Я сукуб.

Часть первая. Голод

Глава 2. Мужчина в углу

Бар назывался «Мерцание». Тусклый свет, тяжёлый бас, запах разогретого воска и чужих желаний. Я вошла в половине двенадцатого — не для того, чтобы пить. Я не пила алкоголь уже двести лет; мой организм не принимал ничего, кроме одного.

Я остановилась у входа, позволяя дверям закрыться за спиной, и вдохнула.

Ароматы.

Пожилой мужчина у стойки — горький, как перестоявший кофе. Устал от жизни, от жены, от кредитов. Питаться им всё равно что жевать картон. Слева, у окна, женщина с бокалом белого вина. Кислая, недозрелая. Только что рассталась с кем-то и пришла сюда, чтобы почувствовать себя живой. Она была бы лёгкой добычей, но я не любила лёгкое.

Я скользнула взглядом дальше.

И замерла.

Он сидел в дальнем углу, один, перед ним стоял нетронутый виски. Мужчина лет тридцати пяти. Тёмные волосы, небрежно зачёсанные назад. Рукава рубашки закатаны до локтей — привычка человека, который не любит чувствовать себя скованным. Он смотрел не в телефон, не на сцену. Он смотрел сквозь, в пустоту перед собой, и в этой пустоте было столько всего, что я почувствовала, как у меня пересохло в горле.

Запах.

Я прикрыла глаза. От него пахло... дождём. Мокрым асфальтом. Старой бумагой. И чем-то ещё с горьковатой ноткой на излёте. Это был запах человека, который давно не спал, много думал и потерял что-то важное, но ещё не сдался.

Я открыла глаза.

Так пахнет не еда.

Так пахнет искушение.

Я знала это чувство. Оно приходило раз в несколько десятилетий, когда среди миллионов пустых оболочек попадалась одна, которая могла не просто накормить, а насытить. Такие люди были редки и опасны. Потому что после них невозможно было вернуться к суррогату.

Я сделала шаг вперёд.

Его звали Илья. Илья Кротов, тридцать шесть лет, следователь по особо важным делам. Так было написано в его удостоверении, которое я мельком увидела, когда он расплачивался. Он расследовал исчезновения. Люди пропадали в этом городе каждую неделю — обычная статистика для мегаполиса, где каждый день кто-то решает начать новую жизнь или закончить старую.

Но эти исчезновения были другими.

Я знала о них. Я чувствовала их. Каждый раз, когда в городе появлялся кто-то вроде меня или хуже, воздух становился плотнее, как перед грозой. Я научилась распознавать этот запах за столетия: запах чужого голода.

В этом городе был ещё один. И он не соблюдал правила.

Илья сидел в баре «Мерцание» и думал о том же. Я видела это по тому, как он сжимал стакан — не пил, просто держал, и по тому, как его взгляд время от времени возвращался к блокноту, лежащему перед ним. В блокноте были фотографии. Я разглядела их краем глаза: молодые женщины, все похожи на меня. Не внешне — по типажу. Худые, темноволосые, с чем-то неуловимым в выражении лица. Что-то, что притягивает взгляд и не отпускает.

Он искал меня или кого-то очень похожего.

Я села за стойку в двух метрах от него и заказала мартини, который не собиралась пить. Бармен — молодой парень с усталыми глазами поставил бокал передо мной и задержал взгляд на моих пальцах. Я носила кольцо с чёрным камнем на безымянном пальце левой руки. Привычка, оставшаяся от прошлой жизни. Или от прошлой смерти.

— Вы кого-то ждёте? — спросил бармен.

— Нет, — сказала я. — Я уже нашла.

Он не понял. Люди редко понимают.

Илья поднял голову. Наши взгляды встретились на долю секунды, не больше.

«Правило четвёртое», — подумала я. — «Не смотри». Я отвела глаза первой. Это было ошибкой. Не потому, что я выдала себя. Потому что он это заметил.

— Вы здесь впервые, — сказал он.

