Это вовсе не то что ты думал, но лучше
- -
- 100%
- +
– Ты хочешь, чтобы я ушел? – Голос звенел – то ли от сдерживаемого смеха, то ли от вибраций маски. – Ладно, сегодня я не буду мучить тебя сложными вопросами и путешествиями, а просто расскажу сказку. ОК?
– Ладно!
Я сначала присела, а затем и прилегла на дивно мягкую травяную подстилку. Сверху на меня глядело и периодически меланхолично подмигивало солнце. (Это не метафора, а констатация факта: у солнца действительно были глаза, грустно-карие и по-собачьи преданные.) В небе медленно пролетели, пронзительно крича, два крылатых существа – помесь гуся с птеродактилем. Подо мной, под опершимся на него локтем, обиженно заворчал недовольный чем-то булыжник. Ладно, могло быть и хуже. Бывали мы в мирах, где из моря цвета ртути на грязно-бурый берег вылезало такое… даже во сне, и то дрожь берет. А тут – солнышко мигает, камушек под боком бурчит, очень мило и вовсе даже не страшно.
– Ну, рассказывай, – я тяжело вздохнула, изображая покорность, и прикрыла глаза.
– 'Это было очень давно и очень далеко отсюда. Там, где лик солнца, поднимающегося из-за горизонта, красен, как кровь, бьющая из разорванной артерии, а небо темно-лилового цвета – как сутана всеми проклинаемого мага. Год в том мире состоял из двухсот дней, и сто восемьдесят из них небо было затянуто чешуей туч, а земля была настолько напитана дождями, что не могла уже принимать в себя влагу, и та струилась по ней грязными плетьми ручьев и речушек с мутной горькой водой.
Девушка, о которой речь, жила в городке с узкими улочками, где не могли разъехаться две лошади, где стены домов были серыми, как и лица прохожих, спешащих куда-то по своим бесконечным неважным делам. Она была худа и, как все, серолица. Похожая на летучую мышь с большими мягкими глазами, она казалась состоящей из неправильных линий и углов. Тонкая шея, узкие плечи, торчащие лопатки – цыпленок с пепельными волосами. В их мире, где дельфины рисовали и сочиняли музыку, а человечество было одной из тупиковых ветвей на древе эволюции, она принадлежала к тем немногим, кто еще поднимал взгляд вверх, на небо, а не упирался глазами в землю в надежде отыскать что-нибудь ценное или полезное.
Однажды этот мир окутала тьма. Она пришла из ниоткуда, непрошенной гостьей, накрыла города и сёла, и не стало больше дней и ночей, закатов и рассветов. И девушка перестала поднимать голову – наверху не было ничего, кроме бездны мрака, а если долго смотреть в бездну, голова может закружиться, а сердце остановится и кровавым комком подкатится к горлу.
Потом пришел голод – зверь с гноящимися глазами и полинялой шкурой, прилипшей к ребрам. И другой зверь – холод, что лизал окна, и они покрывались белыми узорами. Ручьи и речушки превратились в ледяных змей – в полной тьме люди скользили и разбивались. Холод просачивался в дома сквозь щели в дверях и окнах и ложился у каминов и печей. И ласковый огонь отступал перед его ненасытным дыханием…'
Голос Спутника был спокойным и невыразительным, слова текли плавно и ровно. Ему бы не сказки сказывать, а научную лекцию с кафедры читать.
– '…Девушка осталась совсем одна: мать ее не выдержала тьмы, отец – холода. И пошла она к своей тетке, мудрой пожилой женщине. Девушка шла на ощупь, медленно, шла и плакала, и слезы замерзали на щеках бисеринками льда. Тетка тоже готовилась умереть и не вставала уже с холодной постели. Она посоветовала племяннице уйти из города, оставить страну и поискать потерянный свет в иных краях.
