«Буран»

Глава 1

ПРОЛОГ

Он упал со звёзд, прочертив раной светящийся шрам по лицу ночи. Стальной кит, выброшенный на берег времени. Его рёбра стали стенами, его сердце – тайной, а имя, выведенное на обугленном боку, – первой священной ложью.

ВОСХОД.

Те, кто выжил внутри его утробы, забыли язык, на котором оно было написано. Они забыли звёзды. Забыли, что такое полёт. Помнили только страх, темноту и голод.

И тех, кто говорил, что знает путь.

Прошли поколения. Стальной кит оброс суевериями, как ракушками. Его назвали «Бураном» – по имени древнего духа ветра и стали. А те, кто мог прочесть забытые знаки и заставить мигать потухшие глаза приборов, стали Жрецами. Они говорили с духом «Бурана». Они давали свет и пищу. Они давали законы.

И они говорили, что за Вратами лежат лишь безжизненные Пустоши, где выжжена сама почва.

Они лгали.

И лгали так хорошо, что когда с неба пришла настоящая опасность, её никто, кроме одного юноши, не увидел.

Глава 1: Металлическая жизнь

«Марк! Шевелись, ржавая гайка, а то и пай не получим !»

Голос Векса, пропитанный вековой пылью вентиляционных шахт, прорвал монотонный гул «Бурана». Марк, зацепившись ногами за скобу в стене технического колодца, свесился вниз головой. В руке он сжимал химсвет – стеклянный баллончик, где в мутном геле тлело тусклое зелёное пламя химической реакции. Свет был жутковатым, но бесплатным – в отличие от ярких, холодных ламп Жрецов, что горели в главных коридорах.

– Вижу! – крикнул он в ответ, голос сорвался на хрип от напряжения. – Седьмая заклёпка снизу гуляет! Шомпол и герметик!

Снизу ему протянули тонкий стальной прут и банку с вонючей, чёрной, как дёготь, пастой. Марк ловко, одной рукой, нанёс состав на трещину и вогнал клин. Шипение едкого пара прекратилось. Ещё один «рубец» на теле Старика – как собиратели называли «Буран» – был залатан.

Он спустился вниз, в тесное техпомещение, которое служило его артели всем: мастерской, столовой, спальней. Воздух здесь был густым, сладковатым от испарений машинного масла и вечной металлической пыли. Марк называл его «дыханием Старика» – древнего, спящего исполина, в чьих железных внутренностях он родился и жил все восемнадцать своих годов.

Векс, мужчина лет сорока, чьё лицо было картой шрамов и ожогов, хлопнул его по плечу.

– Ловко, парень. Глаз-алмаз. Думал, узел менять, а тут одна заклёпка. – Он достал из холщового мешка две пресные лепёшки из грибной муки и протянул одну Марку. – Заработал.

Марк молча взял лепёшку. Он присел на ящик из-под болтов рядом с Кирой – девушкой его возраста, чьи тонкие, проворные пальцы с хирургической точностью разбирали сложный механизм фильтра для воды.

– Слышала, завтра раздача пайков на уровне С-7, – тихо, почти шёпотом сказала Кира, не отрываясь от работы. – Говорят, сам Хранитель Врат будет. Старейшина велел всё вылизать до блеска.

Векс фыркнул, разламывая свою лепёшку.– Хранитель Врат… И что ему в наших трущобах делать? Благословлять наши заплатки?

– Векс! – Кира испуганно оглянулась, будто Жрецы могли подслушать их здесь, в самом сердце технического лабиринта. – Не говори так. Услышат…– Пусть слышат, – буркнул Векс, но понизил голос. – Знаешь, что мне Дилан с Верхних Ярусов вчера сказал? Тот, что по металлу работает. В Саду Света – новый урожай. Богатый. А пайки наши, между прочим, урезали. Говорят, «Буран» слабеет, энергии мало. А сами, поди, жиреют.

