Мажорная доярка из Москвы. Попаданка в 80-е.

Моё имя всегда было моим проклятием. Виктория. Победа. Родители не просто назвали меня так — они выжгли это слово у меня на лбу, как клеймо. В нашем доме никогда не ценились слёзы, зато за каждую «четверку» в дневнике я получала неделю ледяного молчания.

— Слабость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, Вика, — говорила мама, поправляя безупречную укладку.

Она не обнимала меня перед сном. Она проверяла, идеально ли заправлена постель. И теперь, в свои тридцать три, я стала её лучшим творением. Идеальной машиной с холодными глазами и сердцем, затянутым в тугой корсет из амбиций.

Утро началось с тишины моего пентхауса. Пятьдесят шестой этаж. Город под ногами кажется игрушечным, а люди — муравьями. Я подошла к панорамному окну, прижимая лоб к прохладному стеклу. В отражении — высокая, стройная женщина в шелковом халате. Красивая? Пожалуй. Но эта красота была колючей, как битое стекло.

Сегодня я должна была закрыть сделку года. Или, как говорил мой отец, «наконец-то доказать, что я стою его фамилии».

В одиннадцать утра я уже сидела во главе огромного стола из мореного дуба. Напротив — трое мужчин в дорогих костюмах. Они смотрели на меня с легким пренебрежением, которое быстро сменилось плохо скрываемым страхом. Я не играла в их игры. Я не кокетничала и не пыталась понравиться. Я просто знала их слабые места.

— Ваши активы переоценены на двадцать процентов, господа, — мой голос звучал ровно, как гул работающего трансформатора. — Либо вы принимаете мои условия сейчас, либо через месяц я выкуплю ваши долги за бесценок. Выбор за вами.

Один из них, пожилой седой мужчина, нервно дернул галстук.
— Виктория Александровна, вы же женщина… неужели в вас нет ни капли милосердия?

Я едва заметно усмехнулась. Милосердие не оплачивает счета и не строит империи.
— В бизнесе нет пола. Есть только цифры. У вас пять минут.

Я вышла из переговорной победителем. Снова. Но почему-то вместо триумфа во рту был вкус сухого мела.

В холле меня ждал Стас. Мой жених. Мой партнер. Человек, который единственный за последние три года заставлял меня верить, что я могу быть кем-то еще, кроме «Белой акулы». Он подошел, поцеловал меня в щеку — привычно, почти дежурно. От него пахло дорогим табаком и чем-то еще… незнакомым.

— Поздравляю, Вик. Ты снова их растерзала, — он улыбнулся, но глаза оставались холодными. — Родители ждут нас к семи. Отец забронировал столик в «Палаццо». Повод серьезный.

Я кивнула, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Обед с родителями всегда был похож на допрос с пристрастием.

Ресторан встретил нас тяжелым золотом и запахом трюфелей. Мой отец, Александр Петрович Валенский, сидел во главе стола, прямой, как шомпол. Мама деликатно ковыряла салат, словно он был сделан из яда.

— Мы обсудили со Станиславом ваше будущее, Виктория, — начал отец, даже не взглянув на меню. — Слияние наших компаний должно быть закреплено браком. В следующем месяце.

Я замерла с вилкой в руке.
— В следующем месяце? Папа, у меня запуск нового проекта, я не могу просто…

— Ты можешь и ты сделаешь, — отрезал он. — Хватит играть в независимость. Ты — часть системы. Твоя задача — родить наследника и передать управление Стасу. Он мужчина, ему проще справляться с этой грязью.

Я посмотрела на Стаса. Ждала, что он скажет слово. Что он возразит. Но он просто кивнул, поднося к губам бокал вина.
— Вика, отец прав. Ты устала. Тебе нужно стать просто женой. Я возьму дела на себя.

В этот момент что-то внутри меня хрустнуло. Как будто плотина, которую я строила годами, дала первую трещину.

— Стать просто женой? — я тихо положила приборы на скатерть. — То есть, всё, что я строила десять лет, всё, ради чего я не спала ночами и грызла глотки конкурентам — это просто подготовка места для тебя, Стас?

— Не утрируй, дорогая, — подала голос мама. — Женское счастье — это не годовые отчеты. Будь благодарна, что Стас готов взять на себя эту ношу. Ты ведь… тяжелый человек, Вика. С тобой непросто.

