Глутвиль

– Не спешите, – сказал он. – Внизу ещё столько имён, которые вы не прочли.

Когда Маттиас поднял крест, фигура наклонила голову и раскрыла рот шире, чем это возможно для человека. Изо рта посыпалась чёрная земля. Священник ударил крестом в грудь существу. Раздался визг, словно треснул камень. Тело Лукаса осело кучей одежды. Под ней не было ничего, кроме мокрой земли.

Они выбежали наверх и завалили люк мебелью. Снизу сразу раздались удары – не яростные, а терпеливые, будто кто-то проверял, насколько крепко люди умеют строить свои иллюзии защиты.

Элиас долго не мог решить, что в этой легенде хуже: сам ужас или то, как спокойно она передавалась дальше, как обычное семейное предание. В других местах истории рассказывают, чтобы удержать память. В Глутвиле – чтобы приручить страх, сделать его переносимым и пригодным к разговору у печи. Но у страха, который слишком долго передают как наследство, появляется привычка жить собственной жизнью. И в какой-то момент уже не ясно, легенда ли подражает деревне – или деревня легенде.

Поздние версии легенды были ещё страшнее. В них утверждалось, что Йорг всё-таки не исчез окончательно. Будто бы иногда поздней осенью, когда первый снег ещё слишком тонок, на верхней тропе можно увидеть пастуха с длинным посохом. Он идёт не по направлению к деревне и не от неё, а поперёк склона, как будто ищет не дом, а собственную потерянную тень. Если окликнуть его, он обернётся. Но вместо лица под капюшоном будет темнота, в которой на одно мгновение проступят сразу несколько чужих ртов. После такой встречи в деревне кто-нибудь непременно исчезает до конца недели.

С тех пор в долине появился обычай: если человек возвращался после исчезновения, его не спрашивали, что он видел. Считалось, что память о подземном мире – не знание, а вход. Чем подробнее человек пытается рассказать, тем шире открывается то, что уже и так близко. Жители могли задавать только один вопрос: «Как тебя зовут?» И если вернувшийся отвечал без заминки, в деревне ещё позволяли себе надежду. Если же он медлил, плакал, смеялся или повторял вопрос вслед за собеседником, как эхо, – тогда начинали готовить часовню.

Говорили, что после возвращения он прожил в деревне ещё девять дней. Все эти дни Йорг был тих, послушен и вежлив, но не узнавал ни дома, ни жены, ни сына. Ел медленно, как человек, заново осваивающий простые действия, и подолгу сидел у печи, протягивая руки к огню, хотя ладони у него были тёплые. На третий день он взял ребёнка на руки и расплакался, не понимая причины собственных слёз. На пятый – вышел ночью во двор и стоял босиком в снегу до рассвета. На седьмой – заговорил на языке, которого никто не знал. А на девятый исчез снова, оставив на кровати полоску мокрой земли и обрывок фразы, написанной на ставне ножом: «Если меня зовут, значит, меня там уже нет».

Через неделю Йорг действительно вернулся. Его увидели на площади при первых сумерках. Он шёл медленно, будто всё ещё не привык к весу собственного тела. На нём была та же шуба, тот же ремень, те же сапоги. Только снег на них не таял. Люди окружили его и стали спрашивать, где он был. Йорг смотрел на каждого с вежливым непониманием и всё повторял: «Я почти дошёл. Я почти вспомнил». Жена бросилась к нему, назвала его по имени, а он вздрогнул так, словно услышал чужое слово. Потом спросил: «Это моё?»

В одну из зим Йорг не вернулся с верхнего пастбища к закату. Утром мужчины пошли искать его и нашли только посох, воткнутый в сугроб, будто кто-то оставил знак: отсюда человек ещё был человеком, а дальше – уже нет. Следы вели вверх, к каменному уступу, где снег лежал гладко и нетронуто, хотя ветер не мог заметать так быстро. На третью ночь жена Йорга услышала под окном его голос. Он звал её тихо, почти виновато, просил открыть и говорил, что всю дорогу боялся только одного – что она его не узнает. Женщина не открыла. Тогда голос засмеялся так печально, что утром она сама пошла к уступу. Домой её привели соседки, поседевшую и немую.

Говорили, что однажды, задолго до часовни и даже до первых домов из тёмного бруса, в долине жил пастух по имени Йорг. Он водил коз по верхним лугам и зимой первым замечал, как снег меняет звук под ногами. У него была молодая жена и грудной сын. Йорг славился тем, что никогда не сворачивал с тропы из страха и умел в тумане находить овцу по одному колокольчику. Люди считали его счастливым, а в горах счастье всегда выглядит как вызов.

Эту историю Элиас услышал не от Маттиаса и не из церковных бумаг, а от женщины, продававшей летом травы на южной дороге, в той части долины, куда ещё доходило солнце. Когда он позже попытался найти её снова, оказалось, что никакой травницы там уже много лет никто не видел. Но история осталась. И в Глутвиле, где половина правды всегда приходит через чужой рот, этого было достаточно.

Легенда о пастухе, который вернулся без имени