- -
- 100%
- +
– Я дам тебе цель, мечту, и твой путь не будет больше похож на метание белки в колесе! Он станет прямым, как полет стрелы. И потом, я могу оказаться полезной! Я могу молчать – столько, сколько потребуется, и быть практически незаметной. Я умею готовить, стирать и перевязывать раны, и я никогда не устану. Обещаю тебе!
– Мне не нужна мечта, а с готовкой и стиркой я и сам как-нибудь справлюсь.
– Послушай! – не сдавалась она. – Я знаю, я некрасивая. Очень некрасивая – и поэтому ты не хочешь брать меня с собой. Но… – Наки замялась. Пересилив себя, выпалила отчаянно-безоглядно: – Но это пройдет! Меня специально растили некрасивой. Отец и мать были уверены, что сестру рано или поздно у них отберут для лорда, и хотели, чтобы хоть кто-то остался, чтобы помогать им в старости. Меня всегда одевали в обноски, плохо кормили и не разрешали растить волосы – стригли коротко и неровно. Но я изменюсь со временем! Через три года мне будет пятнадцать, и тогда…
– Прекрати! Эти глупости я даже выслушивать не хочу.
– Так значит… нет?
– Нет. Как мы и договаривались, я отведу тебя в город, сдам на руки брату, и мы распрощаемся навсегда.
– Ты трус, – она отвернулась от костра и от сидящего напротив человека. – А еще ты живешь не по-настоящему, а понарошку. Вечно идешь, но никуда не приходишь, внимательно слушаешь, но никого не слышишь. Мне стыдно и противно за тебя!
– И тебе спокойной ночи, Наки.
Дийк был рад, что отделался малой кровью и не пришлось успокаивать истерику. Подобные просьбы случались у него и прежде, поэтому он положил за правило не раскрывать случайным знакомцам, кто он и что умеет. Если б не загадочная сестра, он и сейчас бы смолчал.
Решение было стойким и бесповоротным. Но отчего-то, закрыв глаза и провалившись в сон, промир увидел ультрамариновых драконов и растерянную от счастья девочку, шепчущуюся о чем-то с придорожным цветком…
На следующий день к полудню они добрались до города. Дийк не любил городов: нечасто среди них попадались красивые, породистые или хотя бы тихие и несуетные. И этот не выделялся из большинства им виденных – грязный, тесный, шумный.
– Где нам искать твоего родственника?
Наки, угрюмо молчавшая со вчерашнего вечера, скупо выдавила:
– Он служит в охране короля.
– А имя брата тебе известно?
– Танис.
– Не густо, но и на том спасибо.
Промир подошел к кучке служивых, гоготавших у входа в кабак. Слегка приглушив жизнерадостные звуки, они взглянули на незнакомца с подозрением, а на рыша, словно прилипшего к ноге хозяина, с опаской.
– Эй, ребята, не подскажете, где я могу найти королевского охранника по имени Танис?
– Ступай на главную площадь – через две улицы и налево, – ответил, ухмыляясь, самый рослый из них. – Его как раз вчера вздернули. Думаю, еще болтается.
"Ну, ты и вляпался…" Стараясь говорить бесстрастно и деловито, Дийк осведомился:
– А за что его?
– За измену королю, вестимо. А ты ему кем приходишься? Друг, сват, брат?.. – В глазах здоровяка вспыхнул охотничий огонек.
– Да денег он мне должен был. Теперь, уж видно, не отдаст.
– Точно, не отдаст! – компания расхохоталась, словно услышав славную шутку. – А много должен был? – В голосе солдата прозвучало вялое сочувствие.
– Прилично. Еще вопрос: а детей тут у вас куда сдают? Сироты которые?..
Здоровяк с полминуты соображал, затем облегченно осклабился:
– Ты, наверно, про "скудный дом", говоришь? Это ж надо – "детей сдают", ну ты и шутник! – Вся группа хором порадовалась новой шутке. – Это на самой окраине. Дойдешь до северных ворот, там спроси. Только просто так твоих детей вряд ли примут. У тебя кто – мальчик, девочка?
– Девочка.
– Хорошенькая?
– Пожалуй, что нет, – честно ответил промир. – А какая разница?
– Разница в том, что больше платить придется.
– Что ж, заплачу. Раз у вас так положено. Спасибо за помощь, служивые.
– Не за что, парень. Собака у тебя занятная – никогда таких не встречал. Что за порода такая?
– Горный людоед.
