Репрессированный ещё до зачатия
- -
- 100%
- +
– Не бойся. Концерт я не пропущу.
– Ты свои знаки отличия уже надела?
– Нет… Сейчас.
Она смотрит в шкатулку с кольцами. Её кольца нету. Нырь в туалет – на подзеркальной стеклянной полочке нету.
– Где кольцо?
– А почему ты меня спрашиваешь? – отвечаю я невинно.
– Я опаздываю.
Я достаю кольцо из шкафа.
Вчера сам туда положил, увидев в туа.
– Уже второй раз ты бросаешь кольцо в кабинете задумчивости. Это, сударыня, дурной знак!
Она показала рукой на слегка выпиравший вперёд мой кузовок,[165] веля как-то убрать его, и я без слов подтягиваю свою копилку к спине. Распрямляюсь.
– Во-о! Сразу стал выше, стройней мой мужчинчик!
Она уходит.
От двери показывает пальчик. Не балуй тут!
Я отвечаю:
– Ну, с Богом, – и иду делать двадцать приседаний.
Потом задираю ноги на диване, перегибаюсь у батареи через стул десять раз – всё по её спецуказанию, всё для выработки приличной осанки. Затем принимаю холодный душ, растираюсь и для закрепления успеха закалки протираю влажной тряпкой пол в комнате и на кухне.
Это я делаю всегда.
Моя Радушка отпрашивалась на какой часок.
Уже 15.00. А её нет как нет. Хоть на стенку лезь!
На стенку я пока всё же не лезу. Как-то, знаете, лень, да и белили недавно. Жалко стенку. Причина уважительная вполне.
Временами тянет рвать и метать. Но рвать нечего, а метать тем более. А так во всем остальном я остаюсь ископаемым ревнивцем: кусок в горло не лезет; он, правда, может, и полез бы, да его нету; договорились, что придёт она, вместе сходим за пельменями и сделаем этот самый кусок, но нет её, нет куска – без неё руки опускаются.
Интересно, как им там тянется резина?
Долгохонько таки тянут…
Думаю, не придёт вот через час – прямой путь в прорубь. Правда, не на предмет утонутия, при своей худобе затонуть я не могу, а на предмет искупнуться на манер моржа. Я-то ведь закаляюсь по утрам под душем.
Пятнадцать двадцать.
Звонок.
Приоткрываю дверь – она.
– У нас таких нету! Сгинь! – и подул ей в лицо. – Наши просились на час. А уже вон сколько!
– Чуть остановку не проехала.
– Водку пьянствовали? Или влюбилась на конференции?
– Было б в кого. А чем вы тут без нас занимаетесь?
– Пишем на вас доносы Господу Богу.
За такое заявление она потрепала меня за шиворот.
Я товарищ стойкий, перенёс спокойно это шатание.
У неё холодные руки.
– Товарисчи господа! У молодой гражданочки холодные руки! Это дурной знак.
– Из-за тебя с такого кино ушла! «Собака Клякса, скрипка…» и ещё там кто-то.
– Пиши оправдание, как всё это было.
– Хочу есть. Надо заморить червячка.
– Заморить ты можешь себя. А червячка надо кормить регулярно. По-настоящему… Матинка! А ты чего это так сегодня разрядилась?
– Я ж на конференции была!
– Ну это же не смотрины с раздеванием и с пляской с ножом в зубах!
– Видишь… Я к двенадцати, к твоему приходу, побрился и целых три часа зря сидел бритый! Диктуйте всё, мадам, по порядку. Только честно.
– Народу было видимо-невидимо!
– Только ты не кричи.
– Более четырехсот чек. У братуни Сани преподаватель физкультуры говорил не человек, а чек. Сокращённо… Разделась, правда, не догола, ну и пошла в клуб. Отметилась… У меня мандат № 31. А было всего 440. Вперёдсмотрящий мандат. Вот… Более двух часов выступали всякие типы, отчитывались за натворившее. Все шпарили по бумажке до того нудно! Я пыталась слушать. Из этого ничего не вышло. Пришлось играть в слова… Позор! Такое богатое предприятие! А дали по карандашику в одну копейку и по стрёмненькому блокнотцу за восемь коп… Единственное, кого я слушала от начала до конца, – одного дядечку из перовского Белого дома. Очень хорошо говорил. Без бумажки. Оказывается, у нас и у США примерно одинаково производят сырья. А продукции мы на треть производим меньше. Вот!