Тяжелый человек. Я смотрела на них — на троих самых близких людей в моей жизни — и видела чужаков. Они любили не меня. Они любили мои цифры, мою полезность, мой статус.

— Значит, сделка, — подытожила я. — Моя жизнь — это просто сделка.

— Виктория, не паясничай, — нахмурился отец. — Ешь.

Я встала. Стул с противным скрипом отъехал по мраморному полу.
— Я не голодна. И замуж я не пойду. Ни в следующем месяце, ни через год.

— Сядь! — голос отца ударил, как хлыст. — Ты никуда не пойдешь. Ты позоришь меня перед Станиславом!

— Я позорю тебя? — я засмеялась, и этот смех был горьким. — А ты не боишься, что Стас уже «позаботился» о твоих активах? Ты ведь так ему доверяешь.

Стас дернулся. Его лицо на мгновение исказилось, и я поняла — я попала в цель. Интуиция «акулы» никогда не подводила. Он предавал меня. Прямо сейчас, за этим столом, за моей спиной.

— О чем ты говоришь? — Стас попытался вернуть маску спокойствия.

— О том, что я видела отчеты по офшорам, Стас. Думал, я не замечу, как ты выводишь деньги со счетов нашей общей фирмы? Ты ведь думал, что я слишком занята «женским счастьем», чтобы проверять проводки?

В ресторане повисла тяжелая, душная тишина. Лицо отца налилось багровым цветом.
— Это правда, Станислав?

— Александр Петрович, она бредит! У неё паранойя на почве переутомления! — Стас вскочил, пытаясь схватить меня за руку. — Вика, пойдем, тебе надо успокоиться…

Я оттолкнула его руку. Брезгливость — вот всё, что я чувствовала.
— Не прикасайся ко мне. С завтрашнего дня ты уволен. И я сделаю всё, чтобы тебя не взяли даже охранником на стоянку.

— Ты пожалеешь об этом! — прошипел Стас, теряя лоск. — Ты останешься одна, слышишь? Никто никогда не полюбит такую ледяную суку, как ты! Ты сдохнешь в своем пентхаусе, и единственное, что тебя будет согревать — это твои грёбаные акции!

Я не ответила. Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя на спине их взгляды — злые, разочарованные, алчные.

Выскочив на парковку, я едва дышала. Воздуха не хватало. В ушах звенели слова Стаса: «Ледяная сука». «Машина».

Мой «Порше» ждал меня, холодный и идеальный. Я прыгнула за руль, бросив сумку на соседнее сиденье. Мне нужно было ехать. Быстро. Далеко. Туда, где нет министерских проверок, где нет предательств и где никто не требует от меня быть «просто женщиной».

Я выжала газ. Двигатель отозвался мощным рыком. Я летела по ночной Москве, разрывая огни фар, врываясь в поток, как пуля. Слезы всё-таки застлали глаза — впервые за десять лет. Они обжигали, мешали видеть дорогу.

— Ненавижу… — шептала я, сжимая руль так, что побелели костяшки. — Ненавижу вас всех!

Шоссе уходило вдаль, за город. Дождь начал бить по лобовому стеклу, превращая мир в размытое пятно. Я прибавила скорость. Сто сорок. Сто шестьдесят. Машина плыла по мокрому асфальту, теряя сцепление.

Внезапно впереди, из пелены дождя, вынырнули ослепляющие огни. Тяжелый грузовик шел на разворот, перегородив все полосы.

— Нет! — закричала я, до упора выжимая тормоз.

Визг резины. Удар. Грохот сминаемого металла был таким громким, что, казалось, раскололось само небо. Подушка безопасности выстрелила, ослепляя и удушая. Последнее, что я почувствовала — это не боль. Это была странная, пугающая легкость.

«Наконец-то… тишина», — промелькнула мысль.

А потом мир взорвался белым светом, который поглотил и Москву, и мои акции, и мою неудавшуюся жизнь.

Тьма была долгой. Она качала меня, как на волнах, баюкала, шептала на незнакомом языке. А потом в неё ворвался запах.

Этот запах не был похож ни на что из моей прошлой жизни. Он был плотным, честным и невыносимо резким. Так пахнет старое дерево, сырая земля и… навоз.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми.

— Машка… Маш, ну ты чего? — голос был грубым, ломающимся, подростковым. — Вставай, корова ты рыжая! Председатель уже на ферме, если опоздаешь — он тебя живьем съест! И нас в приют сдаст, слышишь?

