Франциск Сананго

Шаманская сказка

Глава 1. Дом

Пока Лиля поднималась на холм, ветер усилился. Он будто играл с ней, бросая на глаза волосы и окутывая вихрями ароматов. Весна была в разгаре, и все вокруг нее пело, благоухало, цвело. Но она шла, глядя под ноги и не обращая внимания ни на серебристые волны полыни, ни на степенное колыхание кипарисов, ни на мерцание океана вдали.

Борясь с ветром, она с трудом открыла деревянную, увитую плющом калитку и направилась по тропинке к дому, медленно ступая между кустов с белыми и фиолетовыми цветами. Размером с чайную свечу, цветы эти были немного вывернуты наружу, будто так и стремились навстречу миру. Лиля мельком взглянула на них, изобразив что-то вроде улыбки и слегка прикоснувшись к листьям. «Простите, что так долго не приходила. Завтра утром я о вас позабочусь. Саше это было бы приятно».

Пока у ее брата не появился этот дом, он не проявлял никакого интереса к растениям. Но за этими кустами он вдруг принялся ухаживать, и даже соорудил во дворике рабочее место. Это было странно: они оба выросли в мегаполисе, привыкли жить в его ритме и о «домике в деревне» никогда не помышляли. В ответ на ее язвительные вопросы вроде «Что, уже к пенсии готовишься?» Саша лишь пожимал плечами: «Мне здесь хорошо пишется и думается».

Его не стало полгода назад. «Талантливый журналист погиб в результате аварии», – написали в некрологах. Она знала лишь то, что ночью он ехал сюда из города, и по какой-то, никому не известной причине, резко вывернул руль. Версий было много, но ни одна из них не выглядела для нее убедительной. «Смерть наступила мгновенно», – сказали ей. – «Несчастный случай» … А случай ли? Лиля помнила, как за месяц до аварии, сидя напротив нее в этом самом саду, брат сказал ей каким-то отстраненным, будто и не своим голосом: «Знаешь, я, наверное, скоро уйду». В ответ на Лилины протесты «С чего ты взял? Можешь не торопиться, в клуб 27 ты уже опоздал!» он так же отстраненно продолжил: «Мне приснилось, что я проснулся, подошел к зеркалу и увидел, что мои глаза – совсем не такие, как сейчас… не человеческие. В тот момент я точно это понял». Не зная, что на это ответить, Лиля бросила ему какую-то банальность в стиле «тебе надо отдохнуть» и ушла в свою комнату. «Совсем сбрендил!», – подумала она, решительно отказавшись воспринимать его слова всерьез.

Этот дом достался Саше от старого друга по имени Ариэль. Три года назад Ариэль собрался уехать куда-то далеко и надолго, и почему-то не захотел продавать дом, настояв на том, чтобы Саша принял его в подарок – с условием, что будет заботиться о нем и, главное, о саде. Лиля не понимала, что означает «заботиться», поскольку знала, что на постоянной основе за ними присматривает сосед, добродушный и хозяйственный садовник по имени Тим. Было очевидно: почему-то Ариэль хотел, чтобы Саша приезжал сюда почаще. Да и брата все больше тянуло в этот домик с видом на океан, утопающий в зарослях разнообразных трав, можжевельника и этих, особенно любимых им, фиолетовых цветов. Раньше Лиля с Сашей лишь иногда навещали здесь Ариэля, а теперь Саша стал наведываться сюда каждый раз, когда в его графике странствий и «невероятных встреч» случалось окно.

«Невероятные встречи» … без них, кажется, у Саши не обходилось и недели. Втайне Лиля завидовала ему. Да и как было не позавидовать? Саша находил общий язык со всеми – от бомжей до высокопоставленных чиновников.

Было что-то в его вдумчивой манере слушать, в естественной и непредвзятой доброте, в теплоте карего взгляда – что-то такое, отчего люди, оказавшись в его присутствии, сбрасывали маски. Лиля ни раз была свидетелем того, как даже незнакомцы доверяли ему самые потаенные мысли и, завершив собственный монолог, приходили к совершенно неожиданным для себя выводам. Саша умел развеивать чужие трудности одним своим присутствием, и потому был желанным гостем повсюду. Ни в школе, ни на каких курсах такому не учат. «Наверное, дело в том, что он никогда никого не осуждал», – открывая дверь в дом, подумала Лиля.