– Радушка! Вы не тому аплодируете! Вы помните мой вечный наказ? Где ни будь, записывай необычные слова, выражения. Что записала?
– Только одно предложение «Тыкаем одним электрическим щупом». Больше ничего интересного. В перерыв нам крутили интересные мультфильмички. В основном маде ин оттуда… О! Чуть не забыла. Я сидела справа у окна, у прохода и во время конференции зал снимали. Вышла на перерыв – фотографии уже на стенде. И самое интересное – на самой большой фотографии я самым крупным планом! Так хорошо получилась! Я сидела, сунув руки под мышки, и сделала умную мордочку. Слушала! Ишь, как! О! Взглянула – я сижу первая, за мной все остальные. Мутьфильм показывали – собаками зайчиков ловили. Я хотела убежать в перерыв – мне не дали пальто.
Мы выкатились гулять.
И прогулка наша жила до первого гастронома.
– Хочу пельмешек! – сказала Галинка.
Мы взяли мяса для пельменей.
Она спокойна. Зато неспокоен я:
– У нас муки – мне нечем глаза запорошить!
И мы берём муки, сахару, молока.
– Ты у меня всё помнишь! – удивилась Галина. – Ты память-машина. Куда мы идём?
– Закудакала… Человек я суеверный и дела не будет. Давай договоримся: куда слово ругательное для тебя. Говори: далеко? в каком направлении идём?
Я нёс на почту сдать свои пословицы «Просвещению».
Приходим – закрыта почта с пяти.
– Убеждайся, закудыкала дорогу!
Нужна капуста.
Забегаем в магазин.
– Ох! – морщит Галинка нос. – У капусты мороженый вид. Прямо солёная. Нет, не берём. Перекукуем… Айдайки быстрей к пельмешкам!.. А кто мне пельмешки поможет делать?
– Если не я, то кто же?
Галина замесила тесто, я лук-чеснок порезал, смешал с мясом. Она быстренько порезала тесто на кусочки – я раскатываю.
В «Мире животных» Песков распелся про крокодилов.
Показывают, как выводятся они из яиц.
Один высунул из яйца голову. Уже с зубами!
– Давай, – говорит Галинка, – выведем крокодильчика и он будет у нас жить сто лет.
– Тебе что, – хмыкнул я, – одного Крокодила Крокодилыча мало?
– Мало. Один крокодил не крокодил!
– Ну что ты кусаешь? Была мысль. А ты перекусила жилу, и мысль утекла. Налицо утечка мыслей!
– И мозги текут, и твои не пишут, и ничего не шлют…
– А мы когда им последнее письмо кинули? Не с месяц ли назад? Дата!
– Сегодня вообще хорошая дата.
– Ну, поешь пельменей по случаю полугодового союза… Гриша без женщин озверел. Они ему изменяли, когда он совсем верил, и в сорок один год он им больше не верит. Женщина нужна мужчине для умягчения и очеловечивания его нравов. Да Гриша уже засох. На корню.
– Ни один пельмешек не разварился. Фирма! Посмотрел бы, что другие жёны мужьям готовят!
– Что?
– Я помню, когда Коренная с матерью ругалась, так они с мужем придут с работы, поедят из банки солянку и всё.
– Я б за такое по одному месту дал.
– Капка до тридцати лет дожила, а картошку не пожарит. Когда я сказала, что милому пироги пекла, – все на меня из-под руки поглядели. Они те пироги лишь в кино видали!
– Пища – забота о человеке. Это любовь к нему. А без пищи и прыгать не станешь. Тот-то все они без мужей.
– Охушки! Жарко!
– Молока тебе или чаю?