Дийк ответил отходя и уже не глядя. Зато оглянулся Гох и ласково оскалился.
Когда промир подошел к девочке, застыло ждавшей его на другой стороне улицы, солдат от входа в кабак словно сдуло.
– Твой брат мертв.
Наки равнодушно пожала плечами. Ему захотелось затрясти ее, сильно-сильно, и хотя бы таким способом выдавить рыдание, всхлип. У девчонки погибла вся семья, черт возьми, а она так спокойна, так отстраненно безжизненна! Естественно, он этого не сделал. Чего иного можно ждать от обитателей мира, где за любовь и привязанность сурово наказывают?
– Пойдем! Я узнал, где находится сиротский приют местного разлива. Там тебе самое место.
Она не ответила и лишь покорно затопала за ним, низко опустив голову.
"Скудный дом" (название приюта навевало неприятные ассоциации, но Дийк гнал их от себя) отыскался не сразу. Они долго плутали между одинаково неприглядных зданий, а потом промир до боли в костяшках пальцев стучал в ворота с облезлой краской, пока им не открыла необъятных размеров бабища, закутанная в три теплых рваных платка. Лицо ее было медно-красным, а маленькие заплывшие глазки глядели бессмысленно и сердито. К удивлению Дийка, она оказалась хозяйкой этого заведения.
Наки после беглого взгляда, брошенного в ее сторону, осталась в неуютном полуподвале, заваленном сломанной мебелью, Гоха не пустили дальше ворот, промир же поднялся с начальницей приюта на второй этаж. К судьбе бедной сиротки бабища осталась безучастной, но массивное кольцо из зеленоватого металла оказалось убедительнее его речей. (Дийк всегда таскал в рюкзаке для подобных случаев безделушки из разных миров. То, что в своем исконном мире представляло собой ничего не стоившую поделку, в ином обретало ценность в силу уникальности.) Тетка растаяла и согласилась принять еще одно несчастное дитя под свое теплое крылышко.
Спустившись вниз, промир застал девочку в той же позе, в какой ее оставили.
Он присел перед ней на корточки.
– С тобой будет все в порядке, малышка. Здесь о тебе позаботятся.
– В порядке… позаботятся, – бесцветно откликнулась та.
– Ты не хочешь даже сказать мне "до свидания"?
– До свидания, – она подняла лицо. Оно ровным счетом ничего не выражало. – Спасибо тебе, Чужой – за то, что возился со мной.
Гох долго упирался всеми лапами, встопорщив на них шерсть, не желая уходить от ворот "скудного дома". Он скулил и умоляюще заглядывал хозяину в глаза.
Дийк подумал с раздражением, что зверь становится слишком сентиментальным и любвеобильным. И оттого неуправляемым. С этим надо кончать…
О том, чтобы двигаться в путь прямо сейчас, не могло быть и речи: он слишком вымотался. Пришлось искать постоялый двор, где его приютили, взяв в оплату еще одну безделицу из другого мира: маленького зверька из кости, похожего на помесь лягушки с мухой.
Войдя в отведенную ему комнатушку, Дийк остановился перед отполированным диском, висевшим у двери и служившим зеркалом. Кто-то находил его лицо привлекательным и даже красивым, кто-то – наоборот. Светло-серые (стальные, как назвала их Наки), глубоко посаженные глаза. В уголках заметны морщинки, но не густо – значит, еще молод. А может, не молод, а просто вечен – наверняка он не знал, не помнил. Дийк никогда не брился, поскольку борода отчего-то не росла. Пепельные волосы, напротив, росли слишком быстро, и он то и дело подрезал их, оставляя вровень с плечами. Горбинка у переносья в форме ограненного камушка. Непривычные к улыбке губы, которым явно не хватает красок…
Путь без цели. Блуждания от мира к миру. А зачем, собственно, нужна эта цель, мечта? Дийк щелкнул свое отражение по носу, и металл зазвенел. Ему и так неплохо живется. Память не тяготит его – никаких ран на сердце. Он и Наки забудет скоро, через два или три мира – как забывал всех своих недолгих друзей и временных подружек. Трудно только уходить, делать первый шаг. А потом нужно лишь не оборачиваться, и станет легко. Легко, как всегда…
"Серый – значит никакой. Не выделяющийся, не живой, не мертвый, вечно гонимый, неясно кем, непонятно зачем и куда". Дийк бросил тело в постель, не раздеваясь. В голове продолжали звучать, не желали стираться обидные и злые слова: "Ты трус. Мне стыдно и противно за тебя".