Сколько она его помнила, у него самого особых трудностей не было. Ну, разве что трудности с девушками. Девушек было много, каждая считала себя единственной, и, по-своему, была права. Каждая была уверена, что будет жить с ним долго и счастливо. Саша ничего им не обещал, но и не разубеждал. Однако время от времени – зачастую прямо в разгар очередного романа – он бесследно исчезал со всех радаров. Привыкшие к этому друзья махали рукой: «Опять где-то загулял наш поэт!», а подруги обрывали номер отключенного телефона. В такие дни только Лиля знала, где искать брата. Но, конечно, никому его не выдавала.

«Как ты так можешь? – укоряла она его. – Получается, что ты их обманываешь! Вот увидишь, это плохо закончится». Саша отшучивался или переводил разговор на другую тему, но Лиля в очередной раз ловила его безмолвное послание: «Я здесь ненадолго, мне здесь ничего не принадлежит, и я тоже не могу никому принадлежать». Это послание сквозило в их жизни едва заметным фоном, но она не хотела его слышать. Она хотела совсем другого, а именно – того же, что и его многочисленные подруги: чтобы Саша присутствовал в ее жизни всегда. Брат был старше ее на семь лет, но их отношения были такими спокойными и искренними, какие бывают, пожалуй, лишь у старых друзей.

Он редко звал ее в этот дом, но радовался, когда она приезжала. В такие вечера они, встречаясь на террасе, говорили обо всем на свете, но чаще подолгу молчали вместе, и в этом молчании было больше, намного больше, чем в самых захватывающих беседах. «Спасибо, что ты рядом. Я ни с кем не могу так молчать, как с тобой», – сказал тогда он. Лиля лишь кивнула: она знала это и без признаний. «Ты не мог, и я больше никогда не смогу», – горько подумала она, входя в гостиную.

Саша редко что-то привозил из своих странствий. «Мне не нужно много вещей. Мне нужны пространство и свет», – говорил он. Медная статуэтка Будды, подаренная ему в Непале их общим буддийским Учителем, стояла, как всегда, на высоком алтаре из темного дерева. Деревянная шкатулка для трубки и табака, на которой были искусно вырезаны разные растения… ее он привез из Перу, когда ездил туда вместе с Ариэлем. На диване лежал его любимый терракотовый свитер из альпаки («замерз в Куско, купил где-то в горах у бабушки»). Кажется, было еще что-то… Да. Саша однажды привез из Японии чайный сервиз, который берег настолько, что не доставал даже для гостей. Это было совсем для него не типично. Лиля тогда спросила: «Зачем тебе этот сервиз? С каких это пор ты стал фанатом чайных церемоний?». Саша тогда отшутился, и больше вопросов она не задавала. Решила, что сервиз предназначен кому-то в подарок, и по какой-то причине брат не хочет об этом рассказывать. Ну и ладно.

Дело шло к закату, и, как всегда в это время, в окна лился яркий солнечный свет. Лиля подошла к окну, чтобы задернуть штору, и чуть не сбила фотографию в деревянной рамке. На фоне размытых вечерних огней, напоминающих звезды, стояли трое. С тех пор прошло семь лет, но она помнила тот вечер так ясно, будто это было вчера.

«Мне здесь 16 лет, и я так похожа на маму», – подумала Лиля, рассматривая хохочущую девчонку с длинными светлыми волосами. Слева от нее улыбался «до ушей» Саша, его глаза иронично сверкали из-под очков, а непокорная кудрявая шевелюра выбивалась из кадра. «Вот так он всегда выбивался и из кадра жизни», – подумала Лиля. Справа от нее стоял блондин с точеными чертами лица, он тоже улыбался – но как-то сдержано, словно издалека. «Не зря Ариэля в школе прозвали Воландом», – всматриваясь в его разноцветные глаза, вспомнила Лиля. Один глаз – серый, как предгрозовое небо – смотрел в кадр, а взгляд другого, изумрудно-зеленого, был задумчив и, казалось, направлен внутрь. Впрочем, «Воландом» его прозвали не только из-за цвета глаз, но по другой, более весомой и менее уловимой причине. Ариэль выделялся среди всех какой-то спокойной силой и неизменной, естественной элегантностью. Стоило ему появиться в любой компании, как спины выпрямлялись, голоса становились тише, а слова – точнее.

Интересно, где он сейчас? Саша не раз говорил ей, что у него нет друга ближе Ариэля… хотя виделись они не так уж часто, особенно в последние годы.

