КБ. Книга первая. Кузница Бездны

Глава 4

В которой появляется мера людской обиды.

Черниговская губерния, поместье Дубровицы,

сентябрь 1916 года.

Черниговский тракт раскис от затяжных осенних дождей. Земля здесь пахла прелым дубовым листом, сырым грибным мхом и той глухой, застоявшейся тоской, которая бывает только в глухих лесных уездах на пороге холодов.

Егор добрался до Дубровиц на перекладных к вечеру. Казенная юнкерская шинель промокла насквозь и тянула плечи пудовой тяжестью, а в новеньких сапогах хлюпало. Предписание Особого отдела жгло нагрудный карман: в волости творилось неладное. С тех пор как по Днепру и Десне прошла багровая муть с волынских болот, из вековых лесов поползла тварь. Сначала в приболотных деревнях гибла скотина - коровам кто-то вскрывал хребты одним ударом, не трогая мяса, а на прошлой неделе в овраге у мельницы нашли пастушонка. Мальчишка был высушен досуха, а кости смолоты в мелкий щебень, будто под паровым прессом.

Первым делом полагалось явиться к местному предводителю дворянства - помещику Всеволоду Евграфовичу Головину.

Усадьба встретила Егора белыми колоннами с облупившейся штукатуркой, запахом восковых свечей, трубочного табака и жареного рябчика. Сам Головин - грузный старик с холеными седыми бакенбардами, в бархатном шлафроке поверх крахмальной манишки - принял юнкера в библиотеке.

- Значит, из самого Киева прислали? - помещик, похаживая по кабинету, с сомнением оглядел широкие крестьянские плечи Егора и его грубые, обожженные кузнечной окалиной руки. Он плеснул в хрустальный лафитник янтарной наливки, но гостю не предложил. - Молодоват. Я-то думал, казачью сотню пришлют. Мужичье совсем от рук отбилось, юноша!

Головин нервно заходил по ковру, сердито попыхивая трубкой:

- Война три года идет, государь-батюшка на фронте молится, а эти хамы работать не желают! Чуть в лесу ветка хрустнет - они уже в избах запираются, оброк не везут, барщину срывают. «Нечисть, барин, лешак объявился!» Дурь одна и бунтовские настроения! Розгами бы их всех по субботам пороть, как при покойном дедушке, так мигом бы вся нечисть повывелась. Вы уж разберитесь там, голубчик. Пристрелите волка или дезертира, кто там у них шалит, да велите старосте завтра же овес на ссыпной пункт гнать. За победу государя надо платить сполна!

Егор молча выслушал тираду, попутно размышляя о вменяемости барина, ведь оброк и барщину отменили лет уж как пятьдесят. Он коротко козырнул и вышел в ночь. В помещичьем доме ему было душно - сильнее, чем в монастырском подземелье.

Спустившись с холма, он направился к деревне.

В избе старосты, освещенной лишь лучиной в жестяном корытце с водой, воздух был совсем другим: тяжелым от запаха кислой капусты, немытых тел и застарелой, молчаливой ненависти. За столом сидели трое стариков да седой деревенский кузнец Михей с культей вместо левой кисти - память о русско-японской. На юнкерский мундир Егора мужики глянули исподлобья, как на чуму.

- Ты, служивый, барину-то не подпевай, - глухо, не поднимая глаз, заговорил Михей, постукивая по столу деревянной ложкой. - Барин в окно на лес глядит, да рябчиков жрет. А у нас из десяти дворов восемь мужиков под Перемышлем да на Стоходе сгнили. Бабы в плуг впрягаются, дети лебеду жуют. Последнюю корову на прошлой неделе жандармы казенные увели под расписку. А ту, что осталась, тварь из чащобы задрала.

- Что за тварь, дядька? - спокойно спросил Егор, присаживаясь на лавку у порога и снимая мокрые рукавицы.

- Морник болотный, - подал голос дед с печи. - С Чертова урочища идет, где курганы древние. Как вода в реке почернела, так курганы и задышали. Тварь ростом с доброго быка, шкура как дубовая кора, когтями гранит крошит, а вокруг нее морок такой стоит, что ружье осечку дает, а лошади от ужаса замертво падают. Не возьмет ее твоя офицерская пукалка, парень. Зря приехал.

- Пукалкой и не подумаю, - усмехнулся Егор. Он поднял глаза на Михея: - Кузня твоя жива, мастер? Уголь есть?

- Горн остыл, да угля с полмешка сыщется, - нахмурился кузнец. - А на кой тебе?

