Хроники любви провинциальной. Том 2. Лики старых фотографий, или Ангельская любовь

После экзамена он её ждал на другой стороне улицы, в тени густых лиственничных посадок. Эти деревья он с классом сажал, ещё когда был в первом классе. Седьмая лиственница была его. Он её нес из питомника, он сам для неё яму копал, сам кол вбивал, сам привязывал и поливал водой из придорожной канавы. Теперь она была метров семи в высоту.

Настя вышла из школы быстро, оглянулась и остановилась в растерянности. Она не увидела Ларика за деревьями. Он подкатил на мотоцикле с выключенным двигателем, здесь ехать было под горку, и сам поймал себя на мысли, что ведет себя, как мальчишка. Настя отпрыгнула от неожиданности, но тут же улыбнулась, увидев своего оранжево-красно-бордового мотоциклетного друга.

– Ну? Как?

–Нормально. Пятерка. Да! Ты представляешь, Ларик, действительно был одиннадцатый билет! Но я и другие все знаю, – как бы оправдываясь сказала она, всё ещё сипя. – Ты знаешь, мне директор сказала, что у меня будет медаль. Только у меня есть одна четверка. Не знаю, будет ли ещё медаль-то?

– А по какому у тебя четверка?

– По рисованию.

– Ну! Это серьёзно. Могут и не дать. Как пить дать – не дадут. Может… взятку предложить? – тихо проговорил Ларик. Настя вытаращилась на него и смотрела, пока он не прыснул, не выдержав её наивной и возмущенной им серьёзности.

– Фу ты! Ларик, ты вообще уже…

– Неужели поверила?

– Нет, но…

– Поверила, значит, в мою испорченность. А я тебе сюрприз приготовил, ты обещала выполнить мою просьбу, если я правильно номер билета угадаю. А я угадал.

– Какую просьбу?

– Так это,… поехали на чертовом колесе, что ли, покатаемся. На карусели. Ещё куда-нибудь сходим, там раньше комната смеха была… последний же экзамен сдала? – Ларик смотрел, как Настя мрачнеет и грустнеет.

– Ты мне об этом сюрпризе сказать хотел дома у тебя?

– Да нет вообще-то. Но и об этом же можно подумать?

– А о чём ты хотел сказать?

– Да я хотел тебя покатать просто, куда захочешь, туда и поедем.

– Точно? Ты не врешь? – глаза девочки засветились какой-то надеждой.

– Точно. Хочешь куда-то?

– Да. Только это место, – Настя потупилась, как бы не решаясь сказать.

– Да говори. У нас ещё два часа до званого обеда.

– Я на кладбище к папе хочу съездить. Я уже год там не была. И мама на родительский день не была у него. Могилку надо прибрать. Там и веник у нас есть. То есть был… наверное. И грабельцы детские мои… маленькие, – неуверенно добавила она, глядя на то, как изменилось лицо Ларика. Что-что, а на кладбище сегодня он никак не планировал ехать. Но слово не воробей. И Настька, как в воду опущенная, стоит.

– Так поехали. Ты там ориентируешься? – он ободряюще взглянул на девчонку.

– Да, квартал третий, вторая дорожка. Там памятник приметный есть такой. Я всегда находила.

–Ну, лады. Кладбище, так кладбище.

Большие, давным-давно посаженые тополя были бы настоящим лесом, если бы не их строгие ряды, заваленные их же сучьями, легко ломающихся от порывов ветра, самых распространенных и быстрорастущих дешевых деревьев. Железная пирамидка, покрашенная голубой краской, с красной звездой на вершинке – вот и всё, что осталось от Петра Алексеевича, командира разведроты, отчаянного красавца, смельчака и весельчака, пока осколок не попал ему в глаз и не застрял там, в черепной коробке, мучительно царапая и разрушая мозг. И сейчас его любимая дочка, старательно обтирала пирамидку от пыли, от стручков тополиного пуха, застрявшего в лучах красной звездочки, подметала облезшим старым веником площадку внутри оградки и о чем-то шепталась с отцом. Ларик отошёл подальше, чтобы не смущать её, и только видел, как шевелятся её губы, то улыбаются, то кривятся в попытке сдержать слёзы. Он отвернулся.

Этого никто не должен видеть – это святые минуты.

– Ларик, я всё закончила, можно ехать. Хорошо, что мусору немного. Кто-то и дорожку промел около папы, – Настя понесла случайно подобранный большой бумажный мешок с собранными ветками к ближайшей свалке, которые тут нагребали после каждого родительского дня. – Мне бы только руки сполоснуть. Где тут вода есть, интересно?