Я вздрогнула. Машка? Какой приют?

Я заставила себя открыть глаза. Надо мной был не панорамный потолок из гипсокартона, а серые, закопченные балки. На стене висел календарь с Гагариным и какой-то облезлый коврик с оленями.

Я попыталась сесть, и голову прошила такая боль, что я едва не вскрикнула.
— Где я… — прохрипела я.

Голос был не мой. Он был тонким, севшим, незнакомым.

Я взглянула на свои руки, лежащие на грубом байковом одеяле. Мой безупречный маникюр исчез. Вместо него — короткие, неровно обрезанные ногти с темной каймой земли. Кожа была красной, обветренной, в мелких цыпках.

— Совсем ополоумела, — парень, стоявший рядом, выглядел лет на четырнадцать. Грязная фуфайка, вихор волос, злые и одновременно испуганные глаза. — Одевайся живо! Степановна уже заждалась. Если палочки в ведомости не будет — нам хана, Машка.

Я медленно перевела взгляд на зеркало, висевшее на стене. Треснувшее, мутное, в дешевой пластмассовой раме. В нем невозможно было увидеть изображение. Но мне показалось,что из глубины стекла на меня смотрела незнакомая девчонка. Бледная, с искусанными губами и огромными глазами. На щеке — свежий кровоподтек.

—Нет, это сон, это не я,это мне все кажется...

Я подняла руку и коснулась своего — нет, чьего-то чужого — лица. Пальцы наткнулись на болезненную припухлость, кожа под ними ощущалась шершавой, словно наждак.

Это был бред. Галлюцинация. Мозг, поврежденный в аварии, просто выкидывал со мной злую шутку. Видимо, наркоз в реанимации оказался слишком сильным, и теперь я заперта в этом душном, пахнущем кислятиной кошмаре.

— Эй! Слышишь? — парень дернул меня за рукав так сильно, что я едва не свалилась обратно на кровать. — Хватит на себя пялиться! И так тощая, как обглоданный хребет. Живо, Машка! Сапоги в сенях, фуфайка на гвозде. Если Степановна увидит, что ты не вышла, она точно председателю донесет. А он шутить не будет.

Я смотрела на него, но слова пролетали мимо, не задерживаясь. «Степановна», «фуфайка», «председатель»… Какой-то странный, затянувшийся перформанс. Может, Стас нанял актеров? Решил устроить мне шоковую терапию, пока я была без сознания? Запер в какой-то глухомани в Подмосковье, в декорациях из старых фильмов? Или нет как в "Холопе" ..

— Ма-ша! — заорал пацан мне прямо в ухо. — Слышишь, нет?!

— Не ори на меня, — мой голос хрипел, он был тонким и жалким, но в нем всё еще билась интонация женщины, привыкшей отдавать приказы. — Где мой телефон? Где врачи?

Парень замер. Его глаза, круглые и светлые, расширились от недоумения, а потом в них мелькнул настоящий, неприкрытый страх.

— Маш... ты чего? Каких врачей? Совсем, что ль, Витька тебе мозги вышиб? Окстись! Понедельник сегодня. План сдавать надо.

Он попятился к двери, не сводя с меня настороженного взгляда, словно я была бешеной собакой, которая в любой момент может вцепиться в горло.

— Я сейчас... я за бабой Варей схожу... ты только не вопи, ладно?

Он выскочил из комнаты, хлопнув хлипкой дверью так, что со стен посыпалась известковая пыль.

Я осталась одна. Тишина в комнате была не пустой — она была живой, наполненной звуками, которых я никогда не слышала раньше. Где-то за стеной надрывно кричал петух, слышался глухой топот копыт по мягкой земле и скрип колодезного ворота.

Я снова посмотрела на свои руки. Грязь под ногтями была настоящей. Холод, пробиравший до костей через тонкую сорочку, был настоящим. Боль в затылке пульсировала в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

— Это сон, — прошептала я, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. — Просто сон. Сейчас я открою глаза, и надо мной будет белый потолок клиники. Или хотя бы небо над шоссе.

Я открыла глаза.

Ничего не изменилось. Те же закопченные балки, тот же облупившийся комод с дурацкой кружевной салфеткой. На подоконнике в пыльной стеклянной банке стояла какая-то сухая трава, а рядом лежал огрызок химического карандаша.