- Металл греть будем.

Через полчаса старая деревенская кузня ожила. В горне, раздуваемом дырявыми мехами, гудело и ярилось вишневое пламя.

Егор скинул шинель, оставшись в одном исподнем, перепоясанном сыромятным ремнем. Он нашел в углу тяжелую полосу старого кричного железа - вязкого, неочищенного, с высоким содержанием кремния. Положил на наковальню, взял тяжелый пятифунтовый молот.

- Серебра хоть грамм есть?

- Так барин давно все драгоценности к себе запрятал, на чердаке у себя держит, не иначе. Даже кресты со всех собрал… Но я припрятал маненько… - Михей протянул Егору два кольца детской крестильной цепочки, весу в них было от силы полграмма.

- Сойдет… - Егор положил мелкие, меньше рисинки крупицы серебра к будущему сплаву. Смотри, Михей, - негромко сказал Егор.

Он закрыл глаза, вызывая внутри себя ту самую точку тепла, которой учил его Кащеинский. Но он не призывал небесный огонь, как штабные мистики, - Егор влил силу прямо в свои мускулы и боек молота.

Удар.

Металл отозвался не звоном, а глухим, утробным гулом. По полосе железа побежали тонкие золотистые жилки. Егор ковал широкую, тяжелую рогатину с граненым пером и длинными упорами. С каждым ударом он уплотнял кристаллическую решетку сплава, направляя вектор прочности вдоль острия так, чтобы клинок мог выдержать чудовищный таранный удар и не согнуться. В бадью для закалки он бросил горсть соли и щепоть золы от осиновой коры.

Шипение пара озарило кузню белым сиянием. Рогатина вышла темной, матовой, тяжелой, как могильная плита, но в руках Егора она казалась невесомой - баланс был выверен до крупицы.

- Колдун… - прошептал Михей, глядя на светящиеся и медленно гаснущие в металле руны.

- Кузнец, - поправил Егор, оглаживая шершавое древко из высушенного ясеня. - Пойду я. До рассвета надо управиться.

Егор вышел из кузни в стылую осеннюю морось.

Тяжелая ясеневая рогатина привычно легла на плечо. Закаленная сталь пера все еще отдавала в ладонь глухим, еле заметным теплом - векторная прочность держала металл в постоянном внутреннем напряжении, готовом спружинить при первом ударе.

***

Деревня тонула в липком черном тумане. Улицы не освещались, лишь кое-где сквозь мутные, затянутые бычьим пузырем или потрескавшимся стеклом оконца сочился жадный желтый свет лучин. Егор шагал по раскисшей колее, и каждый шаг отзывался хлюпаньем жидкой глины. Деревня жила своей тайной, придавленной жизнью, не обращая внимания на чужака с оружием, - здесь каждый был заперт в собственной беде.

У покосившегося забора на перевернутом корыте сидели двое. Один - безногий инвалид в расстегнутом солдатском френче без погон, опиравшийся на грубо оструганную клюку, второй - сгорбленный старик в дырявом зипуне.

- …под Барановичами, сказывают, полки вовсе винтовки в землю воткнули, - глухо, сипя простуженной грудью, говорил солдат, не глядя на проходящего Егора. - Офицеров, кто шибко лютовал, в болото с мостков спустили. Жрать нечего, снарядов нет, на роту три винтовки… А царица-немка тем часом в Петрограде через проволоку кайзеру доклады шлет.

- Молчи, Еремей, грех на душу не бери, - крестился старик трясущейся рукой. - Власть - она от Бога… Бог терпел и нам велел…

- Натерпелись, дед! - осклабился калека. - Вот подохнем тут с голодухи к Рождеству - поглядим, какой тебе Бог овса в амбар насыплет.

Чуть дальше, у крыльца полуразвалившейся избы с проваленной соломенной крышей, молодая баба в рваном платке качала на руках завернутый в грязную тряпку сверток. Из свертка доносился тонкий, угасающий, похожий на мышиный писк плач. Рядом на ступеньках сидела девочка лет пяти и с тупым, недетским упорством скоблила деревянной щепкой мерзлую прошлогоднюю брюкву.

- Спи, Ванюшка, спи, касатик… - монотонно, без слез и без надежды причитала мать, глядя в темноту остекленевшими глазами. - Завтра крапивки сушеной запарим, коры с березки натолчем… Барин овес в город свез, господам на пряники, а нам земля пухом… спи, сыночек…

Из темноты подворотни блеснули дикие, голодные глаза двоих мальчишек. Они с остервенением рвали друг у друга из рук комок сырой жмыховой макухи, шипя и царапаясь, как волчата. Завидев рогатину и блеснувшие пуговицы на юнкерской шинели Егора, мальчишки мгновенно юркнули в щель за сараем, затаившись в погребке.