– Не знаю… Мать бы сказала, ремня ты хочешь… Бывало, слоняюсь по дому, говорю, ну, ма, чего-то хочется. «Возьми поешь». Съела. «Ещё б чего». – «Ремня ты хочешь!». Ты не убежишь, если я буду хорошо готовить?
– Не убегу. Ты меня закормишь, и я не смогу убежать. Я тебе говорил. Америкосы проводили конкурс, как уберечь мужа при жене. Премию получило предложение одной дворничихи: «Муж – это такая свинья, которую надо просто хорошо кормить, и она никогда никуда не денется». Это не про меня. На голодный желудок какие эмоции?
– Если в доме пельмени – это какой-то ебилей. Сегодня – полугодовой. Мяу-мяу! Как быстро пролетели шесть месяцев. Не заметила даже! Кажется, только вчера я первый раз явилась к тебе в гости в холостяцкое дупло… Помню, пришла сюда, и мне очень понравилось, как везде всё чистенько, уютненько. Больше всего понравились полы. Такие красивые! Как бы прозрачные! И прекрасные голубые шторы во всю стену. Красота! И не скажешь, что живёт один мужчина. Только впоследствии я убедилась, что у моего мурика всё может быть в ажуре, что он самый чудесный мужчинчик изо всех мужей, виденных мною когда-либо. Вот я заявляю это со всей ответственностью и преданностью твоим идеалам.
В двадцать три Рой Кларк дал кранты-шоу, и вместо него подкинули концерт семьи Доули.
Галинка уже дремала.
Я призывал её послушать семью. Она роняла беззвучное короткое да и спала как без задних, так и без передних ног.
23 октября 1976. Суббота.
Пельмени
Мне такое снилось… Такое снилось… Вроде мама отказалась от меня… Ты выиграл тыщу в лотерею.
Я встрепенулся:
– Скорей говори, птичка, где получать. В сбербанке «Сон»?
– Поели вчера и сразу легли… А ели не воду. Пельмени! Ох! Хорошо ж сказал дядько Блинов:
«Готов упасть я на колениПред тем, кто выдумал пельмени!»Пельмешки – еда толстая. Тот-то и снится Бог подай что… Капа говорит, спроси своего, пускай скажет как мужчина. Был у неё торгашик с кремовой «Волгой». Престрашнючий. Жадный до чёртиков! Ни копейки на неё не положил. Пять лет катались на каруселях. Потом он нашёл другую. Капа написала ему нелестное письмецо, и он стал её преследовать. До ссоры! «Иду домой. Из-за кустов у дома вылазит. Зашла в комиссуху на два часа – сидел ждал в «Волге»! Закатил допрос – что делала? Ничего у нас не выходит. Зачем же преследовать? Что твой скажет?»
– Он устал от неё. Выжал этот лимон и хочет, чтоб другому не достался. Тоскливый бобик на сене. Сам не ам и другому не дам! Если за пять лет не женился, так теперь тем паче. Да он на «Волге» пчёлок роями будет возить!
– У неё теперь военный. Разведёныш. Была у него фрикаделька по лимиту. Хотела устроить налёт на окоп с его миллионами. Но генерал – в просторечии старший лейтенант – сдрейфил и приземлился у наивной Капуси. На третий вечер заявил торжественно и слегка безответственно: «Ты мне нравишься. Я на тебе женюсь». – «Ты ж меня знаешь только три дня». – «Но не три же минуты». Находчивый.
– Вот и пускай берёт Капа курс на доблестные вооруженные силы СССР. Скоро прозвучит команда «Нал-л-л-ле-е-е-е-ев-в-ву-у-у-у-у-у-у!!!! Равнение на перовский загс! Шагом арш!» С этой Капусей генералу верный капут…
– Жена у него была страшна, как три войны, и все мировые… Не убирай голову… Положи снова мне на плечо. Мне так нравится.
Я возвращаю свою голову на прежнее место и скромно предупреждаю:
– Мне жаль тебя. Во мне слишком много песка. Я могу тебя засыпать, как в Сахаре.
Мы делаем гимнастику.