– Нет тут воды нигде. В сторожке спросим, может у сторожа есть. Пьёт же он что-нибудь? И руки моет тоже.

Сторож, пожилой дядька с внимательными глазами, казалось заглядывающими к тебе прямо в душу, показал Насте, где висит летний уличный рукомойник за домиком.

– Слышь, парень? Ты её не обижай. Она у тебя, чо-то, как без кожи. У меня, аж, сердце зашлось, как на неё посмотрел. А я таких за километр чую. Чо с ней это такое?

– К отцу привозил. Хороший он мужик был. Разведчик. Нам, пацанам в школе часто про войну рассказывал. А у неё мать в дом привела кабана вонючего. Вот сейчас и надо мне её куда-то пристроить, – Ларик поделился с этим стариком своей заботой, как иногда делятся со случайным попутчиком в поезде самыми насущными проблемами.

– Твоя, что ли?

– Да нет. Просто с детства знакомы. Она же маленькая совсем. У меня другая. Приедет скоро, – Ларик улыбнулся, представив Альку, всегда такую неунывающую и неожиданную.

– Ну, ты этой горя не добавь. Человек он, знаешь, не железный. Терпит, терпит, а потом вот такая капелюшечка упадет – и всё. Как раз и хватит, чтобы убить нахрен, – сторож показал на кончике пальца, какая капелюшечка иногда убить может, потом отвернулся, и Ларику показалось, что голос у него дрогнул.

– Ладно, езжайте. Аккуратно, гляди, – не оборачиваясь и сгорбившись, мужик вошел в сторожку и прикрыл за собой дверь. Ларик ощутимо почувствовал, до холодного ветерка на затылке, что только что тут пронеслось воспоминание о большой беде.

У каждой могилы своя история беды.

До города доехали за полчаса. Дорога была неплохой, ехали в основном по полевой, заросшей травой дороге, идущей параллельно основной. На ней и ровнее, не так трясет, и не так пыльно, как на большой, посыпанной дресвой и выровненной грейдером.

Эля ждала Ларика с приятелем. Он по телефону сообщил, что приедет не один и просил не сильно удивляться. Эля очень удивилась и сразу послала его за квасом к бочке, стоявшей на пятачке около магазина, всучив ему в руки алюминиевый бидон с крышкой.

Очередь шла быстро, кто-то пил стаканчик, кто пивную кружку, квас шел нарасхват, рядом стояла уже следующая привезенная бочка. И каждый спрашивал у отходящего: «Ну, хороший, или подкисший?» – квас был хорошим, свежим, без переброда. Когда он вернулся, выпив большую кружку сладковато-кислого щиплющего за язык кваса, Эля с Настей уже заканчивали крошить овощи на окрошку. Ничто другое в такую жару просто не лезло в горло.

Поели, и Настя, чтобы не мешать брату и сестре, и хоть как-то отблагодарить их, вызвалась мыть посуду, тут уж какой труд – под проточной-то водой. Это не то, что у бабулек было: налей – вылей, налей – вылей. И так, – пока не заблестит всё.

Впрочем, Насте у бабулечек нравилось всё, даже их старенький, мятый и не до конца выправленный алюминиевый тазик, для мытья посуды отчаянно и наивно блестевший, как бы извиняясь за свою помятость и неказистость. Сейчас, их домик вспоминался ей, как пряничный чистенький игрушечный домик, пахнувший подошедшим на оладушки тестом, мёдом и парным молоком. И тулупом на полатях. Тулуп пах чем-то основательным, теплым, надежным.

– Настюшка, нам с Лариком поговорить тут надо на семейные темы, ты с мальчишками не сходишь погулять во двор? – Эля сложила руки лодочкой в просьбе.

– Да, конечно, схожу. А им где можно играть?– всё так же хрипя спросила Настя.

– Да везде, но ты следи, чтобы они рядом были всё время, а то, если разбегутся – не собрать полчаса будет. Они такие.

– А сказки они любят?

– Это самое их любимое занятие. Могут час в песочнице сидеть и слушать.

– Ну, тогда справлюсь, я много сказок знаю, – Настя, взяв малышей за руки, вывела их во двор. И пока Ларик рассказывал свою невесёлую историю и про Настину беду, Эля, не отрываясь, по привычке следила из окна за своими мальчишками и за Настей, которую она и помнила-то только потому, что та была дочкой их завуча и маленькой соседской девчонкой, пока Эля училась в школе.