Марк слушал, молча пережёвывая свой скудный ужин. Он не любил эти разговоры. Они всегда заканчивались одним – тяжёлым, гнетущим молчанием. Он предпочитал думать о другом. О том, что сегодня, после смены, он спустится в Нижний Архив, где среди груд металлолома иногда находил странные вещи – обломки с непонятными значками, куски пластика причудливой формы. Он коллекционировал их. Втайне. Это была его маленькая, тихая крамола.

На перекрёстке их догнала женщина. Не пожилая, но выглядевшая старше своих лет. Её звали Азора. Лет тридцати семи, но глубокие тени под глазами и проседь в тёмных, собранных в тугой узел волосах прибавляли ей возраст. Она носила простую, но аккуратную одежду, перепоясанную широким кожаным поясом, с которого свисали связки крючков, скребков, мотки тонкого провода и прочая утварь. Азора была торговкой. Она скупала у собирателей мелкие находки, чинила, приводила в порядок и продавала на рынке – тем, у кого было чуть больше кредитов. Её лицо, когда-то вероятно миловидное, теперь было жёстким, как сталь, но в глазах светился не потухший огонь.

– Векс! Марк! – окликнула она, и в её голосе звучала сдержанная, но явная паника. – Вы не видели Геома? Моего мальчика?

Векс смягчил голос. Азору уважали – она была честной в торгах и никогда не наживалась на чужой беде.– Не видели, Азора. С утра?

– С рассвета! – женщина сжала руки, её костяшки побелели. – Убежал, негодник. Опять за своим «сияющим кристаллом». Говорит, в старых воздуховодах над пятой шахтой видел, как что-то светится. Я ему сто раз говорила – туда нельзя! Там и обвалы, и газы… – Она оборвала, увидев выражение на лице Марка. Её взгляд стал пронзительным, сканирующим. – Ты что-то знаешь?

Марк потупился. Он действительно видел Геома неделю назад, тот клянчил у него кусок старого оптического волокна – «для антенны», говорил мальчишка. Геом был любопытным, как хомяк-разведчик, и бесстрашным до безрассудства. Как и он сам в детстве.– Нет, – соврал Марк. – Но если увижу – скажу.

Азора вздохнула, устало потёрла переносицу.– Спасибо. Если найдёте… я заплачу. Инструментом. Или едой. Он… он весь в отца. Тот тоже пропал в шахтах, когда Геом был грудным. Не хочу терять и сына.

Она кивнула и заторопилась дальше, её шаги отдавались быстрыми, отрывистыми стуками по металлу.

– Пойдём, Марк, – тихо сказал Векс. – Работы выше крыши.

Они шли дальше, и Марк ловил на себе взгляды. Он сжимал в кармане куртки гладкий обточенный камень с выгравированными чёрточками.

Внезапно по всему коридору, сверху, донёсся мерный, давящий гул гонга. Три тяжёлых удара, от которых дрожала в грудине. Все замерли на месте.

– Жрецы, – прошептала Кира. – Идут.

Из главного тоннеля, ведущего из священных Верхних Ярусов, появилась процессия. Впереди шли два Дозорных в просмолённых кожаных доспехах. За ними – трое Жрецов в длинных серых одеждах. В центре шел высокий, худой мужчина с лицом из жёлтого воска – Хранитель Врат. Его глаза, холодные и пустые, медленно скользили по собравшимся.

Процессия остановилась. Хранитель Врат уставился на Векса.– Старейшина где?Векс, сгорбившись, сделал шаг вперёд.– На вызове, светлейший. В двигательном отсеке. Четвёртая турбина… шумит.– Шумит, – повторил Жрец без интонации. – Опять. «Буран» стареет. Его дух устаёт от вашего небрежения. – Его взгляд, тяжёлый и липкий, упал на Марка. – Ты. Сын Кассиана.

Марк почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он кивнул, не в силах вымолвить слово.– Твой отец был искусным мастером. И величайшим грешником. Он ослушался воли Духа. И был сметён в Пустоши. Не наступай на его след. Концентрируйся на ремонте. На службе. Не на… бесплодных фантазиях.

