Мой муж застрял в Астрале

Но ничего не вернулось.

Декабрь обрушился на город жестокими снегопадами, а на нашу квартиру — медленной, неотвратимой деградацией. Наш уютный, крошечный мирок начал трансформироваться вслед за мужем. Сначала исчезли журналы и художественные книги — их место на полках заняли распечатки с теневых эзотерических форумов, труды Монро, Кастанеды и какие-то сомнительные самиздатовские брошюры о выходах из физического тела.

Марк окончательно забросил поиски работы. Когда я возвращалась вечерами из офиса, промерзшая на остановках, с тяжелыми пакетами продуктов, я находила его в одной и той же позе — скрестив ноги на полу гостиной, с закрытыми глазами или уткнувшимся в свою проклятую книгу.

Я отчаянно пыталась сохранить иллюзию нормальности. Я варила борщи, гладила ему рубашки, которые он перестал носить, вслух зачитывала смешные новости из интернета, пытаясь вытянуть его на разговор. Я прятала свой страх за ширмой легкой иронии.

— Марк, у нас завтра крайний срок оплаты за электричество, — сказала я однажды вечером, раскладывая на подоконнике квитанции. — Моей зарплаты в этом месяце впритык. Тебе звонили из того архитектурного бюро?

Он медленно открыл глаза. В них больше не было того застенчивого, виноватого парня, который когда-то разрывал салфетку от отчаяния из-за отказов на собеседованиях. На меня смотрел человек, познавший некую абсолютную, недоступную мне истину.

— Это всё мышиная возня, Ариша, — произнес он ровным, почти убаюкивающим тоном. — Низкие вибрации. Ты слишком привязана к материи. Зачем переживать о куске бумаги с цифрами, если вся эта реальность пластична? Я уже почти нащупал точку сборки. Дай мне еще немного времени, и нам больше никогда не понадобятся эти квитанции.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовала вкус крови.

— Хорошо, господин мой личный шаман, — процедила я, выдавливая подобие улыбки. — Только свет нам могут отрезать уже в этой пластичной реальности.

Он лишь покачал головой, снисходительно прощая мне мою «ограниченность», и снова погрузился в свои записи.

Его высокомерие ранило, но настоящая боль пришла позже, когда холод начал захватывать не только наше жилище, но и нашу постель.

Женщины могут простить безденежье. Могут вытерпеть бытовую неустроенность и странные хобби. Но когда рушится эмоциональная связь — это становится началом конца. Я чувствовала, как Марк утекает сквозь мои пальцы.

За неделю до Нового года я решила, что пора пробивать эту стену. Я дождалась вечера, выключила верхний свет, оставив лишь мягкое свечение торшера. Я надела его любимую домашнюю майку, в которой он всегда находил меня сексуальной, и подошла к нему. Он сидел на диване, изучая какой-то сложный геометрический паттерн на листе бумаги.

Я опустилась рядом, обняла его за шею, прижимаясь грудью к его спине. Я поцеловала его в колючую щеку, затем в линию челюсти, скользнув ладонями под его толстовку. Под моими пальцами билось его сердце — живое, горячее, родное. Я так скучала по нему. По запаху его кожи, по тяжести его тела, по тому, как он зарывался лицом в мои волосы.

Но Марк не ответил на ласку.

Его мышцы напряглись. Он мягко, но абсолютно непреклонно перехватил мои запястья и опустил их вниз, высвобождаясь из объятий.

— Не сейчас, Ариша, — сказал он, даже не повернув головы.

— Марк... — мой голос дрогнул, выдавая всю ту горечь, что скопилась внутри за этот месяц. — Мы не были вместе почти четыре недели. Ты здесь, но тебя словно нет. Я хочу своего мужа.

Он развернулся ко мне. В его глазах не было ни раздражения, ни извинения. Только холодная, аналитическая отстраненность.

— Ты не понимаешь. Я нахожусь на критическом этапе, — он произнес это так буднично, словно объяснял школьнице решение задачи по физике. — Любой физический всплеск, любая потеря семени — это колоссальный сброс энергии. Меня выкидывает на нижние уровни астрала. Мне нужно аккумулировать фокус для перехода. Физиология сейчас просто заземлит меня, перечеркнув недели подготовки.