"Ну и пусть. Это ж надо выдумать: наказывать за любовь изнурительным монотонным трудом! Должно быть, таким путем хитрые лорды воспитывают в народе покорность. Покорность и пофигизм. Сожгли все книги… режут людей, как кур, в силу любой прихоти… Это мирок явно на последнем издыхании, и туда ему и дорога. Да, он чересчур задержался здесь!"
Наки уснула прямо в полуподвале: бабища, видимо, забыла про нее, занявшись другими делами. Сдвинула вместе два колченогих стула и свернулась клубочком, накрывшись все тем же неизменным тулупом. Было тихо – остальные томящиеся здесь дети то ли уже спали, то ли были так запуганы, что вели себя неслышней и деликатней мышей.
На рассвете ее разбудило горячее и влажное прикосновение к щеке. Подняв веки, девочка встретилась с сияющими золотыми глазищами. От радости и нетерпения Гох пританцовывал на задних лапах, передними грозя развалить стулья. Дийк стоял посередине мелового круга, начерченного на грязных плитах пола. Увидев, что она проснулась, он приложил к губам палец.
Не дожидаясь приглашения, Наки спрыгнула с неудобного ложа и устремилась к нему.
– Тулуп не забудь! Там, куда мы попадем, может оказаться холодно.
Она вернулась за тулупом и снова прошествовала в меловой круг, на этот раз степенно и чинно.
– А как ты пробрался сюда?
– Сказал сторожу, что забыл в кармане тулупа кошелек с пятью золотыми, и два обещал дать ему.
– Ну и удивится же он, когда ни ты, ни Гох не выйдете отсюда!
– Вряд ли он способен удивляться. Весь в свою хозяйку.
– А ты не хочешь забрать то, что заплатил за меня? – деловито поинтересовалась девочка.
Промир покачал головой.
– На поиски рая нужно отправляться с чистым сердцем и легким кошельком. Так что пусть безделица останется этой достойной женщине на память о нас с тобой.
– Я не знаю, что такое рай. Но мир, про который мне рассказывала сестра, мы обязательно найдем.
– Конечно, найдем. А теперь возьми меня за руку и крепко-крепко зажмурься.
Он свистнул, но Гох и сам давно уже прижался к правой ноге хозяина…
..............................
Эти сны приходили к нему с регулярной настойчивостью. Они были неприятны, но с ними ничего нельзя было поделать. И он смирился с их появлением, с их назойливым присутствием в сознании в ночную пору. В этих странных сновидениях не было света и цвета, но были звуки и запахи. И еще – полная неподвижность и гнетущее ощущение абсолютной беспомощности.
– Анечка, закрой, будь добра, форточку. Думаю, палата достаточно проветрилась.
– Конечно, Анатолий Семенович.
– Если что, я буду во второй операционной.
– Хорошо.
Запахи… Неживые, резкие, щекочущие ноздри, раздражающие мозг.
Как же долго тянутся эти сны, как они тягостны и статичны. Они не ранят, но выматывают и гнетут. И еще отчего-то пугают…
ИЗУМРУДНЫЙ МИР
– Мне здесь не нравится!
Наки презрительно дернула верхней губой – обычная ее гримаска недовольства или раздражения.
Вот уже месяц они шли вместе, и Дийк успел привыкнуть и достаточно хорошо изучить свою спутницу. Что не мешало ему, впрочем, с завидной периодичностью (раза два-три в день) проклинать собственное мягкосердечие, побудившее взять девочку с собой.
– Кажется, ты начинаешь наглеть, малышка. Прежде ты смотрела на все большими восторженными глазами, а теперь – пресыщенными. Раньше радовалась куску хлеба и худой крыше над головой, теперь же злишься, хотя мы попали в вполне приличное место, где можно поесть, поспать и развлечься.
– Не знаю, о чем ты. Какая наглость? Мне просто здесь неуютно, и всё!
Наки поежилась. Она успела за время их совместных странствий окрепнуть и даже приодеться. По крайней мере, ощущения нищенки больше не производила и любимый тулуп канул в небытие, замененный легкой беличьей шубкой. Но хотя худоба, заострявшая черты лица, сгладилась, оно оставалось по-прежнему угловатым и непривлекательным.