Три леса прошла девушка и встретила трех колдуний. Первая из них за ночлег и пищу потребовала у нее страх, вторая – печаль, а третья – сожаление. С радостью отдала она всё это, удивившись такой странной оплате. Но с исчезновением каждого чувства исчезала и его противоположность. Так она лишилась беспричинного смеха, радости и восхищения.
И вот, наконец, подошла она к черному замку. Это был сгусток высокой прямоугольной тьмы, еще более непроглядной, чем окружающий воздух. Прошла в ворота, призывно распахнутые, как ноги проститутки. В замке была тысяча комнат, наполненных тысячью видов темноты. Там была темнота бесконечная и темнота, ограниченная стенами зала, темнота яркая, от которой болят глаза, и темнота тусклая, затрудняющая дыхание. Девушка долго блуждала, и, наконец, когда она окончательно выдохлась, заметила свет, блеснувший из-под дверей одной из комнат. Свет бросился ей в лицо, ослепил, оглушил. Когда глаза ее привыкли и она открыла дверь, оказалось, что он не такой уж и яркий. На низком столе темного дерева горела керосиновая лампа. В огромном кресле, неестественно скорчившись и вжав в плечи белокурую голову, сидел маленький мальчик. Он обернулся, и если б девушка могла испугаться, она вскрикнула бы от ужаса: с такой недетской жестокостью и холодной алчностью смотрели его глаза. На припухлых младенческих губах зазмеилась улыбка.
'Ну, здравствуй, милашка, – голос был высокий и дребезжащий. – Ты отдала всё, что могла, ты прошла длинный путь, так скажи же, чего ты хочешь?'
'Я хочу, чтобы ты вернул свет и тепло. Без них все люди погибнут'.
'Они уже погибают, и вскоре человечество как вредный и некрасивый вид исчезнет с этой земли!'
'Исчезнут и птицы, и лошади, и дельфины…'
'Ну и пусть! – злобный мальчик захихикал. – Потом появятся новые'.
'Пожалуйста! Пожалуйста, помоги. Ты ведь можешь помочь, я знаю!'
'Я не помогаю просто так, а у тебя нет ничего, чем ты могла бы заплатить мне'.
'Неужели нет никакого выхода?'
'Выхода здесь три. Вряд ли они тебе понравятся, но всё же ты имеешь право их узнать…'
А через час наступило утро. И все люди, что остались в живых, радовались взошедшему наконец-то солнцу. А девушка больше никогда не появилась в своем родном городе, ни где-либо еще…'
Голос рассказчика смолк. Я распахнула глаза. Солнце подмигивало мне (или у него был тик?) с той же меланхоличностью. Спутник, склонившись над каким-то растением, старательно его изучал.
– Это всё?
– Всё.
– А что же стало с ней, с этой девушкой?
– Этого не знает никто.
– Ну, ты и урод! Рассказал мне сказку без конца. Может, хоть варианты, которые предложил ей зловещий мальчик, поведаешь?
– Мальчик сказал, что солнцем может стать любой, убитый ритуальным ножом. Этот нож лежал у него на столе. Он предложил ей на выбор: убить его, убить себя или убить ещё кого-нибудь, кого она найдет за пределами замка.
– Она, конечно же, убила эту гадину!
– Этого не знает никто. Но мне жаль тот мир, если это существо стало в нем солнцем… Ладно. Я окончательно тебя замучил сегодня, так что – до встречи. Отпускаю тебя в твои сны.
Еще несколько секунд я наслаждалась обществом высокого мужчины в грязно-зеленых одеждах, а затем что-то сверкнуло, щелкнуло, и перед моим взором предстала большая зеленая игуана в фарфоровой маске. Она немного постояла, покачиваясь из стороны в сторону, а затем флегматично затопала в направлении ближайших кустов, где и скрылась благополучно. Да, большая ящерица в маске – это то еще зрелище, скажу я вам!..
Глава 2 Абрек
В моих руках трепещет чья-то плоть,
и мне не ясно, почему.
