Нортон

Глава 5. Шестеро

За городом, там, где кончались мостовые и начинались поля, было озеро. Томми звал его Лягушачьим раем. Сюда почти никто не приходил — далеко, да и дорога через луг, где паслись коровы, отпугивала чистюль из города. Но Томми это устраивало. Здесь можно было снять с себя улыбку.

Он сидел на старом полусгнившем мостках, свесив босые ноги в тёмную воду. Солнце уже касалось края земли, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, какие бывают только на дешёвых открытках. Томми был один. Совсем один. И это было хорошо.

В руке он держал плоский камешек, но не бросал его, а просто крутил в пальцах. Рядом на досках лежала Гертруда, лениво щурясь на закат.

— Смотри, — сказал ей Томми. — Сейчас будет представление. Только для своих.

Он наклонился и осторожно опустил ладонь в воду. Тишина. Потом от его пальцев пошла лёгкая рябь, и через минуту из темноты показалась сначала одна лягушачья морда, потом вторая, третья... Они подплывали к нему, как к старому знакомому, садились на мостки рядом с Гертрудой и замирали, уставившись на Томми немигающими глазами.

— Привет, братва, — кивнул он. — Как охота? Комаров много?

Лягушки молчали. Но Томми это устраивало. Они были единственными, кто не требовал от него улыбок и шуток. С ними можно было просто сидеть и молчать.

Он достал из кармана горбушку хлеба, припасённую с утра, отщипнул крошку и бросил в воду. Рыбы, которых не было видно, тут же устроили возню.

— Жрите, — разрешил Томми. — Всем достанется.

Он отщипнул ещё кусочек, положил на доску перед Гертрудой. Та деликатно, по-дамски, цапнула его и проглотила.

— Ты сегодня была хороша, — похвалил Томми. — Мисс Прингл до сих пор, наверное, прыгает выше, чем ты. Я горжусь тобой.

Он откинулся назад, лёг на тёплые доски и уставился в небо. Там, высоко, зажигались первые звёзды. Где-то далеко, в городе, зажигались фонари, гремели повозки, ругались торговцы. А здесь было тихо. Только лягушки изредка переговаривались да плескалась рыба.

— Знаешь, Гертруда, — сказал Томми в небо. — Иногда я думаю, что останусь здесь насовсем. Буду жить вон в тех кустах, есть лягушек...

Гертруда возмущённо квакнула.

— ...не вас, не вас, — поправился Томми. — Рыбу буду есть. Или научусь у коров молоко доить. Представляешь, просыпаешься утром, а вокруг ни Ози, ни мисс Прингл, ни этого старого...

Он не договорил. Сзади, со стороны поля, послышался звук. Треск велосипедных колёс по траве, смех, голоса. Много голосов. Томми сел и обернулся.

По тропинке от города катили велосипеды. Пять, нет, шесть штук. С них спрыгивали парни. Томми узнал их сразу, даже в сумерках: сын мясника, сын аптекаря, двое братьев из лавки скобяных товаров и впереди всех — Озирад Вэнс собственной персоной, в своей чистой рубашке и с этой дурацкой тростью, которую он таскал с собой даже на природу.

— О, глядите-ка! — заорал Ози, заметив Томми на мостках. — Наша лягушка! Нашёл себе компанию?

Томми медленно поднялся. Лягушки, почуяв неладное, одна за другой бултыхнулись в воду. Гертруда спряталась за его ногу.

— Привет, Ози, — сказал Томми, и голос его звучал ровно, без обычной насмешки. — Велосипеды спёр у младших сестёр?

— Заткнись, — Ози подошёл ближе. Компания окружила мостки полукольцом. — Думал, здесь от нас спрячешься? Думал, мы не знаем про твоё лягушачье болото?

Томми посмотрел на них. Пятеро. Все старше, все крупнее. У сына мясника кулаки как окорока. У братьев из лавки — злые, тупые глаза.

— Чего надо? — спросил Томми.

— Чего надо? — Ози шагнул на мостки, и доски жалобно скрипнули. — Ты ещё спрашиваешь? Ты, вонючий оборванец, перед Лизи меня выставил дураком. Ты на уроках позоришься, а учителя на меня косо смотрят, потому что я с тобой в одной школе! Ты...