Я повернулась к нему. Улыбнулась улыбкой, которую оттачивала столетиями. Той, что заставляет мужчин забывать собственные имена.

— А вы всегда так внимательны к незнакомкам?

— Только к тем, кто сидит в двух метрах от меня и смотрит в пустоту, как будто видит там что-то, чего не вижу я.

Он был умён. Это плохо. Умные люди позже понимают, что с ними происходит, и задают больше вопросов. Но они же и интереснее. Их энергия глубже и насыщеннее, как хорошее вино вместо дешёвого пойла.

— Я смотрела на вас, — сказала я. — Не в пустоту.

— Ещё лучше, — сказал он и улыбнулся. У него была усталая улыбка человека, который давно не улыбался искренне. — Илья.

— Ева.

— Красивое имя.

— Оно мне подходит.

Мы проговорили два часа. Я не собиралась — это было частью плана. Я хотела узнать, что он знает. Насколько близко подошёл. Но чем дольше мы говорили, тем меньше мне хотелось играть роль. Я ловила себя на том, что отвечаю честно. Что смеюсь не по расчёту. Что мне интересно, что он скажет дальше.

«Правило первое», — сказала я себе. — «Ты привязываешься. Прекрати». Я не прекратила.

Он рассказывал о работе об исчезновениях, о том, что все жертвы были женщинами, которые вели ночной образ жизни. О том, что тела не находили. О том, что единственное, что их объединяло, — это странная усталость за несколько дней до исчезновения. «Как будто из них высосали жизнь», — сказал он, и я почувствовала, как моё сердце, которое не билось уже четыреста лет, сделало один удар.

— А вы? — спросил он. — Чем занимаетесь?

— Реставрирую картины, — сказала я. Это было правдой. Я действительно реставрировала картины. Старые полотна, которые помнили больше, чем я. Я возвращала им жизнь, которую они почти потеряли. Это было единственное, что я умела создавать, а не разрушать.

— Значит, вы возвращаете к жизни то, что умерло.

— Иногда.

— А людей?

Я посмотрела на него, нарушая четвёртое правило уже во второй раз за вечер.

— Людей я не реставрирую, — сказала я тихо. — Люди — это не картины. Их нельзя починить, просто добавив красок.

Он не отвёл взгляда. И в этот момент я поняла, что он уже знает. Не то, кто я. Но то, что я — не совсем человек. Он чувствовал это так же, как я чувствовала его запах.

— Может быть, — сказал он. — Но иногда достаточно просто не дать им умереть.

Мы вышли из бара вместе. Он предложил проводить. Я согласилась, хотя знала, что это нарушает все правила. Мы шли по ночному городу, и он рассказывал о своей дочери, которая умерла три года назад. Лейкемия. Восемь лет. Он показывал мне фотографию в телефоне, девочка с его глазами и чужой улыбкой. Он говорил о ней, и его голос не дрожал. Он уже выплакал всё, что мог, и теперь внутри него была только тихая, ровная пустота.

Вот что я почувствовала в нём. Не боль. Боль — это когда что-то болит. У него не болело. У него было пусто. И эта пустота была такой глубокой, что я могла бы заполнить её собой.

— Я не должна была этого говорить, — сказала я, когда мы остановились у моего дома. — Но я рада, что вы мне рассказали.

— Почему не должны?

— Потому что мы едва знакомы.

— Иногда едва знакомые люди — единственные, кому можно рассказать всё.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни похоти, ни расчёта. Только любопытство и что-то ещё, чему я не сразу нашла название. Потом нашла.

Надежда.

Он надеялся, что я та, кто сможет понять.

Он ошибался, но я не стала его разубеждать.

— Спокойной ночи, Илья, — сказала я и вошла в подъезд, не оборачиваясь.

Дома я села на пол в тёмной комнате, прислонилась спиной к стене и просидела так до рассвета. Я не могла его съесть. И не могла отпустить.

Правило первое. Правило четвёртое. Я нарушила их оба за один вечер.

Впервые за четыреста лет я не знала, что делать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.