Мне грустно и как будто безнадежно.
Не верится в реальность этих чувств.
В вопросном море снова полный штиль.
Куда плывут киты? – не знаю…
Т.
Хижина – особое место. Трехкомнатная хатка на первом этаже старого дома у Владимирского собора. Хижина Тети Томы – так оно будет полностью. Кто такая сия тетя Тома – имели смутное представление лишь старожилы. Кажется, старушка, завещавшая квартиру беспутному племяннику. Племянник, то бишь полноправный хозяин жилья, появлялся здесь крайне редко – я, во всяком случае, не встречалась с ним ни разу. Свое время он делил между отдыхом в Скворцово-Степаново и странствиями – как ЛСД-шными, так и реальными.
Странный хозяин и не менее странные обитатели образовали из обыкновенной, требующей ремонта развалюхи специфическое место. Уголок мира, в котором все не так, все перевернуто, вернее, вывернуто под особыми, немыслимыми углами. Нечто вроде живого организма, в меру разумного, который отторгает всех, не подходящих ему по 'составу крови', остальных же впитывает в свое ненасытное чрево, наделяя своими вывернутыми качествами.
В Хижине нет времени. Ее слепые глаза-окна плотно забиты фанерой, так что внутри невозможно понять, утро сейчас или вечер, солнечный и ласковый день или ненастная ночь. Освещенная нейтральным светом электрических лампочек, она гладит и прощупывает тебя своими стенами, испещренными рисунками и надписями. Она живет по своим особым законам, и периоды буйства и сумасшествия, разбитых лиц и порванных струн сменяются временами затишья, покоя и скуки, когда можно дремать, забравшись с ногами в глубокое кресло на кухне, или слушать, как попискивают за плитой Семен Семеныч с Марфой (крыски-долгожители).
Я проснулась и хмуро уставилась в потолок, вспоминая в деталях вчерашний день и сегодняшнюю ночь. Вставать не хотелась. Вокруг стояла непривычная тишина, лишь еле слышно шептала гитара, да мягко журчал голос Красавчика. Слов было не разобрать, но напевы явно свои, родные…
Тишину разорвал громкий смех, а затем быстрая-быстрая речь. Так, понятно. Абрек – его интонации, его бас, его манера убеждать собеседника, сокрушая напором слов и жестов.
Абрек, Брейки… Крепко же я в него влюбилась. И безответно. Не было даже коротенького романа, даже намека на флирт. Я лишь смотрела издали, с замиранием сердца слушала его стихи. Блаженствовала, когда он подходил, прощаясь, чтобы чмокнуть в щеку. При этом я всегда осознавала, что он зверь. То есть от зверя в нем больше, чем от человека – при всем его уме и талантах. Я боялась его, и это был сладкий страх, который я смаковала. Его буйная сила, его полная отдача любому чувству, будь то ненависть, отвращение, вдохновение или влюбленность, восхищали и будоражили. Горячий вихрь, который двигается, как танцор, и танцует так же легко, как дышит и говорит… Тьма, свернувшаяся вокруг его шеи, обычно была спокойна, но временами поднимала треугольную голову и шептала ему что-то в ухо, заставляя кровь нестись в венах ошалевшим мотоциклистом и заливать белки глаз.
В темноте, где не видно ни зги,
нервы-струны на арфе тоски.
Захочешь – сыграешь картину безмолвья.
Не сможешь – порвутся струны,
и ты зайдешься плачем, зайдешься воем.
Как много боли среди тишины…
Его строки прожигали меня насквозь, и я безумно завидовала Вижи, которая была с ним.