Взгляд Жреца на мгновение остановился на кармане Марка. Марк похолодел. Он знает? Чувствует?– Завтра – раздача пайков на уровне С-7. Будьте достойны. И помните: стены наши – наша защита. А за стенами – лишь вечные Пустоши.

Он повернулся и поплыл дальше, его одежды шуршали, как сухие листья. Когда они скрылись, все разом выдохнули. Воздух снова стал способен попадать в лёгкие.

И тут раздался грубый, насмешливый голос сзади:– Ну что, сынок еретика? Папашке твоему в Пустошах не холодно?

Марк обернулся. Это был Борк, один из грузчиков из соседней артели. Мужчина мощного сложения, с короткой шеей и маленькими, злыми глазками. Он всегда был на стороне сильных и презирал всё, связанное с Кассианом.– Оставь, Борк, – тихо сказал Векс, но в его голосе не было силы приказа.– Что оставить? – Борк шагнул вперёд, толкая плечом Марка. – Его? Или память о том, как его папанька нас всех позором покрыл, решив, что он умнее Жрецов? Из-за таких, как он, у нас пайки режут! Думают, они особенные!

Гнев, копившийся годами, горячий и ясный, ударил Марку в голову. Он не думал. Его кулак со всей силы врезался в ухмыляющееся лицо Борка.

Тот лишь отшатнулся, больше от неожиданности, чем от боли. Затем его лицо побагровело.– А-а-а, щенок! – зарычал он.

Могучая лапа вцепилась Марку в грудку куртки. Его оторвали от пола и с размаху швырнули о стену. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Прежде чем он успел сообразить, тяжёлый сапог врезался ему в бок. Боль, острая и оглушающая, разлилась по ребрам.

– Борк, хватит! – крикнула Кира.– Заткнись, девчонка!

Векс попытался встать между ними, но Борк отпихнул его, как пустой ящик. Он навис над Марком, его дыхание пахло перегаром и злобой.– Научим тебя уважению, выродок…

Марк, сквозь туман боли, увидел на полу рядом свой химсвет. Он рванулся, схватил его и изо всех сил ударил тяжёлым стеклянным баллоном Борку по колену.

Тот взвыл не от боли, а от ярости – удар был несильным, но оскорбительным. Он занёс кулак для сокрушительного удара.

Удар не состоялся. Тяжёлая, мозолистая рука схватила Борка за запястье, как тисками.– Достаточно.

Это был голос Гортан, их старейшины. Невысокий, сухощавый, он казался тростинкой рядом с грузчиком. Но в его глазах горел холодный, стальной огонь, а хватка была такой, что Борк не смог пошевелить рукой.– Ты свою злобу на мальчишке вымещаешь? На того, кто отца не видел пять лет? – Гортан говорил тихо, но каждое слово падало, как молот. – Ты трус, Борк. Иди и успокойся. Или я поговорю со старейшиной твоей артели о пересмотре твоей работы. На верхних уровнях, у вентиляционных жаровен, как раз место для таких горячих голов.

Борк вырвал руку, плюнул к ногам Марка, но в его глазах появился страх. Работа у жаровен означала верную смерть от газов через полгода.– Ладно… Ладно! – он пробурчал. – Но пусть он знает своё место.

Он, тяжело дыша, ушёл, утирая разбитую губу.

Гортан помог Марку подняться. Тот стонал, держась за бок.– Глупо, мальчик, – сказал старейшина без осуждения. – Но… понятно. Иди в лазарет. Скажи, что с балкой столкнулся. И… будь осторожней. Тень отца длинна. И для многих – ядовита.

Кира поддержала Марка под руку, повела к медпункту. По дороге он видел, как другие отворачивались или смотрели с любопытством. Он был изгоем. Сыном изгоя.