Галинка:
– Я сделала тебя молоденьким. А была б у тебя старушня ровесница, был бы ты брюзга!
– Конечно! За твоё бесстрашное замужество я награждаю тебя личным орденом «За мужество»! Вот так… Спасибо, моя девочка за всё. Дай Бог, чего тебе хочется!
– Мне хочется увидеть тыщу, которую не ты, нахал, выиграл, а я. Я даже за её получение расписалась на небесах.
После воскресной гимнастики мы двинулись к ванне.
Я залез первый, принял кое-что в виде душа. Потом и она основательно обтиралась с ладошки ледяной водой.
Всё-таки жена у меня бесстрашная.
Начала она разогревать завтрак.
Пол-оладушка упало на пол.
Она быстро подняла и кинула в рот, принципиально не вытирая:
– Как важно иметь чистый пол и хорошего мужа, который может многое, если не всё. Лично держит всегда пол в образцовой чистоте.
– Стараюсь, матушка…
– Чудно… Когда я начинаю готовить, ты садишься рядом, если твоя помощь не нужна, и смотришь. Выжидаешь урона с моей стороны. Если упадёт, на лету хватаешь и безапелляционно заявляешь: «Что с возу упало, то в моём желудке пропало. За мой желудок не боись. Глотаю кривые ржавые гвозди – выскакивают прямые, новёхонькие. Справка. В крокодиле металл переплавляется и пропадает бесследно. А у меня ничего не пропадает. Безотходное производство!»
– Что сегодня будем делать?
– Гулять. Попробуем прогуляться без заскоков в магазины.
– Не выйдет.
– Будем их обегать, как бы это нам тяжело ни давалось. Ох мы! Дети очереди. Я даже вырос до начальника очереди.
Уже час дня.
На Галинке маечка с короткими рукавами.
– Галь, у тебя мурашка.
– Убей мурашку!
Я легонько погладил её руку. Не могу я бить на ней мурашку. Бия мурашку, я б ударил свою радость. А это в мои планы не входит.
Галинка прижалась локтем к моей руке:
– Какой ты горячий! Почему ты такой горячий?
– Потому что я мужчина.
Я в самом деле всегда горяч, как воробей.
После обеда двинулись в Кусковский парк. На мою Рассветную, 56. Там я жил когда-то.
Было уже прохладно.
На пруду лёд. Я ступил на него. Подпрыгнул.
Лёд треснул, выскочила вода, и Галинка пулей отбыла на берег.
Я всё-таки совращаю Галинку в свою веру.
Она в опаске бредёт по пруду:
– Первый раз я была у тебя в январе. Ты повёл меня на Терлецкий пруд. Я спокойно пошла. А вот теперь я знаю, какая здесь вода, я видела её и боюсь.
– Но идёшь! Герои всегда боятся, да делают. В этом героизм, матинка.
Мы перешли на островок, где когда-то в любовных плясках кобенились цари и царята, потом тихонько побродили по пруду и подались назад к себе.
Я шёл с приобретением. Нёс прутик алюминиевый – прочистить воздушку в ванне, раз слесари не могут, а скорей, не хотят.
Дома я сразу кидаюсь резать лук для пельменей.
Галинка дует мне в плаксивые глаза, говорит очень хорошо, ласково так:
– Миленький! Может, ты для начала помоешь руки с мылкой?
И напоминание, и совет без нажима, без напора.
Я кидаюсь с чумовым рвением мыть руки, будто бы всю жизнь мечтал это делать.
– Радушка, ты чего там шуршишь?
– Всё-то вам расскажи.
Я слышу, она разбила яйцо – путь к разгадке, почему это у неё тесто для пельменей раньше было жёсткое, а вот прочитала и разбила для мягкости.
Я так подумал и переспросил:
– Ты разбила, чтоб тесто было мягче?
– Гм… Я всю жизнь била.
– А что ты вычитала тогда?
– Единственное. Тесто надо закатать в шар, накрыть салфеткой и…
– … выбросить за окно?
– … положить на двадцать минут. В жизни не видела, чтоб маманя занималась такими вещами.