Я заставила себя встать. Пол обжег ступни ледяным холодом. Шатаясь, я дошла до двери и толкнула её.

Маленькие сени встретили меня запахом сушеного укропа и кошачьей мочи. На гвозде висела тяжелая серая куртка — та самая «фуфайка». Она пахла вечностью, тяжелым трудом и безнадегой. Рядом стояли резиновые сапоги, измазанные подсохшей навозной жижей.

— Этого не может быть... — я привалилась плечом к косяку, чувствуя, как реальность ускользает из-под ног. — Какое-то шоу. Розыгрыш. Психоделический триллер.

Я толкнула входную дверь и зажмурилась от резкого, ослепительного света.

За порогом не было Москвы. Не было огней «Сити», гула моторов и запаха бензина.

Передо мной раскинулась деревня. Грязная, утопающая в весенней распутице улица, вдоль которой тянулись серые заборы. Вдали, на холме, виднелись длинные приземистые здания коровников, над которыми медленно поднимался дым. Низкое небо висело так близко, что казалось — протяни руку, и коснешься этого свинцового полотна.

— Проснись! — я с силой ударила себя по щеке. — Виктория, проснись!

Боль была острой, обжигающей. Но я не проснулась.

Мимо проехала телега, запряженная коренастой лошадью. Возница, мужик в помятой кепке, неопределенного возраста и с красным лицом, придержал вожжи и сплюнул в грязь.

— Чего стоишь, Машка, как неродная? — хохотнул он, обнажая ряд желтых зубов. — Опять вчера с Витькой лишку хватили? Беги давай, Степановна на ферме уже всех на уши подняла. Опоздаешь — председатель тебе самолично косы обкорнает!

Он стеганул лошадь и укатил, оставив после себя густой запах дегтя и навоза.

Я стояла на крыльце, босая, в одной сорочке, и смотрела на свои покрасневшие от холода пальцы. Страх, липкий и холодный, как змея, заползал под кожу. Это не было похоже на кому. И на галлюцинацию это тоже не было похоже. Слишком много деталей. Слишком много запахов. Слишком много... жизни.

«Виктория, спокойно», — скомандовала я себе, пытаясь унять дрожь. — «Ты бизнесмен. Ты умеешь анализировать факты. Факт первый: ты попала в аварию. Факт второй: ты находишься в незнакомом месте в теле другого человека. Факт третий: это не Москва 2024 года».

Я посмотрела на стену избы. Там, на приколотом ржавым гвоздем обрывке календаря, красным цветом была обведена цифра. Но мозг отказался воспринимать информацию. Он просто выставил блок, защищая меня от безумия.

— Это просто очень плохой сон, — повторила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Сейчас я пойду туда, куда они говорят. Я найду кого-то главного. Я во всем разберусь. И тогда я обязательно проснусь.

Я шагнула в ледяные сапоги, набросила на плечи тяжелую, вонючую фуфайку и, не разбирая дороги, побрела по грязи в сторону фермы. Я еще не знала, что этот «сон» станет моей новой реальностью. И что «мажорке» Виктории придется умереть окончательно, чтобы на её месте родилась та, кто сможет выжить в этом суровом, пахнущем парным молоком и потом мире.

Глава 2

Ноги в резиновых сапогах разъезжались на скользкой жиже, которую здесь, видимо, по какому-то недоразумению называли дорогой. Каждый шаг давался с трудом — сапоги были велики, хлюпали и норовили остаться в вязком сером тесте, замешанном на весенней влаге и коровьем навозе.

— Спокойно, Виктория. Это просто иммерсивный театр. Стас всегда отличался извращенным чувством юмора, — прошептала я, кутаясь в тяжелую фуфайку.

Ткань пахла пылью и застарелым звериным потом. Я шла по улице, стараясь не смотреть на покосившиеся заборы и облупленные избы. Мой мозг, выдрессированный годами жесткого кризис-менеджмента, лихорадочно искал логические несостыковки. Где-то здесь должны быть скрытые камеры. Возможно, в тех скворечниках на березах? Или в глаза того мужика на телеге вмонтированы линзы с трансляцией?

Бюджет у этого «шоу» был впечатляющим. Грязь выглядела слишком натурально, а холод, пробиравший до костей под тонкой сорочкой, невозможно было имитировать кондиционерами.