Лиля поднялась на второй этаж, вошла в Сашину комнату. На письменном столе лежал лист A4, на котором четким, почти каллиграфическим Сашиным почерком было написано:

Если по морю, да на корабле,

Если море то – жизнь, а корабль – дела твои,

То ты – Капитан!

И если ты приказал поднять паруса,

То ты заведомо знаешь,

Что никогда больше не вернешься на этот берег,

Даже если берег этот – любимый.1

Лиля смотрела на лист с недоумением. Она понимала каждое слово в отдельности, но не понимала смысла.

Она взяла с дивана Сашин свитер, поднесла его к лицу и глубоко вдохнула. Этот аромат был посланием, не требующим никаких объяснений. В последний раз она так плакала, получив известие о Сашиной гибели. Потом, за все эти месяцы, не проронила ни слезинки. Ее мир словно заволокло серым туманом, он поглотил и ее повседневную жизнь, и те яркие, удивительные сны, что снились ей с самого детства. Все стало беспросветно-однообразным, и Лиля перестала отличать сон от яви.

Этот серый туман никогда не был таким плотным, хотя, казалось, присутствовал в ее жизни всегда. Он проявлялся внезапно, иногда – безо всякой внешней причины. В такие дни она ни на чем не могла сосредоточиться, голова шла кругом, мысли становились хаотичными и неуправляемыми. Самые обычные ощущения вызывали у нее раздражение – и незначительный шум на улице, и царапина на стене, и прикосновение ткани к телу. В такие дни она, казалось, ненавидела весь мир, но еще больше – саму себя.

      Так продолжалось до тех пор, пока однажды в ее жизни не появилось противоядие. Когда ей было 12 лет, Саша привел ее на буддийскую лекцию. Этот день она потом называла «мой настоящий день рождения». Лама говорил то, что она, казалось, знала всегда, но не могла сформулировать. Когда она, вместе с другими новичками, подошла к нему принимать обет Прибежища2 и он прикоснулся к ее голове, ее словно ударило молнией. Она выскочила из зала и долго бежала по зимней набережной, не в силах удержать в себе этот жар. Со следующего дня она начала медитировать, минимум по полчаса в день, и каждый год ездила с Сашей и Ариэлем на буддийские ретриты практики Пхова3.

Но теперь даже медитации стали такими же автоматическими и однообразными, как и все остальное. Стена серого тумана отделяла ее от образов йидамов4, сделав их плоскими, пустыми. «Продолжу, когда появятся силы», – решила Лиля. Сначала она отложила практику, а потом и вовсе забросила. «Зато сейчас все по-настоящему, без иллюзий. Так, как действительно есть!» – все настойчивее твердил внутри нее злой голос, который она уже и не пыталась заставить замолчать.

«У тебя депрессия, тебе надо к психологу!», – говорили подруги. Они так за нее переживали, что однажды она поддалась на их уговоры. Психолог была деликатной молодой женщиной и, действительно, искренне старалась помочь. Но ее приятная внешность и учтивые вопросы нагоняли на Лилю такую невыносимую тоску, что она, сославшись на головную боль, ушла с первой же консультации. Она и сама все знала про свои детские травмы. Психолог ей был не нужен. Ей был нужен брат.

«Тебе надо выпить и выговориться!», – заявил друг, явившись к ней с бутылкой хорошего коньяка. Лиля согласилась, ей было все равно. В итоге она в одиночку выпила почти всю бутылку и не почувствовала ничего. Совсем ничего. Повторив этот эксперимент еще пару раз, она полностью отказалась от алкоголя: «Все равно никакого толка». От предложения пройти курс «лучших, самых современных антидепрессантов» она тоже отмахнулась. Зачем? Она не видела в своей нынешней жизни ничего такого, к чему ей хотелось бы вернуться. После смерти Саши в ее мире как будто погасло Солнце.

Иногда – только ради того, чтобы не расстраивать друзей – она выходила с ними в свет, улыбалась окружающим, и, наблюдая за собой как бы со стороны, вспоминала анекдот про фальшивую елочную игрушку: ту, что выглядит как настоящая, но радости от нее никакой. Эти выходы полностью лишали ее сил, после них она по три дня не могла встать с постели, зато друзья на время успокаивались. Друзей Лиля любила, но сейчас хотела лишь одного: чтобы все оставили ее в покое и она, наконец, смогла занавесить окна и падать, падать в это глухое отчаяние, не пытаясь прикрыть его мишурой «позитива».