– И что мне делать, Элька? – Ларик был растерян.

– Ты насчет работы сейчас?

– Ну, хотя бы?

– Давай, братишка, рассуждать здраво. Если ты хочешь руководить каким-нибудь значительным коллективом, то, во-первых, все места давно заняты. Ну, денежные места, скажем, рублей на сто пятьдесят, и где есть заводские премии плюсом. Это раз. С этим местом тоже, ведь, мама договаривалась?

– Да. Она.

– Во-вторых, на все подобные места назначение идёт через управление культуры. А там уже всё знают, как пить дать. Мама же тоже решила сменить фамилию вместе с отцом. Это ясно. И никто тебя просто не возьмёт сейчас.

– Эль, но ведь, оттепель же объявили? Живут же и здравствуют Евтушенко, Рождественский, Ахмадулина, Друнина?

– В-третьих, никто ничего никому не объявлял. Это так, разговоры досужие. И ты не путай, Ларик, немного зарвавшуюся молодежь, которую можно и бульдозером смахнуть, если что так, и мощный идейный противник – священство. Священство всегда в оппозиции к власти было по определению. На местах, где не было ни радио, ни газет, ни уж тем более телевизоров, куда в последнюю очередь доходили книги, и одна-две газеты в партком – там священник был для многих окном в мир внешний. И Хрущёв на весь мир объявил, что сам скоро покажет по телевизору последнего священника в нашей стране. Ты никогда не задумывался, почему к нам, к «поповскому отродью», так сказать, люди очень хорошо относились. Ну, если не считать самых идейных партийцев. Да и то, идейные они были, пока кто из родни не умер. Ночью они тайком приходили, чтобы отпел дед наш преставившегося крещёного раба Божия. Партия партией, а Бог-то выше в сознании людей.

И вот ты, Ларик Удалов, хочешь стать художественным руководителем целого коллектива советских людей, да? Их наставником в чём-то быть? И неважно, в чём ты им будешь наставником. Важно, что ты вряд ли будешь заучивать и повторять цитаты из программы партии, чтобы всех убедить, что ты – праведный комсомолец, а не потомок рода священников.

Сейчас такое вот в Китае поднялось. Цитатники, как молитвы. А по сути – это и есть молитвы. Что же это ещё? Их заучивают и хором молятся. И буржуазных «бесов» в деревни изгоняют на перевоспитание. Так насаждается идеология. И так она всегда насаждалась. Сначала, как случайная фраза. Потом, как обычная фраза. А потом… Как обязательная. Всё известно со времен Конфуция.

– Кто это такой? – спросил уныло Ларик

– Да так, древний китайский мыслитель. Сейчас его цитаты китайцы растаскивают по кусочкам. Неглупый человек был. Я нашла в книгах о нём, покажу тебе потом, где можно прочитать. Но вернемся к нашим баранам, Ларик. Как я понимаю, пока ветер не задует в другую сторону, не видать тебе здесь ничего хорошего. Никакие цитатники не прокатят. Или привсенародно, через газету, например, отречься от нашего папы – технология не изменилась – или пойти рабочим и менять профессию, учиться заочно на каком-нибудь нейтральном факультете. Биолог, физик, математик. Но не философ и не политэконом, и не историк, понятное дело. Такие вот дела, братишка.

Ничего страшного. Хрущёва ушли, слава богу. Сейчас уже Брежнев царствует. Этот не так лютует против идеологических врагов. Он их прикармливает и делает своими. Но люди-то на местах остались те же. Приученные и выслуживающиеся перед любым начальством, с оглядкой, кабы чего где не вылезло. «Лучше перебдеть, чем недобдеть», как Коля мой говорит. Так было, так есть и так будет ещё очень долго. Пока человек не ощутит себя духовно свободным. А церковь не прикормишь. У неё история поглубже будет, чем история партии. И аудитория – дай Боже. Причем давно идейная по-своему и очень упертая. Я тут как-то с Егорушкой по деревне гуляла, так со мной все здороваются и спрашивают, не думаем ли мы – ты только вдумайся, Ларик, – «мы!!!» – церковь восстанавливать? И крестятся на обрушенный купол церкви, где вороны себе гнёзд навили. Понимаешь? Не хватает людям тёплого душевного обновления что-ли? Закостенело всё. Ведь многие сегодняшние лозунги, правильные по сути, произносятся людьми очень дежурно. Походя-привычно. А на разговор по душам, как дед наш говорил, только свистни – и люди пойдут. Сначала бабушки, потом с внуками, потом с их матерями. Крестить этих самых внуков. Так и пойдут. Уверена. Если бы я была мужчиной, то вполне возможно, что я на это бы решилась.