Мимо проковыляла старуха в черном платке, таща на коромысле два ведра. Я остановилась, выпрямив спину — привычка держать осанку не исчезла вместе с должностью генерального директора.

— Женщина, доброе утро. Подскажите, где здесь штаб съемочной группы? Или хотя бы трейлер с кейтерингом? — мой голос прозвучал сухо и властно.

Старуха остановилась, медленно повернула голову. Её лицо, иссеченное морщинами, как старая пашня, не выразило ничего, кроме глухого раздражения. Она перекрестилась свободной рукой, глядя на мои босые ноги в сапогах.

— Совсем девка сбрендила, — прошамкала она. — Витька-то, ирод, видать, всю душу из тебя вытряс. Иди, иди, Машка, перекрестись на церковь-то... Может, бесы и отступят.

Она побрела дальше, а я осталась стоять посреди дороги. «Бесы». Оригинальный сценарий. Видимо, меня решили запереть в «глубинке» с религиозным уклоном.

Ферма «Заря» возникла из тумана как декорация к фильму о постапокалипсисе. Длинные, приземистые здания из серого кирпича, шиферные крыши, покрытые зеленым мхом, и густой, удушливый запах аммиака. У входа курили двое мужчин в засаленных ватниках. Они проводили меня тяжелыми, сальными взглядами, но я даже не удостоила их поворотом головы. Если это шоу, то массовка подобрана идеально — лица серые, невыспавшиеся, настоящие.

Внутри коровника было теплее, но воздух казался таким плотным, что его можно было резать ножом. Гул доильных аппаратов сливался с низким, утробным мычанием сотен коров.

— О, явилась, фифа городская! — из-за угла выплыла монументальная женщина в белом халате, который на ней не застегивался. Её лицо напоминало перезревшую свеклу, а голос мог бы заглушить реактивный двигатель. — Ты на часы-то смотрела, Машка? Или тебе персональное приглашение от Политбюро нужно?

Я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение.
— Послушайте, Степановна, или как вас там по сценарию... Умерьте децибелы. Я требую встречи с продюсером этого балагана. Или с режиссером. Немедленно.

Бригадирша замерла. Её рот приоткрылся, обнажая железную коронку. В коровнике наступила странная, звенящая тишина — даже доярки в соседних рядах перестали греметь ведрами.

— С кем встречу? — переспросила она вкрадчиво, и этот тон был опаснее крика. — С режиссером? Это который... из района, что ли, по культуре?

— С тем, кто платит за этот цирк, — отрезала я. — У меня контракт, у меня юристы...

Степановна вдруг сделала шаг вперед и, не дав мне договорить, сунула мне в руки тяжелое оцинкованное ведро.
— Продюсер тебе в дышло, Машка! Коровам плевать на твои контракты, им доиться надо! Если через час сорок голов не пройдешь — я тебе устрою и режиссера, и массовку в кабинете у председателя. Марш к тридцать второму стойлу!

Она так толкнула меня в плечо, что я едва удержалась на ногах. Обида вспыхнула жарким пламенем. Стас... если это твоя месть, то она слишком мелкая. Заставить меня доить коров? Смешно.

Я подошла к стойлу №32. Огромная рыжая корова посмотрела на меня влажным, безразличным глазом и шумно выдохнула, обдав запахом пережеванной травы.

«Окей, Виктория. Ты антикризисный менеджер. Корова — это просто биологический объект. Процесс дойки — это производственная линия», — уговаривала я себя, присаживаясь на низкую скамеечку.

Я попыталась коснуться вымени, и меня едва не вырвало. Кожа была горячей, облепленной какой-то грязью, живой. Это не было похоже на латекс или качественный грим. Корова нервно дернула хвостом, хлестнув меня по лицу. Жесткие волоски больно полоснули по щеке, и я почувствовала на губах соленый вкус крови.

В этот момент в коровнике что-то изменилось. Гул голосов стих, сменившись торопливым звяканьем металла.

— Председатель... — пронеслось по рядам коротким испуганным шепотом.

Я обернулась. В проходе стоял мужчина. Он не был похож на актера, играющего сельского начальника. Высокий, подтянутый, в ладно сидящем френче цвета хаки без погон. Его лицо было словно высечено из гранита — резкие скулы, прямой нос и глаза цвета предгрозового неба. Он не шел, он печатал шаг, и в каждом его движении чувствовалась военная выправка и привычка командовать.

