Сломанные частоты

Глава 3. Частоты

Три дня я провалялась в постели.

После той ночи в консерватории мир превратился в вату. Голова кружилась, из носа то и дело шла кровь — не сильно, по чуть-чуть, но достаточно, чтобы мама начала паниковать. Она водила меня к врачам. Лор, невролог, опять лор. Все разводили руками: «Посттравматический синдром, обострение, ей нужен покой».

Никто не знал правды. Я не рассказывала.

Как объяснить, что я почти умерла от того, что услышала чужую душу? Как сказать маме: «Я резонансная, и парень, которого ты не знаешь, чуть не убил меня своей частотой»? Она решит, что у меня шизофрения. Запросто.

Поэтому я молчала. Лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала — нет, не слушала, вспоминала — тот гул. Бас виолончели. Пульсацию, которая вошла в меня через пальцы и осталась где-то под рёбрами.

Он не ушёл. Кай. Его частота. Она застряла во мне, как заноза. Или как семя. Я не знала, какое сравнение точнее. Но знала одно: теперь я носила в себе частицу его.

На третий день я впервые попыталась вызвать эту частоту сама.

Закрыла глаза, расслабилась, попыталась вспомнить то чувство — его бас, обвивающий мою высокую ноту. Сначала ничего не происходило. Потом, где-то глубоко в груди, я почувствовала слабую вибрацию. Не его. Мою. Она была похожа на звон тонкой струны, натянутой до предела. Я испугалась и открыла глаза.

Вибрация исчезла.

Я попробовала снова. И снова. Каждый раз — страх, и частота пряталась. Я злилась на себя, но ничего не могла с собой поделать.

На четвёртый день я встала. Голова была лёгкой, но ноги держали. Я умылась, натянула джинсы, свитер. Решила выйти — не в школу, просто в парк, к тому месту, где мы встретились.

Телефон пиликнул. Мира:

«Ты жива? Я уже хочу звонить в морг».

«Жива. Выхожу в парк».

«Я с тобой».

«Не надо. Я одна».

Она не ответила. Я знала, что она обиделась. Но Мира не поймёт. Она не чувствует то, что чувствую я. Ей не нужно.

Парк был пустым. Осень срывала последние листья, они кружились в воздухе, и я почти слышала их шорох — почти, но нет. Тишина вернулась. Тяжёлая, давящая, она снова легла на плечи.

Я села на ту же скамейку. Достала наушники — не те, из пролога, обычные. Надела. Белый шум внутри пластика. Ничего.

И тут я почувствовала вибрацию. Не от земли, не от шагов. Другую. Более глубокую. Она шла откуда-то слева.

Я повернула голову.

На соседней скамейке сидел старик. Седая щетина, сутулые плечи, старый потёртый пиджак. В руках он держал настройщик для пианино — маленькую вилку, которую ударял о колено. Я не слышала звука, но видела, как она вибрирует.

Старик поднял голову. У него были выцветшие голубые глаза, почти белые, и он смотрел прямо на меня.

Я не знала его. Но он явно знал меня.

Он поднялся — медленно, с кряхтением — и подошёл. Я не шелохнулась. Что-то в его лице было знакомым. Не внешностью — выражением. Будто он видел то, чего другие не видят.

Он сел рядом. Достал из кармана блокнот и ручку. Написал корявым почерком, развернул:

«Ты — Лена. Та самая девочка, которая выжила после резонанса».

Я уставилась на бумагу. Потом на него. Кивнула.

Он снова написал:

«Меня зовут Аркадий Ильич. Я настройщик пианино. И я знаю, что с тобой случилось».

Я взяла ручку из его рук. Пальцы дрожали. Написала:

«Вы тоже резонансный?»

Он прочитал, усмехнулся. Кивнул. Написал:

«Был. Тридцать лет назад. Пока не убил свою жену».

Я замерла. Сердце пропустило удар. Я смотрела на эти слова, и они не укладывались в голове. Убил. Свою жену. Частотой?

Аркадий Ильич не ждал моей реакции. Писал дальше:

«Мы с Каем — из одного проекта. Резонанс-проект. В девяностых нас искали, собирали, изучали. Думали сделать оружие. Не вышло. Слишком непредсказуемые».