– Эля! Ты сейчас о чём?! Ты сейчас рассуждаешь, точно так же, как бабушки. Ты читала письмо деда?

– Нет, конечно. Это же только тебе было написано. Даже обидно, что только тебе. Это секрет, о чём он написал?

– Секрет! – Ларик был зол. – И зачем отец всю эту мутотень с фамилией затеял? Жили – не тужили. Чем ему фамилия Удалов не нравится? Люди рисковали, между прочим, усыновляя его. Теперь вот ни за что, ни про что отдувайся.

– Ты не прав, братик. Мы за свою кровную родню сейчас отвечаем. Понимаешь? Нельзя предавать родных людей. Так никакой народ не выживет, если будет предавать. Выживает только тот, кто свою историю помнит. Мы с Колей решили, что наши дети будут знать и гордиться своими предками. Что плохого сделал Алипий, наш дед? Школу воскресную, пока её не закрыли, поддерживал вместе со своим отцом Илларионом, в честь которого тебя назвали? Приход создали такой, что два раза он сам возрождался? Знаешь, как раньше говорили?

– Как?

– Каков поп, таков и приход! Вот как. В храм же со всей округи люди съезжались. И казаки бывшие, и селяне простые. Ты вспомни, сколько на Пасху народа наезжало. Куличи негде было ставить на столах уличных. И всё благодаря Иллариону и Алипию. Они держали всех. А сколько вдовам они помогали? И отпевали заочно и панихиды служили. Вещи сиротам собирали по дворам ходили. А чем ещё можно было утешить таких, мужей потерявших, трудившихся до изнеможения женщин? Вон, Пелагея рассказывала, как на себе лемеха они тянули. Взвоешь тут, когда ни слова утешения, ни ободрения ни от кого не услышишь, всем было плохо. А они, Алипий и Илларион, утешали. Утешали. Потому и ехали сюда люди, пока церковь открыта была. Дед сам удивлялся, что власти их так долго терпели. Везде, ведь, церкви закрыли вблизи города. Они одни оставались, поэтому и церковь более-менее сохранилась. В Баландино такой красивый храм был. Меня однажды возили туда, но и тогда, когда он уже был полуразрушен, чувствовалась его красота и мощь, как раненый исполин стоял на коленях. И что? Я вот себе не представляю, что было в головах у людей, когда они кирпичи из кладки воровали и растаскивали по дворам. Как они не боятся проклятия предков своих, которые по крохе собирали и строили годами этот их храм? Просто не было у них Иллариона и Алипия. Всё от человека зависит. Сейчас это называют человеческим фактором. А раньше просто совестью называли, а не фактором.

Да, ладно… Давай по существу. Надо бы тебе куда-нибудь устроиться в ПТУ какое-нибудь, что ли? Туда никто добровольно не идёт работать с таким специфическим контингентом. А ты – десантник, моряк, – это для любых пацанов приманка. Справишься, я думаю

Или в пригородную школу. Там тоже народу вечно не хватает. В город все стараются уехать, отработают три года – и всё. Ты подумай. Просто надо переждать. Изменится всё. Вот говорю так, а самой страшно даже стало. А как изменится? И как они не понимают, что нельзя впроголодь людей держать в таком богатом государстве. Хлеб по норме выдают опять в стране, которая весь мир когда-то хлебом кормила. Это же давно очевидно, что кормят, кормят и кормят, задабривают союзников. Я не политик, конечно. Наверное, и так можно друзей иметь, но в крайней ситуации такие друзья предадут, если им что-то вкуснее предложат. Ох, чувствую, хлебнем мы ещё! – Элька замолчала, глядя, как мальчишки сидят в песочнице и ковыряют лениво песок, почти не отрывая глаз от Насти.

– Так, всё! Нервы в сторону. Это враз не решиться. Можно завтра за один день обзвонить все клубы, музыкальные школы и дома культуры, и тебе всё станет ясно, какие им специалисты нужны.

Теперь об этой девочке. Почему ты её привёз и что случилось вообще?

Пришлось Ларику вкратце всё объяснить Эльке. Никто, кроме неё, сейчас ему не помог бы в этом, внезапно возникшем, вопросе.

– Кошмар какой-то! Дикость. Ладно, я сегодня подъеду к пяти, Колина мама приедет, посидит с мальчишками пару часов. Надеюсь, что мать у этой девочки ещё разумная женщина. Поговорим.