Он замахнулся тростью.

Первый удар пришёлся по плечу. Томми покачнулся, но устоял. Второй — по рёбрам. Он согнулся, выдохнув воздух. Третьего не было — Ози опустил трость и кивнул остальным.

— Помогите ему, — улыбнулся он. — Чтобы неповадно было.

Они налетели все разом. Томми попытался увернуться, нырнуть в сторону, но сын мясника схватил его за шиворот и швырнул на землю. Пыль, трава, чьи-то ботинки, летящие в рёбра, в спину, в лицо. Он свернулся клубком, закрывая голову руками, как учил его когда-то один старик в ночлежке: «Закрывай башку, Томми, остальное зарастёт».

— Ты кто такой вообще? — выл Ози где-то наверху. — Нищий! Грязь! Подзаборная тварь! Смейся теперь, смейся!

Томми не смеялся. Он молча терпел, считая удары. Один, два, три... Пятнадцать... Двадцать... В ушах шумело, во рту было солёное — кровь или слёзы, он не разбирал.

— Хватит, — остановил их наконец Ози. — А то убьём ненароком.

Парни отступили, тяжело дыша. Томми остался лежать на земле, скорчившись у самой воды. Кто-то пнул его напоследок, для верности.

— Смотри, Ози, он ревёт, — засмеялся брат из лавки. — Глянь, мокрый весь.

— Не ревёт он, — отрезал Ози. — Это он в лужу наложил от страха. Правильно, Томми? Страшно тебе? Будешь теперь знать, как связываться с теми, кто лучше тебя.

Томми молчал. Он смотрел в землю и молчал.

— Ладно, поехали, — Ози развернулся и пошёл к велосипедам. — Смердит здесь.

Они уехали так же быстро, как появились. Треск колёс, смех, голоса, удаляющиеся в сторону города. И снова тишина.

Томми долго лежал не двигаясь. Ныло всё тело, рёбра горели огнём, на губе запеклась кровь. Потом он почувствовал что-то холодное и мокрое на щеке. Гертруда. Она выбралась из воды и сидела рядом, глядя на него своими золотыми глазищами.

— Жива, — прохрипел Томми. — Молодец.

Он с трудом перевернулся на спину и уставился в небо. Звёзды уже зажглись все до одной. Холодные, далёкие, равнодушные.

— Ничего, — сказал он Гертруде, но скорее себе. — Бывало и хуже. В прошлый раз, помнишь? Там ещё по рёбрам доской...

Он замолчал. Говорить было больно.

Минута прошла. Две. Томми медленно, очень медленно сел, держась за бок. Потом встал на колени, потом на ноги. Пошатнулся, но устоял.

Он подошёл к воде, наклонился, зачерпнул пригоршню и умылся. Холодная вода обожгла разбитую губу, но кровь смыла. Он посмотрел на своё отражение в тёмной воде. Обычное лицо. Только глаза какие-то чужие.

— Улыбайся, — сказал он себе тихо. — Давай, Томми, улыбайся. Ты же артист.

Губы дрогнули, но улыбка не получалась. Не получалась совсем.

Тогда он просто постоял ещё немного, глядя на лунную дорожку на воде, потом поднял с земли пиджак, накинул на плечи и, прихрамывая, пошёл в сторону города. Гертруда сидела на мостках и смотрела ему вслед.

Она не умела плакать. Но если бы умела — заплакала бы.

Глава 6. Новый день

На следующее утро школа Святого Бенедикта гудела, как растревоженный улей. Элизабет пришла раньше всех — она ночь почти не спала, ворочалась на жёсткой койке в каморке, которую снимала у вдовы Бейкер, и всё думала о Томми. О его улыбке, о том, как он подмигнул ей, выходя из кабинета, о том, как легко и просто он говорил с ней, будто они были знакомы сто лет.

Уроки начались. Элизабет поручили вести младшие классы, и она старалась, очень старалась, но взгляд её то и дело ускользал к двери, к последним партам, где обычно сидели нищие дети. Томми среди них не было.

Первая перемена. Вторая. Третья.