Невзаимная любовь – большая глупость. Она не лучшим образом воздействует на меня – это я поняла лет с тринадцати. Так умоляла в очередной раз: не надо, сердце, не надо, знала же, что опять будет мучительно, но разве можно управлять собственными чувствами? Они, как бурливая речка, периодически выходят из-под контроля, сбивают плотины моих запретов, сносят мосты устоявшейся жизни. И тогда меня подхватывает, несет, разбивая о камни разочарований. Я пытаюсь выплыть, но меня снова и снова накрывают волны разбушевавшихся чувств… С другой стороны, когда я ни в кого не влюблена (редко, но бывает) – это время кажется мне попросту мертвым. Меня начинает одолевать скука от невозможности увидеть во сне знакомое лицо и проснуться с улыбкой. Я пресным взглядом скольжу по толпе, зеваю, от количества увиденных ненужных лиц у меня начинается изжога мыслей и цирроз души.
Надо сказать, я была не оригинальна в своей страсти. Абрек, несмотря на низкорослость и неправильные (мягко говоря) черты лица, был самым популярным парнем в 'Трубе'. Девчонки вешались на него чаще, чем на Красавчика (вполне оправдывавшего свою кличку) и даже на общего любимчика-гения Лешего. На кафельной стенке в подземке, где мы обменивались сообщениями и афоризмами, немало надписей было посвящено ему. 'Клянусь, что Брейки будет моим, чего бы мне это ни стоило!', 'Абрек, а у меня дома есть нераспечатанный бутылек виски…', 'Какая падла пустила слух, что я бегаю за Абреком?!', 'Берегись, Брейки, – засушу-присушу, если не будешь пай-мальчиком'…
Помню связанную с ним забавную историю. Как-то месяца два назад Абрека, Вижи, меня и двух девчонок, которые к нему особенно упорно клеились, пригласил в гости какой-то мажор. В то время Абрек и Вижи еще не встречались, только дружили. А я уже влипла. Квартира была большая, где-то в Озерках. Купили ее, по всей видимости, недавно, так как из мебели, пригодной для спанья, был только полутораместный диванчик. Не помню, где находился и что делал хозяин квартиры – он испарился из моих воспоминаний (видимо, ничего интересного из себя не представлял). Мы с Вижи оживленно болтали, сидя на полу в одной из комнат. Абрек периодически влетал к нам, прерывая нашу беседу дикими воплями: 'Я не могу так больше, спасите меня!', 'О ужас, они даже целуются одинаково!..' И мы втроем дико хохотали. Спустя пару минут вплывал один 'хвостик', затем другой, и девицы дружно его утаскивали. Нас с Вижей трясли совсем уж гомерические спазмы, до утробного воя и детского поскуливания… А надо сказать, что бедный Брейки до этого не спал двое суток и единственное, о чем он мечтал, – закрыть поскорее глаза.
Наконец одна из барышень затащила вожделенный объект в ванную, а вторая с горя улеглась на полу в кухне, укрывшись неизвестно откуда взявшимся пледом. Мы с Вижи, поскольку была уже глубокая ночь, заняли вакантный диванчик. Было тесновато, даже для двух компактных девушек, но подремать, в принципе, можно.
'Это было отвратительно!' – с такими словами рухнул на наше скромное ложе, и на нас заодно, Абрек. Он бесцеремонно распихал нас, втиснувшись посередине, так что Вижи чуть не скатилась на пол, а я впечаталась в стенку и почти не могла дышать. И мгновенно заснул. Нам же было не до сна – мы практически не могли пошевелиться. Тут еще его манера располагаться с максимальными удобствами для себя, раскладывая свои нижние и верхние конечности на близлежащих… Некоторое время мы лежали молча, но от безысходности нам стало дико смешно. И мы уже не думали, что и зачем вытворяем, и просто упивались ситуацией. Не знаю, как Брейки нас не убил. Периодически он поднимал голову и сжимал кулаки с явным намерением пристукнуть кого-нибудь. Мы бросались его усмирять: 'Хороший, хороший мальчик, успокойся, все в порядке…' Его кулаки разжимались, и голова с придушенным стоном: 'Суки…' падала на подушку. Мы услышали от него еще несколько изумительных фраз за время нашего двойного сумасшествия. К примеру: 'Вы обе-две обгладиолусовели полностью…' Но пиком этой ночи стала фраза в ответ на мои слова, не может ли он хоть немного подвинуться: 'Да я могу всё, могу даже быть нежным и ласковым, как туннель'. Наконец мы его окончательно достали своим гомоном, и бедный Абрек, пробормотав что-то неразборчиво-матерное, уполз спать на пол…
Ладно, пора просыпаться, решила я, отстегивая от себя ненужные мысли, воспоминания и эмоции. Самое трудное – оторвать голову от того, что служит на этот раз подушкой, и заставить тело принять вертикальное положение. Выполнив эти сложнейшие гимнастические упражнения, я плавно потекла на кухню.
