Не в лес сказано

У самой кромки, на перевернутой бочке, сидел старик в ватнике и в болотных сапогах до паха. В руках он держал длинную рейку, размеченную черной краской. Нижний конец рейки уходил в воду.

– Здорово, Михалыч.

– Здоров будь, Сергеич! – старик обрадовался так, как радуются люди, которым давно не с кем поговорить. – А я гляжу, казенная машина на угор лезет. Думаю: либо паводковая комиссия, либо по Шуркиному делу. Комиссия, она на лодке приезжает. Значит, по Шуркиному.

– Сколько над мостками?

– Пятьдесят ровно. С утра сорок два было. Прет, едр… – он поперхнулся, закашлялся и договорил другим голосом, старательно: – Прет, будь она здорова. К субботе, я так считаю, метр десять даст. Как в девяносто восьмом.

– В девяносто восьмом столько было?

– Больше. Тогда до самых Шуркиных окон дошло. Она еще с малыми на чердаке сидела, – Михалыч сплюнул в воду и вдруг сделался серьезным. – Ты иди, Сергеич. Она ждет. Ты только это. Ты при ней слов не говори. Никаких. Ты городской, у тебя с языка соскочит, а ей нынче нельзя. И ему нельзя.

– Каких слов?

– Сам знаешь каких. Бабка учила.

Рябов кивнул и ступил на доски.

Доски прогибались. Под ними шла темная вода, и в воде, как в стекле, стоял перевернутый забор. Он шел, расставив руки, и думал, что надо было взять сапоги.

Изба Гусевых была последняя. Маленькая, в три окна, почерневшая. На шесте над крышей торчал скворечник, покосившийся, без дна. Вода стояла у нижней ступеньки крыльца.

За избой был огород, вернее, место, где он бывал летом. Теперь там блестело ровно, до самого луга. Посреди блеска из воды выступали два столбика с перекладиной: перила мостков. Там бабы Нижнего конца сто лет полоскали белье. Там в полдень стоял мальчик.

А за мостками, за лугом, шагах в трехстах, начинался лес.

Одно из трех окон избы выходило туда. Занавески на нем не было.

Рябов постучал в косяк и вошел.

В избе было чисто, холодно и пусто. Так пусто бывает в домах, где давно не готовят на семью. Стол без скатерти. Кровать, застеленная солдатским одеялом. На комоде фотография в рамке, стеклом к стене.

У окна, спиной к двери, сидела женщина.

Стул под ней был венский, гнутый, с продавленным сиденьем. Половицы под ножками стерлись до белого. Она сидела прямо, положив руки на подоконник, и глядела на лес. Платок темный, плечи узкие. Из-под платка выбивалась седая прядь.

Она не обернулась.

– Привел? – спросила она.

Голос был низкий, хрипловатый, совсем не старушечий.

– Александра Ефимовна. Я участковый, Рябов. Мне нужно с вами…

– Я знаю, кто ты. Анфисин. Игнатка, – она по-прежнему глядела в окно. – Я на тебя с малых лет гляжу. Ты мне молоко носил в бидоне, бабка посылала. Поставишь на крыльцо и бежать. Боялся меня.

– Боялся.

– Правильно боялся. Где он?

– На почте. С ним Зоя Михайловна. Александра Ефимовна, я должен вас подготовить. Там ребенок. Он называет себя вашим сыном. Но вы поймите…

– Я с субботы жду.

Он запнулся.

– С какой субботы?

– С этой. С Великой, – она наконец повернула голову. Лицо у нее было темное, сухое, все в глубоких резаных морщинах, как кора. А глаза светлые, быстрые, совсем молодые. Глаза человека, который двадцать восемь лет не моргая смотрел в одну точку и не устал. – В субботу вода на огород пришла. Я поглядела и поняла: во вторник. На третью зарю. Он утром должен был, да, видно, заплутал малость. Он у меня копуша.

– Откуда вы знали, что он придет?

Старуха посмотрела на него. Долго. Так смотрят на взрослого человека, который не знает, откуда берутся дети.

– Тебе бабка не сказывала?

– Что?

– Стало быть, не сказывала. Берегла, – она отвернулась к окну. – Я его не ждала, Игнат. Ждала я двадцать восемь лет, и толку. Я его выспросила.