Она раскатывает тесто. Я режу чеснок.
Галинка блаженно понюхала воздух:
– У-у!.. Пахнет мяска. А-а-а, – закатила глаза. – Аж слюна выступила, облизаться захотела. Ух пельмешки сейчас будут! Вот ты помогаешь – мне с настроением делается. А будь я тут одна, а ты где в комнате, я б делала без настроения. А сейчас тесто хорошее. Мякенькое. Воды, наверно, больше, чем вчера. Всё от воды, может.
Мы перестраиваемся.
Я раскатываю кусочки теста. А она уже лепит пельмени розами маленькими, беленькими. Лепила, лепила и попутно куснула меня в шею.
– Оё! Что ты делаешь? Больно!
– Я зубы точу.
– Ты не знаешь, что напильник лежит под мойкой? Почему бы его не взять?
– Чего ты ржёшь, мой конь ретивый? Предупреждаю, пельмени будут и с таком. Мяса мало. Несколько кружочков останется. Давай с чем другим сделаю?
– Ну… С хлебом или маленькие кусочки теста вкладывай…
– Я серьёзно.
– И я не шучу. Баловница ты у меня.
– Раздушу тебя! – обхватывает меня за шею.
– Не имеешь права.
– Имею. Я за это расписывалась.
Галинка поставила ногу на стул, пробует первый пельмень. Повар сыт с пальчика!
– Готовая композиция! Уральский мастеровой пельмешник. Я в Челябинске видел памятник такому умельцу… А что, уксус в мясо влить?
– Можно попробовать.
– Взять немножко фарша, влить уксуса и отдельно положить эти пельмени. А для надёжности, чтоб не перепутать их с другими, съесть их сырыми. Наверняка не спутаешь!
– Укусю-ю!
Я гляжу, как она моет посуду.
– Ты о чём думаешь? – спрашивает она.
– Да так… Обо всём… Разве это плохо, когда муж иногда думает?
Сварила первую партию.
Тарелку горкой наворачивает сначала мне.
Я влил себе уксуса. Ем.
– Галь! Бери у меня, пока сварятся твои. А я у тебя потом вычту.
Она берёт моей ложкой. Я достаю её, питерскую.
Она себе строго:
– Не ешь двумя ложками! А то два раза будешь выходить замуж!.. Ой! Съела ж я таки один пельмень из твоей ложки! – Она резко пересаживается на угол: – Я с угла семь лет не буду выходить!
– Успокойся! Ешь моей. Думаю, сегодня не выйдешь. А завтра видно будет.
Она взяла свою ложку, выгнутенькую, с другим рисунком, и стала есть.
– Ох, и суеверная ты!
– Ничуть… Надо же пошутить… Ну и вкуснотища! Или пельмени в самом деле вкуснецкие, или я голодная? Прямо язык проглочу.
– Лучше пельмени проглатывай. Слушай! А чего б не записать свои впечатления о прожитом дне в дневник?
– Жарко. У меня голова не думает.
– А ты сама?
– Тоже. Жарко и душно… Я сто лет не ела такие вкусные пельмени!
– Какая ты у меня старая, моя Радушка, работающая под белянку.
(Она красится. Свои волосы у неё тёмные.)
– Я б тебя съела!
– А тебе что, пельменей не хватило?
– Они не такие вкусные, как ты.
Потом мы радостно купались.
Часа полтора откисали в ванне.
– Надо бы будильник поставить…
– Миленькая, ну что ты? Будут над ухом молоты по наковальне грохать. Иногда от цоканья на тумбочке будильника я просыпаюсь…
– Не пойму… Ты у нас можешь… То ты его в книжный шкаф работающим запирал, то совал днём под подушку, то днём выносил и на балкон: «Пускай поостынет, отпадёт охота стучать». Он простудился, но не умер. В шкафу ждёт, когда его подзаведут.
– Сегодня ему не дождаться подзаводки.
24 октября 1976. Воскресенье.
Зачем люди женятся
Проснулся я – светло.
– Ойко! Как открыть глаза? – и протираю их кулаками.