Как и предполагалось: Абрек, Красавчик, Леший и Патрик. И Нетти, свеженькая и чистенькая, словно и не носилась с нами вчера два часа под проливным дождем.
– Неправда, дело не в самих наркотиках, а в подсознании, в сути человека. Героин или та же 'травка' – просто ключики к разным дверям в мозгу, а что скрывается за этими дверями? У всех разное!
Абрек говорил как всегда горячо и громко. Его голос, отражаясь от разрисованных стен, болью отдавался в не отошедших еще от теплоты сна барабанных перепонках.
– Но почему тогда бывают одинаковые ощущения или глюки? – Реплики Патрика куда более спокойные и негромкие.
– Чаще всего это связано с тем, что люди делятся друг с другом своими ощущениями. И когда один говорит, что видит, к примеру, дырку в стене, то все остальные тоже хотят увидеть это, и услужливый мозг тут же подбирает и подсовывает нужную картинку.
– Не знаю, как 'герыч', слава богу, не пробовала и не буду пробовать, но вот под грибами очень хорошо видно человека, – вступила в разговор Нетти. – 'Тело внутрь ушло, а души, как озими всхожи, были снаружи…' Я за своим МЧ однажды наблюдала. Уверенный в себе, сильный, накачанный мальчик – днем. А ночью, скушав штук двадцать 'элэсдешек', иной совсем. Сила, уверенность в себе – это маски, а в глубине подсознания лежит огромный, свернувшийся клубком шипящих змей, страх.
– Под грибами все ловят 'измены', – заметил Красавчик.
– Отчего же? Мне, например, доводилось испытывать только приятные ощущения, – она улыбнулась не без кокетства. – Впрочем, да, многие ловят. Но слишком силен был контраст: мальчик в обычном состоянии и он же под грибами – два разных человека. Он боялся панически, но вот чего: удара в спину? Предательства? Смерти?.. Я рассталась с ним спустя пару дней из-за этого.
– Ну и дура! – Абрек, как обычно, не церемонится в определениях. – Мало ли что у кого в подсознании. Мне вот иногда сдается, что у меня там какое-нибудь тартарское чудовище притаилось. Какой-нибудь сторукий гекатохойнер. Но это ж не значит, что я плохой человек и со мной рвать надо.
– Брейки, передай мне, пожалуйста, сигарету, – я вклинилась своим заспанным вялым голосом в его торопливый бас.
– Подойди да возьми. Кстати, с добрым утром, Росси! Как спалось?
– А как мне могло спаться между двумя такими девушками? Конечно же, изумительно.
Я кокетливо повела плечами, подмигнула Нетти: мол, нам, старым лесбиянкам, никакие окружающие условия не помеха, и, гордо покачивая бедрами, прошествовала к подоконнику.
– Да уж, наверняка изумительно! – фыркнул Леший. – Спал я и с одной, и со второй на одной кровати. Вижи лягается, а Нетти сопит во сне, как дикий злобный зверек.
– Я – соплю?!!
– Когда это ты спал с моей девушкой?!