Только оказавшись в своей каморке после поверхностной обработки ушибов, он смог перевести дух. Боль в боку была жгучей, но ясность в голове – кристальной. Он достал из тайника под матрасом свою главную ценность – книгу с картинками иного мира. И браслет, который мать, Химико, отдала ему вчера со словами о надвигающейся тьме.

Он сидел, прислушиваясь к гулу «Бурана», к далёким голосам, и понимал, что его место здесь – лишь до поры. Гнев Борка, холодное презрение Жреца, страх Азоры за сына – всё это было частью одной большой, гниющей системы. Системы, которая, как говорила мать, вот-вот рухнет.

Он прижал ладонь к ушибленным рёбрам и поклялся самому себе: когда придёт время, он не будет драться за место у стены. Он уйдёт. Найдёт отца. И найдёт правду.

А высоко над спящим металлическим исполином, в кромешной тьме настоящей ночи, беззвучно, не оставляя следов, зависли три каплевидных аппарата. Их матовые корпуса не отражали звёздный свет. Они выстроились в линию. И начали ронять вниз маленькие, сверкающие, как слёзы, капсулы.

Пришло время пробуждения.

Глава 2

Следующий день начался под знаком тяжёлого, электрического ожидания. Гул утреннего гонга прозвучал как похоронный набат. Сегодня была раздача пайков на уровне С-7, событие редкое и потому обставленное со всей жреческой помпой. Для Марка оно должно было стать последним актом в жизни, которую он знал.

Он стоял в густой, пахнущей потом и озоном толпе на Центральной площади. Браслет, скрытый под грубым рукавом, ощущался на запястьи холодной, живой отметиной. Процессия Жрецов возникла у Стены Памяти подобно призракам. Хранитель Врат воздел руки, и его голос, усиленный скрытыми репродукторами, полился монотонным потоком слов о милости «Бурана», долге и вечных ужасах Пустошей. Марк не слышал. Он видел, как взгляд Верховного, холодный и бездонный, как шахтный ствол, медленно скользил по толпе и остановился на нём. Не наскоком, а с расчётливой, хищной точностью. В том взгляде не было уже привычного презрения. Был интерес. Холодный, клинический, изучающий. Как к образцу под стеклом микроскопа.

И тогда мир взорвался.

Сначала – звук. Не грохот, а приглушённый, тошнотворно-мягкий хлопок, пробившийся сквозь все переборки, словно гигантский организм получил удар в солнечное сплетение. Отзвук его замер в металле, превратившись в низкочастотную вибрацию, от которой заныли зубы.

Затем – свет. Лампы в потолке не погасли. Они стали ненужными. Из каждой щели, каждой вентиляционной решётки, каждого стыка в обшивке хлынул, сочился, выпотевал холодный, мертвенно-фосфоресцирующий голубой свет. Он не освещал, а заполнял, вытесняя собой воздух, окрашивая всё в синюшные, призрачные тона. Лица людей превратились в маски из воска, их тени исчезли, растворились в этом всепроникающем сиянии.

Воздух сгустился, стал сладким и тягучим. Потом начался кашель. Не простое першение. Надрывный, лающий, выворачивающий лёгкие наизнанку кашель. Он прокатился волной по площади. Люди хватались за горло, их глаза, налитые голубым отсветом, расширялись в немой панике, не понимая, откуда берётся боль.

Векс, стоявший в полуметре от Марка, судорожно раскрыл рот, пытаясь вдохнуть, но втянул только сладковатый яд. Его сильные руки беспомощно протянулись вперёд, а потом он медленно, как подкошенное дерево, осел сначала на колени, а затем на бок. Кира не издала ни звука. Она просто обмякла, сползла по стене, оставив на ржавом металле слабую полосу, и замерла, уткнувшись лицом в свои инструменты. Её взгляд, обращённый к Марку, остекленел, в нём застыл последний миг ужаса и вопроса. Они падали не в судорогах, а как куклы с перерезанными нитями – тихо, массово, неотвратимо. Площадь за считанные секунды устилалась ковром из безвольных тел. Жрецы, Дозорные, дети, старики – газ не делал различий.