К полудню Элизабет не выдержала. Она поймала Джимми, сына сапожника, когда тот нёсся по коридору, размахивая драной сумкой.

— Джимми, постой! — окликнула она.

Джимми затормозил, едва не врезавшись в стену, и уставился на неё с подозрением. Новая учительница. Красивая, но бедная — это видно сразу. Свои.

— Чего? — спросил он настороженно.

— Томми... Томми Нортон. Он сегодня не приходил? Ты не знаешь, где он?

Джимми моргнул, и лицо его стало каким-то странным. Не то удивлённым, не то обеспокоенным.

— Томми? Не, не видел. Он вообще редко пропускает. Даже когда болеет, всё равно приходит. Говорит, школа — единственное место, где можно бесплатно погреться зимой.

— А где он живёт? — спросила Элизабет. — Мне нужно его найти.

Джимми пожал плечами так, будто она спросила, где живёт ветер.

— Никто не знает. Он никогда не рассказывает. Говорит, что у него много домов. Сегодня тут, завтра там. Но это он шутит так. На самом деле... — Джимми замялся. — На самом деле, мисс, никто не знает. Он просто появляется утром, балагурит, уроки срывает, а после уроков уходит. И никто не знает куда.

Элизабет почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— А родители? Кто его родители?

— Родители? — Джимми хмыкнул. — Мисс, вы бы видели его пиджак. Если бы у него были родители, они бы давно купили ему нормальную одежду. Или хотя бы заштопали эту. Нет у него никого. Сирота он. Только никому про это не говорит. Смеётся всегда.

— А вы... вы никогда не пытались пойти за ним? Узнать, где он ночует?

Джимми отвёл глаза.

— Пытались. Тим вон прошлой зимой пытался. Хотел позвать его к нам, мама разрешала, у нас тепло. Так Томми его так по городу крутил, что Тим сам заблудился и еле домой вернулся. Томми не хочет, чтобы его жалели. Он лучше сам.

Элизабет отпустила Джимми и пошла дальше по коридору. Она спрашивала у Тима, у других нищих ребят, даже у тех, кто сидел на первых партах, у богатеньких. Но все отвечали одно и то же: никто не знает, где живёт Томми Нортон. Он как бездомный пёс — появляется, когда хочет, и исчезает, когда ему надо.

К концу дня Элизабет уже почти отчаялась. Она сидела в пустом классе, сжимая в руках папку с бумагами, и смотрела в окно на заходящее солнце. Задание директора висело на ней тяжёлым грузом: «Сделай так, чтобы он либо начал учиться, либо ушёл». Но как заставить учиться того, кого никто не может даже найти?

Дверь скрипнула. Элизабет обернулась. На пороге стояла мисс Прингл, сухая и прямая, как палка.

— Я смотрю, вы уже взялись за Нортона, — сказала она с кривой усмешкой. — Желаю удачи. Только зря время теряете. Этот мальчишка — дикарь. Его не приручить. Он приходит, когда хочет, пакостит и уходит. Мы пытались узнать, где он живёт, полицию вызывали. Но он каждый раз ускользает. То ли ночует в подвалах, то ли по чердакам. Никто не знает. И знаете что?

— Что? — тихо спросила Элизабет.

— Мне всё равно, — мисс Прингл пожала плечами. — Пропадёт — одним вонючим оборванцем меньше. Такие, как он, не заслуживают школы. Пусть идёт работать на фабрику или в шахту. Там таких быстро обламывают.

Она развернулась и ушла, цокая каблуками по пустому коридору.

Элизабет осталась одна. За окном темнело. Где-то там, в этом огромном, холодном городе, был Томми. Рыжий, веснушчатый, с улыбкой на всё лицо, под которой пряталась такая боль, что Элизабет боялась даже представить её глубину.

Она встала, собрала бумаги и вышла из школы. На улице моросил дождь. Она пошла не к себе, а в сторону окраины, туда, где начинались трущобы. Она не знала, где искать, но надо было хоть что-то делать. Просто сидеть и ждать она не могла.