В этот дом она бы тоже ни за что не поехала, если бы Сашин юрист, отчаявшись до нее дозвониться, не заявился к ней домой и не сообщил, что Саша вписал ее в собственники дома, и для оформления наследства она должна предоставить оригиналы каких-то документов. Зная, как серьезно Саша относился к данному Ариэлю обещанию, Лиля заставила себя выйти из дома и сесть в такси. Она знала, где искать эти бумаги: несмотря на все ее протесты, Саша спокойно сообщил ей об этом в ту же последнюю встречу.

Глава 2. Франциск Сананго

Утро Лиля провела в саду. Днем, лежа в своей комнате напротив большого, во всю стену, окна, она смотрела, как облака наползают друг на друга, образуя тяжелые тучи, как полыхают сквозь них молнии и как вздымаются морские волны, будто стремясь достать до туч и слиться с ними. Этот пейзаж успокаивал ее, и она не заметила, как уснула.

Ее разбудил раскат грома, от которого, казалось, дрогнули стены.

Грозу Лиля любила. Она вскочила с постели, накинула Сашин свитер, вышла на террасу… и застыла от неожиданности.

В любимом Сашином кресле, положив лапу на лапу, сидел Дракон. Он был полупрозрачный и переливался всеми оттенками фиолетового. «Похож на наши цветы!», – залюбовавшись, подумала Лиля, и сама удивилась тому, что совершенно не удивилась. Грива и брови Дракона полыхали огнем, а между бровей было что-то вроде синего драгоценного камня. Одной лапой Дракон держал футляр из янтаря, отливающий теплым оранжевым светом. Другая лапа лежала на столе и вальяжно постукивала по деревянной поверхности, перебирая когтями. «Как будто играет гамму на пианино», – подумала Лиля. Когти Дракона были золотыми. Золотыми были и пристально глядящие на нее глаза.

Из оцепенения ее вывел мягкий, ироничный бас.

– Ну и что дальше? Ты вообще собираешься падать в обморок? Кричать: «Кто ты такой? Откуда ты взялся?»?

– Я знаю, откуда вы взялись. Наверное, я снова начала видеть сны… Но не подумайте, что я вам не рада. Вы такой… такой красивый!

– Да, я очень красивый, – величественно согласился Дракон. И только по радужной ряби, пробежавшей по его чешуе, Лиля поняла, что ее восхищение ему приятно. Она улыбнулась.

– Простите, можно я все-таки не буду падать в обморок? Но все остальное мне и правда интересно! Итак, давайте по порядку… скажите пожалуйста, кто вы?

– Позвольте представиться, – Дракон слегка привстал и протянул ей морщинистую лапу. Лапа была горячей, от нее исходил мягкий ток. – Меня зовут Франциск Сананго. И давай-ка без формальностей, на «ты». Можешь называть меня просто «Дедушка».

– Дедушка? Какое интересное у вас… то есть у тебя, имя.

– Мое настоящее имя на человеческом языке выговорить невозможно, но это ничего. «Франциск Сананго» меня вполне устраивает.

«С каждым ответом все больше загадок. Хотя… чего ожидать от Дракона? Я еще в детстве читала, что они – самые мистические существа», – вспомнила Лиля, а вслух спросила:

– Можно узнать, откуда вы… ты появился?

– Как откуда… вот отсюда! – Дракон бросил взгляд на прозрачную бутылку, в которую Лиля поставила веточку с фиолетовыми цветами.

Лиля посмотрела на цветы, затем – на Дракона. Он был выше ее головы на три и едва умещался в большом кресле.

– Не понимаю… ты живешь в цветке? Но ты довольно большой, а цветок такой маленький.

– Ну, не то чтобы я в нем живу. Можно сказать, что это растение – мой друг, мой портал в ваш мир. Кстати, утром я помогал тебе в саду! Но ты, конечно, меня не заметила. Вы, люди, никогда ничего не замечаете, – вздохнул он.

– Вот почему мне сегодня было так приятно копаться в земле, хотя, вообще-то, я этого терпеть не могу! – Лиля не соврала. Действительно, утром у нее появилось такое чувство, будто с нее сняли какую-то невидимую удавку, и она смогла, наконец, вдохнуть. – А где ты живешь?

– Там, – Дракон кивком указал куда-то в небо. – Я живу у Дерева света.

– Вот как. А я думала, у тебя восточные корни.

– Мой род такой древний, что на рассказ о нем не хватит всего времени этого мира. Так что родственники у меня есть повсюду, и с некоторыми из них даже можно иметь дело. Ты же помнишь, что драконы бывают разные?