Нетти и Абрек завопили одновременно. Абрек сдвинул брови в притворном гневе. (Леший – не тот человек, на кого он может, при каких бы то ни было обстоятельствах, серьезно злиться.)
– Я спал не с твоей девушкой, она просто под боком лежала и периодически пинала меня.
– Наверняка ты ее грязно домагивался, вот она и отбрыкивалась, как могла!
– Я слышу, тут разговор про меня зашел!
В кухню вплыла Вижи. Заспанная, взлохмаченная, в мятой футболке, с розовыми отлежалостями от подушки на детской щеке.
– А вы в курсе, что обсуждение человека без присутствия оного есть сплетничество в наимерзейшей своей ипостаси?
– Вижи, солнце!
Абрек ринулся к ней, но она увернулась от его лап, желая продолжить свой изобличительный монолог. Но мне не дано было его услышать. В этот момент я пыталась взобраться на широкий подоконник, чтобы с его неприступной вышины рассматривать окружающих с гордым прищуром и лениво-благосклонной улыбкой. И тут-то меня накрыло. Легкое покалывание в левом виске переросло в волну кромешной боли. Последнее воспоминание: лежа на полу, я пытаюсь свернуться клубочком, чтобы спрятать огромную, взрывающуюся огнем голову между коленей. В голове звучат разросшиеся, объемные, жарко-малиновые строки Абрека, произносимые почему-то спокойным голосом Спутника:
Как научиться не мешать вам жить
и не стонать во сне так жалобно и громко…
Потом я, видимо, потеряла сознание.
Надо сказать, что подобные приступы боли хватали меня за шкварник не в первый раз. Но поход к врачу я откладывала на неопределенный срок, по трем причинам. Во-первых, приступы (начавшиеся два месяца назад) были достаточно редкими, да и длились они не больше пары минут. Накатит, покорежит мой бедный мозг и благополучно схлынет. Во-вторых, мой образ жизни не подразумевал, а скорее наоборот, отрицал наличие не только медицинской страховки, но даже паспорта. И наконец, в-третьих, для лентяйки и пофигистки дойти до больницы – немыслимый труд: это ж сколько лишних движений надо сделать!
Но такого приступа, как сейчас – по силе и длительности, еще не случалось ни разу.
– …Деточка, да тебе бы к доктору надо!
Я разлепила словно склеенные 'моментом' веки. Надо мной плавно покачивался, весь в паутине мыслей (как выразился когда-то Красавчик) потолок Хижины.
– Я знаю, Брейки.
– Надо не знать, а дойти! – Голос Патрика непривычно агрессивен: видать, перенервничал, когда я брякнулась на пол.
Я шевельнулась, и в мой потолочный экран вписалось перевернутое, но от этого не менее обеспокоенное лицо Красавчика. Гм, кажется, моя многострадальная башка покоилась у него на коленях. Повертев эту мысль так и эдак, я пришла к выводу, что это к лучшему, так даже мягче, и перестала предпринимать попытки изменить положение своей тушки в пространстве.
– Ребята, расскажите что-нибудь! А то вдруг опять накатит, а так хоть отвлекусь.
Я старательно изобразила полузадушенный стон. Это была наглая симуляция, так как чувствовала я себя уже сносно. Но хочется же ощутить себя в центре внимания, хоть ненадолго! Лежать на коленях у симпатичного молодого человека и слушать, как перед тобой распинаются и разглагольствуют, и всё ради того, чтобы твоя футболка, собравшая уже половину грязи на кухне, вновь не стала половой тряпкой.
– Ты слышала, как я под 'травой' Плюша мучила?
Вижи, как всегда, начала первая. Остальные, видимо, еще не отошли от пережитого.
– Нет.
– Так вот. Накурились мы как-то, и он решил меня до дома довести. Так я всю дорогу ему парила, что лошади, стоящие на Аничковом мосту, не обычные, а особой породы: зеленые-бронзовые, и что днем они так просто стоят, а ночью оживают и начинают по Питеру скакать, а тому, кто это увидит, они просто память отрезают.