Глава 7. Красное яблоко

Дождь моросил уже второй час, превращая улицы рабочего квартала в грязное месиво. Элизабет промочила ноги, подол юбки отяжелел и лип к лодыжкам, но она упрямо шла вперёд, вглядываясь в лица редких прохожих, заглядывая в подворотни, под навесы и лестницы.

Она обошла три ночлежки. В первой на неё замахнулись шваброй, во второй засмеялись и сказали, что «рыжих тут не держим, они приносят неудачу», в третьей долго искали какого-то Томми, а потом привели пьяного мужика с рыжей бородой, который никак не мог быть её Томми.

— Мальчик, — объясняла Элизабет в сотый раз. — Лет двенадцать. Рыжий, веснушчатый. В огромном пиджаке, босой.

— А, этот, — кивал какой-то старик в рваном пальто. — Шустрый такой. Трепло. Я его знаю. Но где ночует — не скажу. Он просил не говорить. Да и не знаю я, если честно. Он как ветер. Сегодня здесь, завтра там.

Она вышла из ночлежки и присела на ступеньки какой-то лестницы, пытаясь перевести дух. Дождь стучал по крышам, по мостовой, по её усталым плечам. Руки замёрзли, пальцы плохо слушались.

Мимо прошла женщина с корзиной, глянула на неё с подозрением и ускорила шаг. Элизабет поймала себя на мысли, что выглядит сейчас немногим лучше тех бездомных, о которых она расспрашивала. Мокрая, бледная, с растрёпанными волосами.

— Эй, барышня, вы кого ищете? — окликнул её торговец с лотка, который уже сворачивал свою лавку под навесом.

Элизабет поднялась и подошла к нему. Пожилой мужчина с усталыми глазами, в фартуке, испачканном мукой.

— Мальчика. Томми Нортона. Рыжий, босой, в пиджаке большом. Может, видели?

Торговец хмыкнул и почесал затылок.

— Томми? Кто ж его не знает. Этот шельмец у меня позавчера яблоко стащил. Я видел, но не стал ловить — больно уж ловкий, всё равно бы удрал. А вчера утром он здесь крутился, показывал фокусы ребятне. Собрал немного мелочи и ушёл.

— А где он живёт? Вы не знаете?

— Живёт? — торговец покачал головой. — Милая барышня, такие, как он, не живут. Они выживают. Где придётся. В подвалах, на чердаках, в старых будках. Никто не знает где. Он сам приходит, когда хочет. Как бездомная кошка. Погладить можно, но забрать домой — не выйдет.

Элизабет поблагодарила и пошла дальше. Ноги гудели, сил почти не осталось, но она не могла остановиться. Мысль о том, что Томми где-то там, один, мокнет под этим дождём, может быть, голодный и больной, не давала ей покоя.

Она свернула в переулок и вдруг замерла. На заборе, прямо перед ней, лежало яблоко. Красное, яркое, мокрое от дождя. Сердце Элизабет пропустило удар. Она подошла ближе и увидела, что яблоко не просто лежит — оно аккуратно положено на верхнюю перекладину, будто кто-то оставил его здесь специально.

Из-за забора донёсся тихий звук. Всхлипывание. Элизабет прислушалась. Кто-то плакал совсем рядом, стараясь делать это как можно тише.

— Эй, — позвала она осторожно. — Там кто-то есть?

Тишина. Потом шорох, и над забором показалось бледное личико. Девочка. Лет одиннадцати-двенадцати, светлые волосы растрёпаны, глаза красные, опухшие. Она смотрела на Элизабет испуганно и настороженно.

— Вы кто? — спросила девочка хрипло.

— Я учительница, — Элизабет улыбнулась, стараясь говорить мягко. — Мисс Хейл. Из школы Святого Бенедикта. А ты кто?

— Лизи, — девочка шмыгнула носом. — Я здесь живу.

Элизабет перевела взгляд на яблоко.

— Это твоё?

Лизи посмотрела на яблоко, и лицо её изменилось. Губы дрогнули, в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти счастливое, но тут же спряталось за привычной маской усталости.

— Нет. Это... это от Томми.

— Ты знаешь Томми? — Элизабет шагнула ближе, боясь спугнуть девочку. — Лизи, пожалуйста, это очень важно. Ты не знаешь, где он? Я ищу его весь день.