– У меня тоже нет такого средства…
– Крутиться будешь?
– После вчерашней бани да не крутиться?
Спотыкаясь, я продираю на бегу глаза, лечу на кухню ставить бигудёшки.
– Всё, товарищ, нет вам больше доверия. Сегодня заведу будильник.
Пока она крутилась, я сварил гурьевскую кашу, два яйца в авоськах.
– Несу кашу воробьям. На балконе она быстро остынет.
– Не неси! Всё равно я поесть не успею! – безответственно заявляет моя гражданка и с большим энтузиазмом побежала по комнате, по пути натягивая на себя, кажется, всё, что попадало под руку или под ногу.
– Посмотрим…
Каша поостыла. Галинка напяливает свитер, а я ей – здоровую ложку каши! Свитер завис над головой, ложка опорожнилась, свитер пошёл вниз. Галинка поморщилась, достала изо рта что-то непотребное.
– Фу! Из-за этой бяки… На зубах раздавила…
– Не раздавишь же на ушах…
– Такая хорошая каша и портят её этим изюмом… Фи, бяка… Ну ни к чему тут этот изюм!
– Не волнуйтесь, мадам. Изюму место найдём под нашим солнышком!
Я беру его и кидаю себе в рот.
Кашу она доела, когда поправляла брови.
Галинка сунула белый халат в авоську:
– Разрешат пронести?.. Резать не стала. Пускай большой… Постираю.
– Он станет меньше…
– Мне его Катя дала. Я не просила. Ни у кого нету. Она принесла два. Дала мне сама, говорит, твой.
– Видите, вас любят не только на Зелёном, 73 – 13. Но и на «Агате».
– Хороших везде любят. Все любят!
– Не надо бы так. А? Везде, все… Ой-ой-ой-о-ёй, Радушка! Я ведь муж! Я ж и могу… Я право имею от двадцать третьего, четвёртого, семьдесят шестого за номером 367349. Знаете, что это за номер? Нашего свидетельства о браке. И записи номер 820…
– Как у нас на счётной станции. Сплошные цифры!
– К чему-то обязывающие и призывающие.
Галинка снимает бигуди.
Я даю ей любимое полусырое яйцо.
– Ну что у тебя яйца такие сырые? – Она бежит на кухню.
– Не у меня… Соль у меня в руке…
– Мне хлеба…
– Вот и хлеб в руке.
– А-а… Скажи, а чего яйца такие маленькие? Куры что, не знают призывов последнего съезда КПСС? Или они вышли из-под повиновения петухов, бросили это дело по носке крупных яиц и теперь их несут петухи, то есть ваш брат?
– Наш брат страусиные рад вам нести.
– Как истинные ударники комтруда… Часы, знак! – протягивает она руку из рукава пальто, не глядя на меня.
Я несу ей часы, кольцо.
Маяк молитву зазвонил. Восемь.
Я уже приоткрыл дверь для её вылета.
Галина:
– Прекрасно!
– Можно вставать и в полвосьмого.
Она торопливо поскакала по лестнице вниз.
Я сажусь к столу записать вчерашнее.
Вчера мы гуляли, и я забыл отстучать на машинке.
Зашла речь, зачем это люди женятся. Галина сказала:
– Многие метёлки гоняются за миллионами. Дуры! Разве миллионы нужны?
Я авторитетно:
– И миллионы.
– Они не помеха, если окажутся, но не они первооснова супружеского счастья. Если тебе нужны деньги, выходи с колотушкой на большую дорогу.
– Правильно! Сама добывай! Добыча миллионов должна быть поставлена на самообслуживание. На худой конец, добывай вместе. А лезть на готовый миллион неэтично.
– Верно. Некоторые женщины на западе делают мужей миллионерами.
– Не знал. Каким образом? Сгораю быстрее узнать!
– Необходимо одно условие.
– Ну скорее говори! Какое же?
– Прежде надо быть миллиардером!