– А мужики?
– Какие мужики?
– Голые. Которые этих коней укрощают.
Вижи задумалась. На пару секунд, не больше.
– А мужики купаться идут, в Фонтанку. Оттого они и ржавеют так быстро, и то и дело реставрировать приходится. Но главное не это. Плюш – он же под 'травкой' был, как и я, – поверил. И потом, он же мелкий совсем. Дитя. Всё время оглядывался, пока мы шли. И вслушивался. А когда до парадной меня довел – так припустил!..
– Под 'травкой' редко у кого 'измены' бывают. Это тебе не грибы, – глубокомысленно изрек Леший.
– Да, трогательная история, – заметил Красавчик. – Но это фигня. Вот у нас как-то было… Поехали с друзьями на дачу. Как водится, выпили, насобирали 'элэсдешек' и заглотили штук по сорок на рыло. А потом гулять отправились. Подходим к какой-то грязной сточной канаве. Я смотрю на нее, и мне кажется, что через нее мост из лютиков переброшен, неширокий такой, желтенький. Ну, я давай ребятам на него указывать и говорить, что нам по нему надо на другую сторону перебраться, на полянку, поросшую травкой. (Не знаю, чем мне та полянка понравилась, но, видимо, было в ней что-то особенное и манящее, если меня так приплющило.) Самое забавное – они все повелись и начали действительно по моему мосту ползти. Я, как самый умный, замыкал шествие. А с нами киса была одна расфуфыренная, вся в лакированных сапожках и голубых джинсиках с блестками. Она передо мной как раз шла. Доковыляла до середины и как провалится одной ногой в грязь, по колено! Повернулась ко мне с таким выражением, что, если б умела прожигать взглядом, стал бы я в тот момент жалкой кучкой пепла. Но я не растерялся и говорю: 'Солнышко, ты же мимо моста наступила! Правее надо, правее…' А как я шел – это вообще отдельная история из области научной фантастики. Но, что самое забавное, ни разу не провалился!
– Дуракам везет, тем более – дуракам под кайфом! – фыркнул Леший. – Кстати, о везении. Брейки, а Росси в курсе, отчего у тебя спина такая покоцанная?
– По-моему, нет, – я прикрыла глаза, растворяясь в голосах и интонациях.
– Да тут и рассказывать по большому счету нечего, – забасил Абрек. – Я с приятелями, хорошо поддатый, плелся в Хижину. Машина из-за угла, два сальто через голову, удивленная мина водителя: 'Слушай, парень, а ты вообще почему живой?!' И ни одной травмы, только царапины..
Так они болтали какое-то время, а потом, убедившись, что я в порядке (симулировать далее мне не позволила совесть), свалили в 'Трубу'. Кто играть, кто 'аскать', кто просто тусоваться, наслаждаясь летним Питером. Меня как болящую оставили сторожить Хижину.
Я слонялась из угла в угол. Множество самых разных мыслей столь же бесцельно слонялись у меня в голове. Что делать? Ребят раньше двух ночи ждать бесполезно. Дом покидать нельзя: ни у кого нет ключей (кажется, их вообще не существует в природе). Я добрела до кухни и протянула руки над синим цветком горелки: несмотря на духоту, вливавшуюся сквозь заколоченные окна с улицы, меня бил необъяснимый озноб. Отчего-то стало страшно. Сперва легкий холодок пробежал по позвоночнику. Затем затянуло в пучину какого-то животного ужаса. Словно за моей спиной происходило что-то жуткое, но обернуться не было сил. И так же внезапно – схлынуло.
Я передернула плечами: мдя… так вот и сходят с ума. Чтобы поскорее забыть о пережитом, прихватила с подоконника толстую книжицу и, свернувшись клубочком на матрасе, погрузилась в симпатичные мирки Макса Фрая…