Марк отшатнулся, инстинктивно прижав лоскут рукава к носу и рту. Его собственное горло сжалось спазмом, в глазах помутнело, сознание поплыло. Но он удержался. Газ. Усыпляющий. Как и говорила мать. Сквозь слезящиеся глаза он увидел, как Хранитель Врат, с лицом, искажённым не гневом праведника, а первобытным, животным страхом, упал навзничь. Из его судорожно сжатых пальцев выскользнул и разбился о пол маленький коммуникатор – последняя попытка что-то сделать, предупредить, спастись. Слишком поздно.

Теперь. Бежать. СЕЙЧАС.

Он рванул в боковой тоннель, спотыкаясь о мягкие, ещё тёплые тела. Его ноги заплетались, сердце колотилось о рёбра, каждое дыхание обжигало лёгкие едкой сладостью. Он бежал по коридору-моргу, где знакомые лица соседей, друзей по артели, сурового пекаря с углового ларька были обращены в пустоту. Голубой свет редел, но в воздухе висел тяжёлый, приторный шлейф, въедающийся в одежду. Цель была одна – его убежище, а затем аварийный шлюз в секторе «Дельта».

Из главного ствола, от площади, донёсся новый звук. Не человеческий. Ритмичный, безэмоциональный гул и ровное, синтетическое жужжание, как от гигантского насекомого. Они уже здесь.

Марк прилип к выступу стены, затаив дыхание. По широкому коридору плыли, абсолютно бесшумно скользя над полом, высокие, двуногие силуэты. Их тела, отлитые из матового, тёмно-серого сплава, не отражали свет. У них не было лиц – только гладкие овалы голов с тёмной полосой-визором, в глубине которой мерцали крохотные, бездушные красные точки. На плоских, мощных грудях горел тот самый проклятый символ: стилизованное дерево, заключённое в круг. Они двигались парами, методично, с чудовищной эффективностью. Один из них остановился возле тела молодого сборщика – того самого Геома, сына Азоры. Робот склонился. Из его «ладоней» выдвинулись тонкие, похожие на медицинские зонды щупы с крошечными светодиодами на концах. Они коснулись висков мальчика, мигнули зелёным светом. Последовал тихий, модулированный щелчок. Второй робот подошёл. Его «брюшная» часть с беззвучным шипением раздвинулась, образовав нишу-платформу. Они вдвоём, с пугающей лёгкостью, подняли безвольное тело и уложили внутрь. Платформа втянулась. Теперь робот нёс в себе ребёнка. Сборка урожая. Систематичное, спокойное похищение целого народа.

Ледяная волна ужаса, острее любой физической боли, сдавила горло Марка. Он отпрянул в густую тень, и в этот момент увидел её.

Из служебного прохода, шатаясь, вышла Химико. Не в жреческих одеждах, а в простом, сером платье матери и жены, на боку которого расплывалось тёмное, маслянистое пятно. Она шла, прижимая руку к ране, но не пряталась. Её бледное, истасканное лицо было обращено к роботам, и на нём горели не боль и страх, а чистая, безупречная ярость и горечь предательства.

– Довольно! – её голос, хриплый от боли и напряжения, разрезал механическое гудение, как нож. – Вы… обещали только наблюдение! Карантин! Это… это не карантин! Это похищение!

Один из роботов развернулся к ней. Его гладкая голова наклонилась. Из раскрытой «ладони» ударил сгусток того же голубого свечения, заряженный, готовый к выстрелу.

И в этот миг её взгляд, метавшийся по коридору, нашёл Марка в его укрытии. В её глазах вспыхнула мгновенная, ослепительная паника – за него, – а затем её сменила стремительная, жертвенная ясность. Она сделала выбор. Не чтобы спастись. Чтобы отвлечь. Она рванулась наперерез, прямо на линию огня, заслоняя собой темный проем, где он прятался.

– Марк! – её крик был не просьбой, а приказом, последним материнским наказом, выжженным в воздухе. – Беги! Координаты! Помни!