Никто не кричал «ура», никто не славил государя. Деревня не просто умирала - она тихо, ожесточенно сходила с ума от голода и бессильной злобы.

Дорога пошла в гору, выводя к сельскому погосту.

На холме, окруженная вековыми березами и покосившимися дубовыми крестами, стояла деревянная церковь. Почерневшие от дождей купола казались шлемами спящих витязей, но колокола на звоннице молчали уже давно - веревки были срезаны.

Егор толкнул тяжелую кованую дверь.

Внутри пахло старым ладаном, мышиным пометом, сырым воском и тленом. Перед закопченным темным образом Спаса Нерукотворного горела одна-единственная сальная свеча. На коленях перед алтарем, низко опустив седую косматую голову в потертой скуфье, стоял священник.

- Молитва не доходит, чадо, - не оборачиваясь на скрип половиц, скрипучим растяжистым голосом произнес старик. - Не трать шагов, не топчи грязь в доме Господнем.

Егор опер рогатину о стену у притвора и подошел ближе:

- Отчего же не доходит, батюшка?

Священник тяжело поднялся, кряхтя и держась за свечник. Лицо его было изборождено глубокими морщинами, а глаза - выцветшие, слезящиеся - смотрели не на Егора, а куда-то сквозь него, в ту же самую черную мглу.

- Небо над нами закрылось, - старик показал дрожащим пальцем вверх, на почерневшие своды храма. - С тех пор как реки кровью потекли, Сфера вышняя отвернулась от земли сей. Грех великий на нас, братоубийство ненасытное. Молюсь за здравие христова воинства - а перед глазами огонь, черти пляшут в погонах. Молюсь за упокой невинных - а в алтаре лампада тухнет и гарью могильной несет.

Отец Нестор перевел взгляд на рогатину в руках Егора. Его брови сдвинулись, он разглядел мерцающие под слоем окалины холодные линии кузнечной ковки.

- Ааа, так ты за морником пришел, служивый? – безрадостно, но с небольшим облегчением сказал батюшка.

- За ним, отче. Скотину бьет, людей крушит.

Священник задумчиво моргнул, отведя взгляд вниз.

- Я до рукоположения то тоже как ты, в особом корпусе состоял. Только времена благостные были, не к чему мне мои умения приложить было. А сейчас, и крови пролилось, обиды накопилось… Не скотина он и не зверь лесной, - священник горько усмехнулся. - Морник тот - плоть от плоти людской обиды. В урочище, под курганами, с батыевых времен кости не упокоены лежали. А нынче земля от голода да злобы крестьянской зашаталась, кровь с рек да полей сквозь грунты просочилась - вот скверна и ожила. Тварь эта - зеркало наше. Чем больше ненависти в избах, чем больше барской спеси на холме - тем она сытнее да сильнее. Барин у алтаря лоб кажен день расшибает, а толку то? В молитвах его добра нет, всё о скопидомстве, чревоугодии да похоти мольбы его. А где о мужиках да бабах молитва?

Старик подошел к Егору вплотную, заглянул в его ясные, нетронутые безумием глаза и тихо перекрестил широкий лоб парня сухонькой, пахнущей воском рукой:

- Железо твое крепко, кузнец. Да только помни: убьешь тварь в лесу - спасешь тело. А как спасти души тех, кто внизу от голода мох да кору глотает, пока на них барин с нагайкой смотрит? На этот вопрос ни твой полковник в Киеве, ни сам государь в Ставке ответа не знают. И я не знаю, вот и церковь пустеет… В последнее воскресенье даже приход не открывал, не идет никто, разуверились… Иди с Богом, юнкер. На восток по просеке через поле иди, а на восточном краю болота курган стоит разрытый - там и ищи чудище.

Егор, выходя из храма повернулся к притвору, трижды перекрестился, и отправился на свою первую охоту. Отец Агафон едва заметно улыбнулся.

***

Отойдя к заброшенной овине на краю барского сада, Егор прислонил рогатину к бревенчатой стене и начал подготовку к охоте - строго так, как наставлял Казимир Леонтьевич.

«Запомни, юнкер: перед выходом на тварь голову остуди, а металл напои намерением, - звучал в памяти сухой, размеренный голос полковника. - очерти круг, свяжи дыхание с пульсом, проверь узлы натяжения. Если сердце частит - вектор сорвется, и сталь треснет при первой же встрече с костью».