Промир огляделся по сторонам. Говоря по правде, он был удивлен реакцией девочки. Она никогда не была капризной, бурно радовалась каждому свеженькому миру, который им открывался – возникал из тьмы неведенья, распускался гигантским цветком, пусть и не всегда благоухающим. В особый восторг ее приводило открывшееся умение без труда понимать язык аборигенов и изъясняться на нем. (Наки даже заподозрила, что "заразилась" от Дийка его уникальной способностью, и пару раз пробовала начертить меловой круг – не забывая включить в него обоих спутников, и перемахнуть, крепко зажмурившись… но тщетно.)
Мир, куда они перепрыгнули, наскучив блуждать по фиолетовым джунглям, населенным ползучими, прыгучими, крадущимися и порхающими, но явно до-разумными существами, – не производил отталкивающего впечатления. Напротив. Они очутились в городе, но не задымленном и громоздком, а двух-трехэтажном, старинном. Был вечер. Странники брели по извилистой улочке, мощеной булыжником, расцвеченной мириадами огоньков. Кажется, они угодили на праздник – судя по нарядно одетым прохожим, по всполохам музыки, раздававшейся тут и там.
Дийку здесь нравилось. Не слышно было ни пьяных выкриков, ни ругани, ни шума драк. Не бросались в глаза нищие и калеки.
– Может, погуляем? – предложил он. – Посмотрим, что у них тут за радостное событие? Гляди: все такие красивые вокруг и вполне довольные жизнью.
– Не хочу.
– По крайней мере, этот мир повеселее твоего. И за любовь тут не наказывают, – он кивнул на парочку, самозабвенно целующуюся на скамейке под деревом, усыпанном алыми глянцевыми цветами. – Да и книжки, сдается мне, тут не жгут. Находят занятия поинтереснее.
– Ты перестанешь когда-нибудь колоть мне глаза моим миром?! – вскипела Наки. – Я, что ли, его сотворила? Или заставила тебя вломиться в него, оставив за собой веселые и теплые мирки?..
– Не ты, – примирительно сказал промир. – Просто там ты томилась целых двенадцать лет, а здесь не хочешь провести и пары деньков.
– Не хочу. Пожалуйста, не уговаривай! Не спорю, мой мир непригляден, но отсюда вовсе не следует, что нужно пускать розовые слюни при виде каких-то огоньков и разряженных прохожих. Предлагаю найти не слишком грязный трактир и поесть, а затем быстренько убраться отсюда. Вот и Гох, по-моему, всеми лапами за мое предложение.
Рыш и впрямь вел себя неадекватно: пригибаясь к камням мостовой, прижимал круглые уши вплотную к голове и тихонько посвистывал. Или поскуливал? Нюансы его настроений порой трудно было определить отчетливо, но радостью тут явно не пахло.
Уступив их совместному напору и скрепя сердце, жаждавшее отдыха и развлечений, Дийк согласился не задерживаться. Испуг спутников был ему непонятен, но если уж даже зверь реагировал подобным образом, основания, видимо, имелись.
Трактир под вывеской "Золотая кастрюлька" отыскался без труда. Хозяином оказался улыбчивый и уютно округлый дядька лет пятидесяти в не слишком замызганном фартуке. Он как дитя обрадовался гостям: видно, большого наплыва постояльцев у него не предвиделось.
– Послушай, у вас сегодня, как я вижу, большой праздник? – утолив первый голод, поинтересовался промир.
– Откуда ты прибыл, приятель, что задаешь такой вопрос? – искренне удивился трактирщик. Он поигрывал в пальцах, с любопытством рассматривая, врученный Дийком за ужин на двоих сувенир – огромный коготь неведомого зверя из лиловых джунглей. – Разве ты не знаешь, что сегодня день Завершения, сегодня мы отдаем Дань?
– Ты угадал, добрый человек: я живу далеко отсюда, в такой глуши, что новости до меня не доносятся – иссякают и глохнут на полпути. А тут, видишь, сестренка попросилась в люди вылезти, себя показать и на других поглядеть, вот и попали мы с ней с корабля на бал. Так что, не расскажешь ли все по порядку?
– Что ж, охотно. Хотя не очень понял, при чем тут корабль – море-то от нас далеко. Но ты и впрямь обитаешь в страшной глуши, если даже о празднике Завершения не слыхал. В стра-ашной глуши, – повторил он, кивнув с лукавой усмешкой на коготь. – Странно, что вас там еще не пожрали эти зверюги.
– Пожрали, – кивнул промир. – Но не всех, кое-кто остался. Не тяни же, рассказывай!
