет. Зря ты это про него так. Он нормальный, и даже очень симпатичный парень. Просто молодой и сильно неженатый после армии. Тоже в институт собрался поступать. Но он больше и не придёт. Помог уже. Ну, ладно, лечи иди голову да занимайся, пошел я, – Ларик вышел из малухи и, широко шагая, направился к мосту через Колгу, заранее предвкушая радость от встречи со старыми приятелями его детства.

Стало совсем темно, Настя закрыла учебник и, потянувшись, поднялась со стула. Пора и на полати, пока у бабушек горит свет, и они не легли, читая свои молитвы, как и вчера.

– Это мы с Палашей повечерие читали, – объяснила ей вчера бабушка Марфа.

Сели втроём «вечерять», как тут говорили про вечерний чай с оладушками и ватрушками для Насти и Ларика. Ларика за столом не было, он, прибежав с вечеринки в клубе, по-быстрому заглотил на ходу несколько ватрушек и смылся от женщин, пока бабушки в хлеву возились с коровой и не припрягли его опять к чему-нибудь. Настя так и не разобралась, кто тут кому кем приходится. Решила спросить об этом завтра за завтраком. И ещё она решила, что завтра вымоет, как следует, пол во всём доме: и в сенях, и на веранде. Дом давно уже не мыли целиком, и это чувствовалось.

– И почему это помещение «сени» называется? С сеном что-то связано, что ли? – было последней её сознательной мыслью. Чай из травы, которым её «от головы» напоили старушки, подействовал на неё усыпляюще и очень быстро снял боль. Ей снилось, что она сидит на самом коньке бабушкиного дома и видит всё на несколько десятков километров, как с воздушного шара. А Ларик помахал ей снизу рукой и ушел прочь от дома, не оглядываясь. Ей стало грустно во сне.

Утро на следующий день занялось знойное. Куры, изнемогая от жары, с самой рани забились под крыльцо и, вырыв там себе ямки в пыльной земле, ложились, распустив веером перья, чтобы немного охладиться. Завтрак прошел быстро и молчаливо. Ларик как-то виновато отводил от бабуль глаза. Неизвестно, о чём они там в малухе говорили, но чувствовал он себя не в своей тарелке с того самого момента, как бабушка Марфа каким-то особенным тоном позвала его: «А ну-ка, пойдём, Финист- ясный сокол, поговорим-ка с тобой!» – для Ларика это всегда означало головомойку. О чём она с «Финистом» говорила, никто не спрашивал. Да и зачем?

Лаги на столбики для нового забора, поднявшись пораньше, пока не припекло до одури, Ларик вдвоём с Настей наколотил за полтора часа. Закончив работу и обливаясь потом, оба спрятались в тени на веранде, Ларик опорожнил целый кувшин с квасом, ядреным, бодрящим и щиплющим за язык, настоянным с хреном.

Позанимавшись зубрёжкой до полудня, Настя «засучила рукава» и, как вчера и решила, взялась за тряпку, и часа три, не разгибаясь, наводила порядок в доме старушек, залезая туда, куда они уже не могли дотянуться. Быстро обмела чистым веником высокие углы от тенет, перетрясла всё с полатей, собрала самотканые дорожки и, вытряхнув, вывесила их проветриваться на плетень, отделяющий дворик от огорода и сада со старыми яблонями, усыпанными маленькими красновато-зелеными завязями яблок. Бабушки, ободренные такой помощью, пошли наводить порядок в хлеву и в сарае. Дело у всех спорилось. Ларику пришлось ещё и навоз вывезти, и сложить его в кучу на задах огорода. Чего за кампанию не сделаешь? И его одолевали странные мысли: «Вот интересный факт: русские, живущие в очень холодной стране мира в самую жару под сорок, пашут на огородах, «как не в себя», когда привычные к солнцу южане устраивают себе сиесты. А в мороз под сорок, русские лижут на улицах мороженое, когда те же южане почти умирают от холода, надевая две шапки на голову. Мороженого бы сейчас. Да где взять его в этой глуши? Редко привозят, холодильников, видать не хватает. Квасу разве пойти выпить?»