– Конечно, помню!

– Так вот, мы, Драконы семьи Санаго – Хранители Дерева света. А это наш опознавательный знак, – сказал он, сверкнув голубым камнем между бровей.

– Про Дерево света я знаю только то, что оно растет на южном континенте и у него золотые яблоки. Так написано в буддийских текстах.

– Где растет, словами не рассказать. Главное, что оно пронизывает все уровни бытия. Растения всех миров соединены с Деревом света невидимой нитью и всегда «на связи» с ним и друг с другом, какое бы время и пространство их ни разделяло.

– Об этом я никогда не слышала… Но почему ты здесь? Решил навестить свое растение?

– Растение я навещаю регулярно, но сегодня пришел именно к тебе. Видишь ли, зерно Дерева света есть в каждом живом существе. Начиная прорастать, оно подает зов.

Лиля вгляделась в глаза Дракона. Хотя зрачки были вертикальными, как у змеи, его взгляд вовсе не казался ей чужим и холодным. Из этих глаз на нее смотрело невообразимо древнее и мудрое существо, при этом прищур у Дракона был юношеский, авантюрный.

– Ты конечно большой, но все же не огромный… А Дерево, о котором ты говоришь, наверное, огромное. Как же ты его охраняешь?

Сказав это, она поняла, что ее вопрос прозвучал глупо, но решила не обращать на это внимания. Дракон снова вздохнул и театрально закатил глаза.

– Вот вечно с вами так! Сколько раз убеждался: стоит оказать человеку любезность, и он засомневается в твоем могуществе. Детка, я уплотнился и принял это скромное обличие только для того, чтобы ты смогла меня рассмотреть. Иначе наша беседа походила бы на диалог муравья со слоном! Вообще-то, мне тесновато в этой форме, так что приму-как я, пожалуй, привычную…

– Пожалуйста, пожалуйста, погоди! Прости меня! Давай немного поговорим! – взмолилась Лиля. – У меня никогда не было таких великолепных гостей! Будь ты человеком, я бы предложила тебе воды со льдом, или сока, или виски… Но я не знаю, чем угощать Драконов!

Дракон снисходительно кивнул и опустил крылья.

– Ладно… Считай, что уговорила. – Выдержав паузу, он поинтересовался: – А что, табак хороший есть?

– Сейчаааас! – Лиля уже неслась в гостиную. Она схватила Сашину шкатулку и сдула с нее пыль. – Вот!

Дракон наклонился к шкатулке, с видом знатока втянул носом воздух. Его широкие, иссиня-черные ноздри затрепетали.

– Ррр, мапааачо! – протянул он. – Привет, брат!

Он ловко подцепил когтем лежащий на дне бумажный пакетик и насыпал содержимое в трубку. Слегка хлопнув лапами, прикурил от взметнувшегося пламени и пыхнул табаком, распространяя вокруг клубы горького, ароматного дыма.

Лиля даже не знала, чему удивляться больше: явлению Дракона или тому факту, что из всех табачных сокровищ брата он выбрал какой-то невзрачный сверток.

Она посмотрела на трубку. – Вы с ним… знакомы?

Дракон широко улыбнулся, обнажив перламутровые клыки.

– А то! Братья, друзья и коллеги! Он тоже работает на Дерево света. Я сжигаю ядовитые стрелы, а он неустанно пыхтит, создавая защитный купол, который отгоняет всякую хтонь.

Слышать это слово от Дракона было странно.

– Хтонь? Что ты имеешь в виду?

– А ты не знаешь? Я позаимствовал это слово у одного из ваших поэтов. По-моему, его звучание прекрасно передает суть. Хтонь – это, что прикидывается живым, но таковым не является.

– О, это прямо про меня! – грустно усмехнулась Лиля. – Знаешь, в последние полгода я, считай, не живу. И нет во мне никакого света.

– Знаю, детка, знаю. А вот ты не знаешь, что у твоего состояния есть один, но несомненный плюс. Как там пелось в одной вашей симпатичной песне: «There is a crack in everything, that’s how the light gets in»5, – протянул Дракон, безупречно изобразив голос любимого певца ее мамы. – Речь, конечно, идет про настоящий свет – а не про те блики удовольствия, которые люди обычно так называют.

Дракон пронзительно посмотрел на нее и снова пыхнул табаком.

– В общем, давай к делу. У меня есть для тебя послание, которое я решил доставить лично.