– Ну, слушай, чужеземец, раз так. У нас тут каждый младенец еще в колыбели эту историю зазубривает… Лет сто пятьдесят назад наш край терпел великие бедствия. Ты и этого не знаешь? Ну-ну. Северные и восточные границы грызли враги. А с юга обрушилась то ли чума, то ли подобная ей мерзость. Люди распухали, словно от укусов тысяч ос, и умирали в течение трех суток. А тут еще два лета подряд выдались без дождей. Засуха, глад и мор – кара богов, не иначе. Вот только за что?.. Так бы и вымер, наверное, весь наш народ, но боги сжалились и послали на выручку удивительного человека. Никто не знал, кто он и откуда. Те, кто его видели, рассказывали, что это юноша, такой прекрасный и светлый, что при взгляде на него сердце становится больше, а душа чище. Имя свое он не открыл, и постепенно все стали называть его Покровитель. Он принес с собой лекарство от чумы и бесплатно раздавал всем, кто еще не умер, – и болезнь отступила. Люди стали выздоравливать, а не сходить в могилы. Покровитель пообещал отогнать от нашей страны и остальные беды, и не на время, а вовеки веков. За это он попросил короля уступить ему огромный замок в центре столицы и раз в три года отдавать на съеденье семнадцать человек. Но они должны идти на смерть добровольно, без принуждения, зная, что их ожидает. Мужчины или женщины, старые или молодые, богатые или бедные – не важно. Король не решился принять такие условия единолично и устроил совет, где присутствовали представители всех слоев столицы, от высшей знати до сапожников. Исцеление от чумы произвело такое впечатление, что большинство согласилось. Король с семьей переселился из замка в свой загородный дворец и разослал по всей стране гонцов с призывом, не наберется ли семнадцать человек, готовых добровольно пойти на страшную, позорную смерть. И был потрясен: пришли не семнадцать, а несколько тысяч желающих. Пришли женщины, изнасилованные врагами и мечтающие избавиться от позора. Пришли матери, потерявшие детей, и жены, оставленные мужьями. Пришли тяжелобольные, годами терпящие муки, приползли на тележках безногие, паралитиков, по их просьбе, приносили их близкие. Покровитель выбрал семнадцать человек, а остальные, разочарованные, разошлись и разъехались по своим селам и городам. Так была принесена первая Дань. И спустя полгода после первой Дани Покровитель в тиши подвальных лабораторий замка создал невиданное оружие – прирученный ветер, который умертвлял всех, кого касался, если только кожа не была защищена специальной мазью. И враги были навсегда с позором отброшены и от северных, и от западных границ. Этим же летом случился невиданный урожай – все были сыты и счастливы. Землепашцы продавали излишки с полей соседним народам, и на вырученные деньги покупали нарядные платья, которые не могли позволить себе прежде, и веселые игрушки своим детям. Давно это было… – Трактирщик улыбнулся мечтательно, глаза его поплыли в вызванной избытком чувств влаге. – С тех пор так и повелось. Край наш больше не знает бедствий, он благоденствует и процветает. Раз в три года тысячи людей приходят на главную площадь перед замком. Они мечтают о смерти, о страшной смерти, но и о почетной, которая оставит их имена в памяти детей и внуков. Они проводят на площади ночь, а с рассветом на среднем пальце семнадцати из них появляется кольцо с изумрудом – это означает, что они выбраны. Весь день избранных осыпают почестями, для них танцуют самые красивые девушки и поют самые звонкоголосые певцы. А когда гаснет последний луч солнца, они входят в ворота замка, чтобы никогда больше из них не выйти… Правитель с тех давних пор ни разу не показывался народу. Он живет в замке с малым количеством слуг, которые молчаливы, как рыбы. Но те редкостные счастливцы, которым случалось увидеть его, рассказывают, что время над ним не властно: столь же молод и прекрасен, что и полторы сотни лет назад.
Вот так-то, чужеземец! – Трактирщик одарил промира горделиво-назидательной улыбкой. – Расскажи это своим землякам, тем, кого еще не съели. Стыдно не знать таких великих вещей!