– А-а… Увы…
– Не отчаивайся. Слёзы льются и на миллионы. Да если только они тебе нужны – добывай себе сама. У тебя никто их не возьмёт и на что тогда тебе муж?.. А вот на что… У нас в самом большом секретном цехе номер девяносто главным инженером Зайцев. Симпатюля. Мальчику двадцать восемь. Такой беленький, пушистенький, стеснительный. Бюстгальтерию этого цеха начала вести я. В прошлом месяце Зайцев получил больше всех. Семьсот! Это уже готовенькие, после всяких вычетов. А всего ему начислили рублей девятьсот. Он вечно в командировках. Возвращается раз до срока и застаёт жену в интересном переплёте. Конечно, он совершил все формальности, выгнал жену. Так он любил её до страсти! Теперь он напуган. Женщин боится. Вторично его не женишь.
– Можно подумать, что это твоя персональная печаль.
– Я-то тут ни при чём. Я про миллионы. С деньгами не поспишь. А мужа нету месяцами и винить жену как? Главное, чтоб было на хлеб. Только пускай твой муж будет не гангстером по добыче тысяч, пускай он приносит…
– Три рэ шестьдесят две коп?
– Лишь бы делал интересную для себя работу и приносил минимум. Счастье в том, когда всё добывается и делается сообща. А не в готовеньком.
– Задачи вы понимаете очень правильно. Какой у меня человечище жена!
– А ты говоришь… – застеснялась она.
Вечером я встретил её с работы у самого «Агата».
Мы возвращались домой пешком. Она экзаменовала меня.
Увидит легковушку:
– А это какая?.. А это какая?..
Что-то я угадываю, что-то нет.
– Мой муж должен знать всё. Даже марки машин!
– Чтоб знать, какую покупать?
– Отнюдь.
– Ну, тогда чтоб знать, под какую кидаться, если…
– Ну-ну… Я этого не допущу. Я тебя и мёртвого с того света вытащу!
– Это что, угроза?
– Констатация факта… Мы просто вас любим.
В благодарности я тихо погладил пальчиком её плечо.
Вижу, в холодных перчатках её пальцы измёрзли.
Я снял её перчатку. Взял её руку в свои.
Она в искреннем изумлении воскликнула:
– Ойко! Какие у тебя руки горячие!
– По штату положено.
И было прохладно, и я нёс её руку в своей руке, и было мне хорошо, и было мне так славно на душе оттого, что у меня такой вот рядом человечина, и я думаю про то, что вот всё время мне не везло, всё как-то я был на обочине, и никто меня не баловал сердечным теплом, и было всё как-то совсем не так, а годы идут, идут, и большие уже года, и всё у меня не устроено, и всё в доме пусто и холодно, и одиноко, и всё как-то совсем не так, как то должно быть в мои большие лета, и я порой думал про себя и с отчаянием, и с сожалением, по временам мне было жалко себя, и обидно-то что, или я Ваньзя какой, все ж сверстники мои давно живут своими семьями, а я, стесняющийся себя, один, один всё как божий перст, и вместе с тем, со всем своим совестливым одиночеством и тоской по своему очагу семейному я не кидался в крайности, я не вис на первой попавшейся крутихвостке; если я не видел того, что мне близко, я упрямо отбрасывал пустышек прочь, я не верил, что я не встречу ту единственную, ту одну, на которой старый неудаха наконец-то споткнётся навсегда и никогда о том не пожалеет; и пришёл тот январский час, и пришёл он в самолёте, когда я летел в командировку, и судьба усадила нас рядом, потом мы сидели рядом в орском автобусе, потом мы были рядом у меня дома, потом мы рядом гуляли по лесу, рука в руке, вот как сейчас; нам понравилось делать всё вместе, чтоб быть рядом, и мы сделали последнее, поставили рядом свои фамилии в загсе, и вот уже прошло полгода – не день, не месяц – полгода, и мы для Отечества целы, и мы идём рядышком, и все эти полгода я был наполнен счастьем, я как-то иначе взглянул на себя, я поверил в себя, в свою внешность, в свою будущность – Боже правый, и всё это благодаря ей, стройной, красивой и такой зябкой.