Лизи долго молчала, разглядывая мокрую учительницу. Потом вздохнула и покачала головой.

— Не знаю. Никто не знает. Он приходит сам. Иногда утром, иногда вечером. Может оставить что-то на заборе — яблоко, цветочек, красивый камешек. А может просто сидеть под окном и рассказывать глупости, пока мама не прогонит.

— А ты не пыталась пойти за ним? Узнать, где он живёт?

Лизи усмехнулась. Усмешка у неё была грустная, совсем не детская.

— Пыталась. Два раза. Он всегда замечал. Один раз привёл меня обратно и сказал: «Не надо, Лизи. Там, где я живу, тебе не понравится». И улыбался при этом. Знаете, как он улыбается? Широко-широко, будто всё на свете хорошо. Но глаза... глаза у него другие.

Элизабет молчала. Она знала эту улыбку. Видела её вчера в кабинете директора.

— Лизи, — сказала она тихо. — Томми сегодня не пришёл в школу. А он... он вчера вечером мог попасть в беду. Ты не видела его? Не слышала ничего?

Лизи нахмурилась, вспоминая.

— Вчера? Вечером я была дома. Мама опять ругалась... Я в окно смотрела, ждала, может, он придёт. Но не видел ник— Она осеклась и побледнела. — Постойте. Вечером, уже поздно, я слышала шаги. Кто-то шёл очень медленно, будто нёс что-то тяжёлое. Я выглянула, но никого не увидела. Только тень. Хромая тень.

У Элизабет оборвалось сердце.

— Хромая? Ты уверена?

— Не знаю, — Лизи закусила губу. — Может, показалось. Темно было. А утром я нашла это.

Она приоткрыла калитку и показала на забор с внутренней стороны. Там, на доске, был нацарапан гвоздём маленький рисунок. Улыбающаяся лягушка в пиджаке.

— Это он так отмечается, — сказала Лизи. — Всегда рисует где-нибудь, когда приходит. Чтобы я знала, что был. Но где он сам — не знаю. Честно. Я бы сказала. Я за него боюсь.

Она снова шмыгнула носом, и Элизабет вдруг поняла, что девочка сейчас заплачет. Она шагнула вперёд и обняла её прямо через калитку, мокрая, уставшая, но тёплая.

— Ничего, — шепнула она. — Мы его найдём. Обязательно найдём. Ты только, если увидишь, скажи ему, что я ищу. Что мисс Хейл ищет. Хорошо?

Лизи кивнула, уткнувшись носом в её мокрое пальто.

Из дома донёсся резкий женский голос:

— Лизи! Ты где шляешься?! Кому сказала, марш домой!

Лизи отстранилась, вытерла глаза и быстро-быстро зашептала:

— Я скажу. Если увижу, скажу. А вы... вы правда хорошая? Не такая, как они все?

— Правда, — ответила Элизабет. — Я не такая.

Лизи кивнула и скрылась за калиткой. Щеколда щёлкнула. Элизабет осталась одна под дождём, глядя на нацарапанную лягушку и красное яблоко, которое всё ещё лежало на заборе, яркое пятно в сером, мокром, безнадёжном мире.

Глава 8. Через неделю

Неделя тянулась бесконечно. Элизабет приходила в школу каждое утро с надеждой увидеть рыжую макушку, и каждое утро уходила с пустыми глазами. Она спрашивала у Джимми, у Тима, у других ребят — никто не видел Томми. Лягушка на заборе у дома Лизи появлялась ещё дважды, но сама девочка только качала головой: «Не знаю. Не приходит. Только рисует и уходит».

Элизабет уже начала бояться самого страшного. Она даже сходила в полицию, но тамошний сержант только отмахнулся: «Бродяжка? Мало ли их по городу шастает? Объявится, никуда не денется».

И вот, спустя ровно семь дней, Томми Нортон объявился.

Элизабет вела урок в младшем классе, когда из коридора донеслись знакомые звуки — топот босых ног, чей-то восторженный визг и громкий, ничуть не изменившийся голос:

— А вот и я! Соскучились? Можете не отвечать, я знаю, что да! Особенно мисс Прингл, она без меня чахнет!