– Расскажу, – кивнул Дийк. – Обязательно. Но что-то зябко мне стало от твоих красивых и горячих речей. Чтить как бога демона-людоеда и устраивать шоу из таинства смерти…
Промир ожидал вспышки гнева в ответ на свое замечание, но его собеседник лишь покачал головой и произнес торжественно и печально:
– Ты не понимаешь. Ты глуп, чужестранец, либо очень долго прожил в своей глуши и перестал быть человеком. Вот у меня дочка была. Она для меня умерла, когда связалась с тем ублюдком с соседней улицы. Он ее бросил, брюхатую, ребенка она родила и тут же в землю зарыла. Потом приползла ко мне, назад под отцовское крыло просилась, а сама грязная, сивухой за версту несет. Прогнал, конечно. Даже к улице своей запретил приближаться… А потом она снова живой стала – когда на прошлом празднике у нее на пальце кольцо засветилось. За ночь, словно цветок, расцвела! Прибежала ко мне – улыбка ярче изумруда на пальце сияет. Мы обнялись, хорошо попрощались, слезами друг друга омыли. Знаешь, она такой светлой стала, какой и в детстве ее не помнил… А ты говоришь, демон-людоед!
Дийк не стал спорить. Он отставил пустую миску и поднялся из-за стола. Но не выдержала молчавшая до сих пор Наки:
– А что, разве кроме смерти твою дочь уже ничто не могло исправить? Разве все способы ты перепробовал, любящий отец?
Хозяин нахмурился. Девочку он ответом не удостоил, лишь с тяжелой усмешкой заметил промиру:
– Сестра твоя бойка не по годам. Такие плохо кончают.
– Пойдем, Наки!
Дийк вывел упиравшуюся "сестренку" за дверь. Затем вернулся.
– Я, пожалуй, сниму у тебя комнату до завтра. Сестренка устала – оттого и дерзит. Пусть отдохнет, выспится. А я прогуляюсь. Ночь такая дивная!
– Иди. Может, кого из избранных встретишь на пути – будет это добрым знаком тебе! Я вот тоже рвусь погулять, попраздновать, да помощника никак не дождусь, чтоб сменил меня: видно, шибко ему там весело, дуралею…
Стоило больших трудов уговорить Наки лечь спать или хотя бы отдохнуть, вытянувшись на постели. Она требовала покинуть "этот жуткий, этот омерзительный мирок" тотчас же.
– Во-первых, не в моих правилах уходить из мира в мир на ночь глядя. И ты это отлично знаешь. Во-вторых, ничего страшного с тобой не случится. Смерть здесь принимают исключительно добровольно, как ты могла понять. Да и Гох будет рядом. Наконец, в-третьих – терпеть не могу, когда мне диктуют, куда и когда мне идти и что делать.
Надувшись, Наки молча проследовала в отведенную им комнату и демонстративно улеглась прямо на пол, на старенький коврик, притянув к себе Гоха и проигнорировав пожелание доброй ночи. Рыш тут же засвистел, растерянно и укоризненно, переводя жалобный взор с хозяина на девочку и обратно.
– Спать, Гох, – коротко велел ему промир и вышел.
Ночь и впрямь выдалась прекрасная: теплая, но не душная, расцвеченная, помимо огоньков и фонарей, огромным золотистым овалом луны и россыпью веснушек-звезд. Дийк любил такие ночи в таких старинных ухоженных городках. Он медленно брел, стараясь держаться подальше от центра: на окраинных улочках было тише, вместо толпы попадались лишь отдельные прохожие. Воздух был полон незнакомых, сладких и пряных запахов. Блики, мгновенные отпечатки чужих жизней проглядывали сквозь незакрытые ставни. Не надо путешествовать из мира в мир, чтобы попасть в иное пространство: достаточно заглянуть в окна дома, мимо которого проходишь, и незнакомое бытие коснется тебя – ласковое или угрюмое, обыденное или странное. Впрочем, большинство окон были закрыты – как видно, основная масса жителей праздновала, а за стенами оставались лишь немощные и престарелые.
Дийк вышел к речушке, пересекавшей плоть города темно-зеркальной плетью из плеска и свежести. Здесь было безлюдно и тихо. За спиной высился силуэт высокого здания, в котором горело одно-единственное узкое окошко.
Промир присел на траву, снял обувь и опустил утомленные вечной дорогой ступни в прохладную воду. Прикрыл глаза.
– Можно мне посидеть с вами?
Голос был осторожным и чуть надтреснутым, он отдавался в ушах неприятным звоном. Дийк кивнул, не открывая глаз. Почему-то он был уверен, что увидит кольцо с изумрудом на пальце заговорившего. И не хотел его видеть.
Придет утро, уже совсем скоро, и он заберет Наки и Гоха из этого больного мира. И вновь дорога – к призрачному раю, где водятся синекрылые драконы и растут разумные цветы.
– Это мое любимое место. Не ожидал, что встречу здесь кого-то еще – обычно тут безлюдно.