Оружие. Я читала это слово и чувствовала, как холодок ползёт по спине.

«Кай сбежал из проекта в четырнадцать. Его искали. Нашли — он уничтожил лабораторию. С тех пор скрывается. Не подпускает никого».

Я написала: «Почему он не убил меня? В консерватории».

Аркадий посмотрел на меня долгим взглядом. Написал:

«Потому что твоя частота — противоположность его. Он — бас, разрушение, низ. Ты — пикколо, высокое, созидание. Вы не уничтожаете друг друга. Вы дополняете. Таких пар почти не бывает».

Я перечитала это три раза. Дополняем. Не уничтожаем.

«Значит, я могу быть рядом с ним?»

Старик покачал головой. Написал:

«Можешь. Но если не научишься контролировать свою частоту — она сожжёт тебя изнутри. И его заодно».

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки семнадцатилетней девочки. В них не было ничего опасного. Ничего необычного.

Но внутри — под рёбрами, где застряла частота Кая — что-то пульсировало. Живое. Горячее.

«Научите меня», — написала я.

Аркадий Ильич долго смотрел на меня. Потом написал:

«Это будет больно. Ты готова платить кровью?»

Я не колебалась. Кивнула.

Он усмехнулся — грустно, по-стариковски. Написал:

«Завтра. В консерватории. В шесть утра. Приходи одна. И возьми скрипку».

Скрипка.

Она лежала в шкафу год. Я не прикасалась к ней после больницы. Мама предлагала продать — я сказала нет. Не могла объяснить почему. Просто не могла.

В тот вечер я открыла шкаф. Скрипка лежала в чёрном кейсе, покрытая тонким слоем пыли. Я провела пальцем по крышке — осталась полоса.

Я открыла кейс.

Она была такой же, как я помнила. Тёплого дерева, с тёмными прожилками, с потёртостями на грифе. Струны ослабли за год. Я натянула их, чувствуя, как они вибрируют под пальцами.

Я подняла скрипку к подбородку. Взяла смычок.

И замерла.

В прошлый раз, когда я держала её, я могла играть. Слышать. Видеть музыку синей, красной, зелёной.

Сейчас я только чувствовала вибрацию струн через подбородок. Глухую. Немую.

Я провела смычком. Скрипка запела — я не слышала этого, но знала, что она поёт. Моя рука помнила каждое движение. Палец ставил ноты автоматически.

Я играла. В полной тишине. Для себя. Для струн, которые вибрировали, но не издавали для меня ни звука.

Слёзы потекли по щекам. Я не вытирала их. Просто играла. Чайковского. Ту самую третью часть.

В середине я сбилась. Пальцы задрожали. Я опустила скрипку, прижала её к груди, как ребёнка, и прошептала:

— Я научусь. Я снова услышу.

Струны молчали.

Но где-то внутри — под рёбрами — частота Кая отозвалась. Низкий бас. Гул. Обещание.

В консерваторию я пришла в 5:45.

Утро было серым, фонари ещё горели, лужи за ночь покрылись тонкой корочкой льда. Скрипку я несла в левой руке, правой держалась за ремень сумки.

Аркадий Ильич уже ждал у входа. В руках — термос с кофе. Кивнул мне, толкнул дверь.

Внутри было темно. Он вёл меня через коридоры, не включая свет — шёл на ощупь, как слепой. Я доверилась. Мы поднялись на третий этаж, вошли в маленькую комнату без окон. Внутри стояло только пианино и два стула.

Аркадий зажёг тусклую лампу. Поставил термос на пианино. Достал блокнот.

Написал: «Садись».

Я села на стул. Он сел напротив. Между нами был метр пустоты.

«Твоя частота — звук, который издаёт твоя душа. Ты не слышишь её, потому что привыкла. Но другие резонансные чувствуют. Кай почувствовал тебя ещё год назад. Поэтому и предупредил».

Я кивнула.

«Чтобы управлять частотой, нужно её услышать. Саму себя. Ты готова?»

Я написала: «Что я должна делать?»

Аркадий поставил на пианино камертон. Ударил по нему — я не услышала звука, но увидела, как вилка задрожала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.