– Я бы так не надеялся на хороший исход. Насте поступать ещё предстоит. Она хочет на заочный поступить и работать, чтобы место в общаге получить. Мать её к порогу подталкивает потихоньку, чтобы не мешала ей с новым мужиком семью строить. Как думаешь, реально это?

– На каком-нибудь очень вредном производстве – вполне реально. Это в дальних пригородах, на окраинах такое располагается. С транспортом будут огромные сложности. Времени будет прорва уходить. Но другого не дано. А на обычном производстве через полгода, не раньше, дадут. Она же не спец там какой-то?

– Да какой она спец? Пол, правда, мыть умеет.

– Не смешно. Ладно, давай до её матери доживём, по крайней мере. Может быть всё решиться, как нельзя лучше, и Настя будет поступать на очный. А какую медаль ей грозит получить?

– Не знаю. Но с одной четверкой по рисованию думаю, что и золотая может быть. Посмотрим.

– Слушай, Ларик, а ей лет-то сколько, выглядит, как подросток?

– Шестнадцать в июле будет, говорила.

– А как же она школу окончила?!

– Она с пяти или шести лет пошла учится, говорила. Отец её устроил. Мечтал, чтобы она при нём поступила в институт. Умереть раньше боялся. Вот и накликал. А что?

– Да ничего, – Эля, расстроенная, отошла от окна. – Не возьмут её ни на какое вредное производство. Там всё под расписку. Только для взрослых тётенек. Пусть забудет о работе с общежитием, – Элеонора, вопреки своему романтическому имени была прожжённым прагматиком.

Элеонору таким именем назвала их с Лариком мама, а сына Илларионом назвал отец, чтивший, оказывается, родные корни больше личных удобств и спокойствия. Маму их звали тоже не «так себе», а Лирой Евгеньевной. И у неё тоже была романтическая мама, то есть бабушка Ларика и Эльки, с колыбели определившая Лиру, а за ней и внуков потом, в музыканты. Эту бабушку вообще звали Музой. Так что Элеонора считала, что ей ещё повезло. Хотя ей нравилось другое имя, совсем простое, как ей казалось. Виолетта, имя героини одной из опер. И вопреки своему романтическому имени и увлечению музыкой, с детства Элька всегда была в самом центре всех дворовых разборок. Лира Евгеньевна очень переживала за её музыкальные руки, но даже когда Элька выросла, то от своих «миротворческих» привычек не отвыкла, а наоборот, распространяла их по мере возможностей и за пределы их двора.

Элька не боялась ни пьяниц, ни хулиганов, лезла на защиту слабого, как на идейную амбразуру. Таким характером она удалась в Алипия, в деда.

Того за один его взгляд серых глаз в своё время на Соловках пообещали сгноить, но не успели. Вождь умер. И Соловки вскоре потеряли своё огромное «воспитательное» значение для народа. Дед Алипий вернулся домой, но ничего хорошего надвинувшаяся эпоха правления Хрущёва ему не обещала.

Вождя, поднявшего страну до индустриального гиганта, обвинили во всём, в том числе и во всех преступлениях шайки, выслуживающейся перед вождём, трусливой своры человеконенавистников, с каждым годом всё раскрывающих и раскрывающих заговоры против диктатуры пролетариата и мирового интернационала, дабы зачистить для себя политическое поле до утрамбованной глины гулаговских могил. Хрущёв омыл свои руки, которые были по локоть в крови репрессированных, разоблачительно-наступательным докладом на двадцатом съезде КПСС.

В этот раз Элька успела перехватить руку Настюшиной матери у самого лица Ларика.

– Как ты посмел, мерзавец. А ты? Что ты своей головой думала? Тебе же нет шестнадцати. Если ребенок будет, я на вас пожалуюсь, – Настина мать, вытаращив страшно глаза, вперилась в Ларика, – я вас засужу. Интеллигенция!

– Вы с ума сошли, гражданочка? – заученной фразой из милицейского лексикона резко оборвала её Элька. – С больной головы на здоровую хотите переложить? Где будем разбираться? У вас в комнате или у нас в квартире? – голос Эльки звучал, почти как приговор.

– Вот, правильно, Эличка, – неслось от толпы зевак-соседок, который целый день ждали развязки эпизода с вышибанием двери на третьем этаже ногой Ларика. Пока Ларик тащил узел с Настюхиными вещами, только уж совсем ленивая и нелюбопытная бабулька не вышла на лестничную клетку вместе с другими бабульками, взбудораженными таким грохотом и рыданиями Насти, увлекаемой Лариком прочь от её квартиры.