И прежде чем робот выстрелил, она швырнула в его сторону небольшой, блестящий предмет. Он со звоном покатился по металлическому полу, подпрыгивая. Второй браслет. Точно такой же, как у него, но меньше. Ключ? Данные? Последняя часть головоломки?

Голубая вспышка ударила ей точно в спину. Химико вздрогнула, её тело выгнулось неестественной дугой, а затем обмякло, лишившись воли и жизни. Она упала беззвучно, как тряпичная кукла. Но в последнее мгновение, уже падая, её губы сложились в беззвучное, отчаянное слово, которое он прочел по губам: «…жив…»

Робот, выстреливший в неё, теперь плавно повернул свою безликую голову туда, куда летел браслет. Красные точки-лазеры, выискивая цель, скользнули по стене, остановившись в сантиметре от лица Марка, замершего в тени.

Инстинкт сработал там, где разум отключился. Марк прыгнул вперёд, не думая о шуме, схватил холодный металл браслета и, кубарем, нырнул в ближайший открытый вентиляционный люк. В спину ему ударила волна раскалённого воздуха, и ослепительная голубая вспышка на миг залила канал. Люк с грохотом захлопнулся, отсекая погоню.

Он лежал в полной, абсолютной темноте, в липкой, маслянистой луже, сжимая в одной руке свой браслет, в другой – материнский. В ушах стоял оглушительный звон, а сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди и убежать само. Мать… Мать только что умерла у него на глазах. «Буран», весь его мир, был мёртв. И за ним, по этим железным кишкам, охотились бездушные машины.

Дрожащими, не слушающимися пальцами он нащупал на своём браслете ту самую точку, о которой говорила Химико. Нажал.

Над матовой панелью, в смрадной темноте колодца, возникло маленькое, но невероятно чёткое голографическое изображение. Кассиан. Его отец. Живой. Постаревший, с глубокими морщинами усталости у глаз и проседью в тёмных, непослушных волосах, но живой. Он стоял не в мифических Пустошах, а на фоне чего-то невероятного: громадных, оплавленных металлических конструкций, которые были не просто рухнувшими, а оплетёнными ярко-зелёными, живыми лианами. Технология и дикая природа, слившиеся воедино.

– Сын мой… – голос отца, такой родной, такой знакомый и одновременно бесконечно далёкий, пронзил Марка насквозь, вызвав спазм в горле. – Если ты видишь это, значит, худшее, чего я боялся, случилось. Жрецы лгали нам всю нашу жизнь. «Буран» – это не мир. Это корабль. Корабль, который потерпел крушение здесь, бог знает сколько веков назад. А мы… мы были его экипажем. Или его грузом. Теперь пришли другие. Те, кто наблюдал все эти годы. Их база – на координатах, что я загрузил в этот браслет. Я должен был всех предупредить… Я попытался. Они меня поймали. Но я… – изображение затрещало, голос прервался, лицо Кассиана исказилось помехами. – …Марк… беги из «Бурана». Не оглядывайся. Иди к координатам. Найди… Истину. И… прости меня.

Голограмма погасла, оставив после себя тягостное эхо. В темноте перед его лицом зажглась карта. Не схема вентиляционных шахт, а карта местности с холмами, долинами, руслами рек. И на ней, далеко-далеко к северу, пульсировала яркая точка. Цель.

Марк медленно, со стоном, поднялся. Вся боль от побоев, весь ужас, всё горе – всё было придавлено, смято одной всепоглощающей, стальной мыслью: Двигаться. Он закрепил второй браслет на поясе, взвалил на плечо свою потрёпанную походную сумку с жалкими пожитками и инструментами и пополз. К аварийному шлюзу. К выходу. Наружу.