Это был Алексей. Главный герой этого безумия.

Он остановился в паре метров от меня. Его взгляд, холодный и сканирующий, прошелся по моей фигуре. Я осознала, как выгляжу: растрепанная, с кровоподтеком на щеке, в распахнутой фуфайке, под которой была лишь тонкая ночная сорочка. Любая другая на моем месте сжалась бы, попыталась прикрыться.

Но я была Викторией Валенской. Я встала, медленно, с достоинством, и посмотрела ему прямо в глаза. Я не опустила взгляд. В бизнесе побеждает тот, кто первым моргнет.

Алексей замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я увидела, как в глубине его зрачков мелькнуло изумление. Он привык, что Мария — эта сломленная девчонка — втягивает голову в плечи при его появлении. А сейчас перед ним стояла женщина, чей взгляд был острее бритвы.

— Почему не по форме, Мария? — его голос был низким, с легкой хрипотцой, и он вибрировал где-то в районе моей грудной клетки. — Где косынка? Почему халат не надет?

— Форма — это вопрос эстетики, — ответила я, и мой голос был абсолютно спокоен. — В данном интерьере она всё равно не спасет ситуацию. А вы, я полагаю, здесь главный?

Степановна, стоявшая за спиной председателя, охнула и прикрыла рот ладонью. Мужчины-скотники замерли с открытыми ртами.

Алексей сузил глаза. Он сделал шаг ко мне, вторгаясь в моё личное пространство. От него пахло махоркой, хозяйственным мылом и чем-то неуловимо мужским, надежным.

— Эстетики? — переспросил он, и в его голосе послышалась опасная ирония. — Ты слова-то такие откуда узнала, Маша? Вчерашняя сивуха еще не выветрилась?

— Я не пью дешевый алкоголь, — я сделала шаг навстречу, так что между нашими лицами осталось всего несколько сантиметров. — И я не «Маша». Если хотите конструктивного диалога — смените тон.

Алексей замолчал. Я видела, как на его челюсти заиграли желваки. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не как на подчиненную, а как на досадную, но невероятно интересную помеху.

— Иди домой, — наконец глухо произнес он. — Степановна, подмени её. Она либо бредит, либо... — он не договорил, резко развернулся и зашагал к выходу.

Я смотрела ему в спину, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Это был не сценарий. Актеры так не смотрят. В его глазах была подлинная власть, а не её имитация.

Изможденная, я вышла из коровника спустя час. Ноги подкашивались. Я добрела до стены конторы, привалившись к холодному кирпичу. Возле входа на доске объявлений под слоем пыли висела газета.

Я подошла ближе. Глаза выхватили заголовок: «Правда».

Я посмотрела на дату. Черные цифры на желтоватой бумаге ударили меня сильнее, чем авария на шоссе.

«Понедельник, 14 апреля 1980 года».

Рядом красовался плакат с олимпийским мишкой: «До Олимпиады в Москве осталось 96 дней!».

Я потрогала бумагу пальцами. Она была сухой, ломкой, настоящей. Я подняла глаза на горизонт. Там, за лесом, не было ни одной вышки связи. Ни одного самолета в небе. Только бескрайняя, гулкая тишина исчезнувшей империи.

Мир вокруг качнулся. Грязь под ногами стала единственной реальностью. Не было Стаса. Не было пентхауса. Не было «Порше».

Я была здесь. В прошлом. И мне нужно было не просто проснуться. Мне нужно было выжить.

Я медленно опустилась на колени прямо в серую жижу, и впервые в жизни мне захотелось не отдавать приказы, а просто закрыть глаза и исчезнуть. Но где-то внутри, под слоем чужой плоти, старая Виктория зло прошептала: «Вставай. У нас еще слишком много дел в этом восьмидесятом».

Глава 3

Я медленно брела по улице....«1980» — эти четыре цифры впечатывались в сознание, словно раскаленное клеймо, превращая логику в бессвязный бред и заставляя всё моё существо содрогаться от осознания масштаба катастрофы. Пока я лихорадочно гадала, догорает ли моё законное тело в искореженном «Порше» на подмосковном шоссе, до меня медленно доходил весь ужас случившегося: плен в оболочке этой забитой девчонки был не просто изощренным адом, а моим единственным, пугающим шансом выторговать у судьбы право на жизнь.