В те времена на шум в подъезде люди выходили все дружно. Послевоенное население, ещё сохраняя в сердцах гордость победителей, готово было фашистов голыми руками душить, а уж своих-то дебоширов и подавно.

– Давно пора приструнить этого пьяницу.

– Эля, пойдемте к вам, пожалуйста, – голос у Насти дрожал.

– Хорошо, Настюша, к нам, так к нам. Но милицию я вызову сейчас же, зря ты, девочка её утром не вызвала. Твою маму надо бы прав родительских лишать за такие вещи. Но для начала мы сами разберемся!

– Вот так! Так, Эличка! Жаль, что ты от нас уехала. Ей мужик давно дороже дочери. Муж не успел остыть, а уж привела себе хахаля. Да что там говорить. Ледащая баба! – голоса были одобрительными, но и несколько разочарованными, кино уплывало из-под носа.

Как приятно со стороны наблюдать, когда кого-то учат быть человеком!

За дверью Лариковой квартиры Настина мать резко изменилась. Она не пыталась больше хватать Ларика за ворот. Просила прощения, плакала без конца, винилась, но крепко стояла на том, что Насте надо уходить из дома, потому что она сама провоцирует мужика своим видом, особенно, когда он выпьет с устатку. У кого не бывает?

– Да куда же вы её гоните, она же ребёнок совсем?! – возмутилась Элька.

– А что же мне-то делать? Я же вижу, что когда она дома, у него голова всё время в её сторону повернута. Я ж с ним говорила. А он только смеётся, что я от ревности дохну. Да! Дохну я!

Несмотря на требование Эли вызвать милицию, чтобы зафиксировать побои и синяки на шее от рук этого мерзавца, Настя пожалела мать, которая умоляла оставить ей сожителя, ибо без него она грозилась наложить руки на себя: «Настенька, доченька, я же бабьего счастья не знала почти. Отец же больной совсем с войны вернулся. Инвалид и голова у него болела через день, да каждый день. Какая там любовь? Быть бы живу. Хоть тебя-то родили, слава Богу. Пожалей ты меня!»

Настя мать брезгливо пожалела. Но её собственное положение к лучшему от этого не менялось, и мерзкий осадок от позорного поведения матери остался. И у Насти, и у Ларика с Элькой тоже. Так ронять себя из-за мужика?!

Рыдающую и ползающую на коленях, её, наконец, выпроводили из квартиры, потребовав немедленно принести все Настины документы, вещи, которые попросила Настя и Настино пенсионное удостоверение для получения пособия за отца.

Много позже Ларик понял, на что некоторые женщины из-за мужиков идут.

Настину судьбу на первые две недели Эля решила быстро: на время зачисления в институт, она забрала её к себе, не отдавать же её в детский дом, студентку без пяти минут. И возня с лишением матери её материнских прав затянулась бы на месяцы, если не случится действительно трагедия. Всё смешалось в жизни этой девочки, всё выходило как-то боком. На первое время спальное место ей организовали прямо в детской, с мальчишками. И за вечерним чаем договорились, что она поможет Эле с ребятишками по вечерам. С этими алаярами и к зубному врачу, ведь, не просто выбраться.

– А там, дальше видно будет. Если точно, что медаль дадут, то и вступительные экзамены не надо сдавать, тем более, что на заочный редко медалисты идут, а может и на очный ещё захочет? Может и с общагой устроиться можно будет? Хотя навряд ли, – Николай сомневался в таком благополучном исходе дела. Трудно тогда городским было получить общежитие.

Две оставшиеся недели, чтобы не потерять непрерывный стаж, – в те времена это большим делом было – Ларик метался по клубам, музыкальным школам и по общеобразовательным школам. Но нигде вакансий не было. Люди за работу держались, и ценились тогда трудовые книжки с одной единственной записью о приеме на работу, – такие трудовые книжки считались идеальными для настоящего достойного советского человека. Просто так работу не меняли.

У Ларика опускались руки. Он каждый день накручивал с утра диск телефона. На приглашение прийти на собеседование, он тотчас срывался и мчался туда. Но мчался он в своих оранжевых штанах, сексуально застрявших на бедрах. А в это время серьёзные молодые люди носили брюки целомудренно затянутые ремнём на талии. На что вообще мог рассчитывать такой «оранжевый» парень? Разве можно было допускать его к воспитательной работе с людьми?