Я смотрела на его губы, произносящие этот чудовищный бред, и чувствовала, как внутри меня что-то с тихим хрустом ломается. Меня отвергли не ради другой женщины. Меня отвергли ради пустоты. Я стала для него якорем, от которого он спешил отрезать канат, чтобы взлететь.

Я молча встала, ушла в ванную, включила воду и долго, беззвучно плакала, сидя на краю чугунной ванны. Именно тогда я впервые подумала, что схожу с ума вместе с ним.

А спустя несколько дней квартира перестала быть безопасным местом.

Это случилось в одну из глухих, черных зимних ночей, когда город за окном вымирает, укрытый снежным саваном. Я проснулась от того, что у меня зуб на зуб не попадал. Морозило так, словно я лежала на голой земле в февральском лесу.

Я инстинктивно протянула руку вправо, ища тепло Марка, но ладонь скользнула по холодной, скомканной простыне. Его не было в постели.

Я села, кутаясь в одеяло. Батарея под окном шипела от циркулирующего в ней кипятка — я чувствовала жар, исходящий от чугуна, на расстоянии полуметра. Но воздух в спальне был настолько ледяным, что мое дыхание вырывалось изо рта белесыми облачками пара.

И тут я услышала звук.

Это не было завыванием метели или шумом лифта в подъезде. Это был низкий, ритмичный, давящий гул. Он рождался не снаружи, а словно бы вибрировал в самом воздухе. Этот звук не просто давил на барабанные перепонки — он отзывался болью в корнях зубов, заставляя челюсть мелко дрожать. Тот самый гул, который спустя годы будет преследовать меня в стенах клиники.

Скинув одеяло, я ступила босыми ногами на паркет. Пол был обжигающе ледяным. Сердце колотилось где-то в горле, гоняя по венам густой, липкий адреналин.

Я вышла в коридор. Звук становился громче, плотнее, он заполнял собой всё пространство квартиры, вытесняя кислород. Дверь в гостиную была приоткрыта. Оттуда лился бледный, мертвенный свет уличного фонаря.

Сделав глубокий вдох, я шагнула за порог.

Марк был там. Он находился в самом центре комнаты, но его поза заставила меня оцепенеть от первобытного, животного ужаса, который стирает всю логику и оставляет лишь инстинкт самосохранения.

Он не сидел над своими книгами. Он не медитировал в позе лотоса.

Марк стоял вплотную к глухой стене. Его лицо находилось в паре сантиметров от обоев. Руки были вытянуты по швам, плечи неестественно расправлены, а спина прямая, как натянутая струна. Он стоял абсолютно неподвижно, не совершая даже тех микродвижений, которые свойственны любому живому человеку при дыхании. Он казался манекеном, восковой фигурой, которую кто-то ради злой шутки поставил лицом к бетону.

— Марк? — шепотом позвала я. Звук моего голоса потонул в непрекращающемся низком гуле.

Он не шелохнулся.

Преодолевая дикое желание развернуться и выбежать из квартиры в чем мать родила, я заставила себя сделать несколько шагов вперед. Воздух вокруг него был таким плотным и холодным, что мне казалось, будто я иду сквозь ледяную воду.

— Марк, пожалуйста, ты пугаешь меня, — я протянула дрожащую руку и осторожно коснулась его спины между лопаток.

Его мышцы под тканью футболки были твердыми, как камень. Ни единой реакции на мое прикосновение.

А затем он заговорил.

Он не повернул головы. Его спина осталась такой же неподвижной, но слова отчетливо прорезали гудящую тишину комнаты. И этот голос не принадлежал моему мужу. Он был плоским, лишенным человеческих интонаций, двоящимся, словно одновременно звучали два металлических эха, накладывающихся друг на друга.

— Граница истончается, — произнесли его губы чужим голосом. — Они меня видят.

Я отдернула руку, как от раскаленной плиты, и с ужасом попятилась назад, пока не ударилась спиной о дверной косяк. Гул в комнате резко оборвался. Я смотрела на неподвижную фигуру Марка, с леденящей душу ясностью осознавая одну страшную вещь: в эту секунду, в нашей запертой изнутри квартире, мы находились не одни.