Путь стал кошмаром наяву. Он крался по тёмным, мёртвым коридорам, ставшим братской могилой. Мимо спящих теней в обличье людей: старика, который всегда делился с ним щепоткой соли; женщины, певшей колыбельные своим детям за тонкой стенкой; дозорного, что однажды закрыл глаза на его мелкую кражу конденсаторов. Теперь они все были куклами, разбросанными по полу. Где-то вдали, этажом выше, слышался всё тот же механический гул, шипение резаков и ровные, безэмоциональные голоса, координирующие «зачистку сектора».

Наконец, он добрался до заваленного техническим хламом отсека «Дельта». Сердце бешено колотилось. Он отодвинул тяжёлую, полуоторванную панель, за которой зияла чёрная пасть узкого, редко используемого канала, ведущего, по словам матери, прямо к внешней обшивке в самом низу «горы».

Последний раз он оглянулся. На знакомый, ненавистный, единственно известный ему мир из стали, лжи и удушающего порядка. Мир, который только что умер. Сделал глубокий, дрожащий вдох и шагнул в темноту.

Канал был коротким, сырым и вонючим. Он вывел его в крохотный, круглый пузырь – камеру аварийного шлюза. На внутренней панели мигал тусклый красный символ, который он, как любой собиратель, знал наизусть: «Разгерметизация. Смерть». Он нашёл штурвал ручного привода, вцепился в него. Металл не двигался веками, заклинило. Марк упёрся ногами в стену, навалился всем телом, чувствуя, как пламенем горят ушибленные рёбра. С титаническим усилием, со скрежетом, рвущим душу, и воем протестующих уплотнителей, шлюз дрогнул. Сдвинулся на сантиметр. Ещё. Ещё.

И с оглушительным, финальным треском, выпустив в лицо Марка струю старого, спёртого, могильного воздуха из «Бурана», створка отъехала.

Мир обрушился на него.

Первым был Свет. Не свет. Солнце. Оно висело в необъятной куполище неба, ослепительное, яростное, золотое и белое, сжигающее сетчатку. Марк вскрикнул, не своим голосом, и упал на колени, зажмурившись, но свет прожигал веки, заливая внутренность черепа белой, жгучей болью. Слёзы, горячие и солёные, хлынули градом. Он никогда, никогда не видел ничего ярче тусклых ламп в коридорах. Это было насилием. Чудовищной, прекрасной силой, от которой хотелось сгореть.

Когда после бесконечных секунд агонии зрение начало привыкать, превращая ослепительный шар в просто немыслимо яркий, он открыл глаза, щурясь сквозь водопад слёз.

И ощутил Землю. Не металлический пол, не решётку. Под коленями было что-то мягкое, податливое, теплое от солнца. Он уткнулся в это лицом, вдыхая запах. Не машинного масла, не окислов, не пыли. Запах влажной почвы, гниющих листьев, чего-то терпкого, цветочного и бесконечно сложного. Он дотронулся пальцами. Это была земля. Тёмная, рассыпчатая, перемешанная с мелкими камушками и… зелёными, гибкими стебельками. Трава. Он знал это слово только по картинкам в своей тайной книге. Он вырвал травинку, размял её между пальцами, и на кожу выступил свежий, зеленый сок. Жизнь. Проросшая прямо из земли, без гидропонных растворов и синих ламп.

Дрожа, он поднял голову и обомлел.

Его дом, «Буран», был не башней и не дворцом. Он был искусственной горой, чёрным, чудовищным, ржавым утёсом из металла, вросшим в бок планеты. Его корпус, когда-то гладкий, был изъеден коррозией, покрыт наплывами, как струпьями на теле гиганта. Тысячи иллюминаторов, подобных слепым глазам, смотрели в небо. Верхняя часть «горы» была смята, обрушена, и из её раны, как из вулканического жерла, медленно ползла в безмятежное небо густая, жирная струя чёрного дыма. Корабль лежал, врезавшись в склон под чудовищным углом, и на многие сотни метров вокруг земля была выжжена, спекшаяся, покрытая чёрным, стекловидным шлаком. Это была гробница. И это был его дом. От этого зрелища, от этого контраста мёртвого металла и живой зелени, стало невыносимо одиноко и страшно.