– Какое послание?

– Тебе послание от брата.

Лиля уставилась на Дракона. Больше всего на свете она ждала такого послания, но, конечно, нисколько в него не верила.

– На словах такое не передается, – продолжал Дракон. – Чтобы его получить, тебе придется отправиться в очень особенное путешествие. Будет нелегко, но оно того стоит. Ну как? Рискнешь?

Лиля насторожилась. Мало того, что на ее террасе сидит Дракон, так теперь он еще и заманивает ее в какую-то авантюру!

– А ты… ты будешь со мной в этом путешествии?

– И буду, и нет, – уклончиво протянул он.

«Наверное, он говорит про смерть. Ну и отлично! К чертям такую жизнь!», – решительно подумала Лиля.

– Я готова… Что мне надо сделать?

– Для начала расслабься, – хмыкнул Дракон. – Давай-ка мы с тобой выпьем по стопочке! Я наш фирменный ликер из дома прихватил. Мама передала.

Глава 3. Путешествие

Жестом фокусника Дракон извлек из футляра хрустальную бутылку. В ней было что-то темно-золотистое.

– Это что, коньяк? Или гречишный мед?

– Гречишный, ага. Гречишный мед наших высот! – весело отозвался Дракон. – Предпочитаю пить его из тонкого фарфора. Неси-ка сюда ваш японский сервиз.

Пока Лиля рыскала по шкафам, в ее голове то и дело вспыхивали вопросы: «Что за послание? Откуда он знает про сервиз? И если он сам такой древний, то, интересно, какова его мама?».

– С мамой скоро познакомишься, – заверил ее Дракон, когда Лиля, наконец, вернулась на террасу, победоносно держа в руках бархатную зеленую коробку. Дракон откупорил бутылку, поднес ее к пасти, что-то нежно туда пробормотал, дунул, свистнул – и принялся неспешно разливать густой напиток по чашечкам.

«А ведь на чашке его портрет! Как будто с него писали. Вот бы Саша это видел!», – изумилась Лиля.

– Предупреждаю, мед наш горьковат. Вкус для тебе непривычный, но, ничего, справишься. Салют! – торжественно рявкнул «Дедушка», приглашая ее чокнуться с ним. Затем он элегантно зачерпнул языком содержимое, и по его чешуе снова пробежала радужная рябь.

Лиля сделала маленький глоток. Вкус и правда был странный… слишком странный. Последовав примеру Дракона, она проглотила содержимое залпом.

Около получаса они сидели молча. Уже стемнело, и Лиля наблюдала, как сквозь Дракона просвечивают огоньки кораблей. Застрекотали цикады. Этот стрекот постепенно нарастал, пока не заполнил все пространство, переходя в гул высоковольтных проводов. По ее телу побежал электрический ток. Не прошло и нескольких секунд, как он сковал ее тело настолько, что она не могла даже повернуть головы.

Дракон глубоко вдохнул, что-то тихо пророкотал на выдохе, и запел. Сначала он пел медленно. Его голос был таким высоким, что, казалось, не может исходить из этого большого чешуйчатого тела; потом преобразился в мягкий баритон и зазвучал так, будто успокаивал ее, как ребенка, выманивая наружу ее потаенные чувства, уговаривая их проявиться. Когда Дракон перешел на бас, его песня зазвучала как громкие повелительные заклинания, а затем снова взлетела в фальцет. С каждой секундой Лиля все сильнее чувствовала, как эта песня, словно огненный скальпель, рассекает окутавший ее туман.

Лиля не заметила, как силуэт Дракона исчез, и она оказалась окружена разноцветными огнями, которые сияли все ярче и кружились, складываясь в разные узоры. Это походило на калейдоскоп, но на этот раз она была не снаружи, а внутри него. Лиля не могла определить, открыты или закрыты ее глаза: несколько раз подняла и опустила веки, но не заметила никакой разницы.

Дракон издал протяжный, высокий звук, и огоньки сложились в Змею, сияющую всеми цветами радуги. Змея ракетой устремилась к Лиле и ворвалась в точку между ее бровей.

«Привет, Мама!», – услышала она голос Дракона.

«Где мама? А, главное, где он сам?». Лиля сфокусировала взгляд и увидела его. Дракон подмигнул ей и тут же устремился вверх, оставив за собой след, подобный хвосту кометы. Песня становилась все громче и настойчивее. Она подхватила Лилю и увлекла ее по этой сияющей тропе.