Егор опустился на колени, достал кусок освященного мела и принялся выводить вокруг себя строгий равносторонний треугольник, замыкая вершины в кольцо. Он положил ладони на ясеневое древко, закрыл глаза и начал ровно, глубоко дышать, нагнетая внутреннее тепло к кончикам пальцев, чтобы настроить резонанс между своей Силой и закаленным пером рогатины.

Но довести настройку до конца не удалось.

Шурша мокрой палой листвой, к овину торопливо приблизились тяжелые шаги. Дверь скрипнула, и в круг света от тусклого фонаря шагнул Всеволод Евграфович.

От прежней барской спеси и вальяжности не осталось и следа. Шлафрок был наспех застегнут на косые пуговицы, седые бакенбарды всклокочены, на голове был мятый белый колпак с помпончиком, а холеные пальцы, сжимавшие латунную ручку керосиновой лампы, мелко и непрерывно дрожали.

- Егор Сеич… голубчик, брось ты это! - сбивчивый голос помещика сорвался на сиплый, испуганный шепот. Он оглянулся на темный сад, будто боясь слежки из кустов. - К лешему твоего болотного зверя! В лесу пускай хоть все сосны переломает, черт с ними, с мужиками… У меня здесь, в доме, беда пострашнее объявилась! Пойдем, Христом богом молю, помоги. Ты же при погонах, ты присягу давал защищать благочиние!

Егор нахмурился, поднимаясь с колен и не выпуская рогатины:

- Что у вас стряслось, Всеволод Евграфович?

- В подвале… Оно там третий день бушует, камни из фундамента выворачивает, за порог выйти не дает! - Головин схватил юнкера за рукав суконной шинели ледяными пальцами. - Пойдем, сам поглядишь. Заплачу! Золотом николаевским осыплю, только изведи заразу!

Они прошли через черный ход барского дома, миновали пустую, пахнущую остывшим жиром кухню и спустились по узкой каменной лестнице в глубокие погреба.

Здесь не пахло сыростью, плесенью или квашеной капустой. Напротив, воздух в подземелье был обжигающе сухим, разреженным, словно на вершине ледника, и насквозь пропитанным густым запахом ладана, жженого мрамора и жесткого предгрозового озона. Массивная дубовая дверь, обитая коваными железными полосами, ходила ходуном. Из-под щелей в пороге сочился ослепительно-белый, режущий глаза солнечный свет.

Головин отшатнулся к стене, сунув Егору в руку тяжелый кованый засов:

- Там он… Изведи его, поруби на куски!

Егор отодвинул засов и распахнул дверь.

Посреди просторного погреба со сводчатыми потолками не было ни упырей, ни болотной слизи. В воздухе, не касаясь вымощенного булыжником пола, висел сгусток ослепительного, нестерпимо чистого белого пламени.

Приглядевшись сквозь слепящий свет, Егор различил внутри сияния маленькую, сухопарую фигуру, сотканную из лучей, хрусталя и тончайших золотых нитей. Это был домовой, но не запечный ленивый дедко из крестьянских сказок - перед ним стояла древняя сущность Высшей Сферы. Лик духа напоминал чеканную золотую маску византийского святого: безжалостную, лишенную возраста, с горящими сапфировым огнем глазами. От силуэта духа во все стороны расходились вибрирующие протуберанцы.

Сущность повернула голову к вошедшему юнкеру. От ее голоса зазвенели стеклянные бутыли на полках, а в ушах закололо, словно от удара медного колокола:

- Ты принес железо, смертный? Ты пришел скрепить чужой обман сталью? – голос был вкрадчивым, спокойным с легким шипением, напоминающем опускающееся каленое железо в воду.

Егор не стал вскидывать рогатину. Он почувствовал, как векторная сеть в его клинке не сопротивляется свету духа, а входит с ним в единый, вибрирующий унисон. Сила твари была той же природы, что и Свет царских мистиков.

- Кто ты? - ровно спросил Егор, сделав шаг вперед. - И за что ты терзаешь этот дом?

- Я - порядок, который он сам призвал! - золотая маска домового исказилась праведным, беспощадным гневом. Сияние вокруг него вспыхнуло ярче, озаряя дрожащего в дверях помещика. - Тридцать лет этот недостойный червь ползал на коленях перед алтарем! Он жаждал золота, тучных нив, дворянского почета и неограниченной власти над холопами! Он призвал закон Высшей Сферы, присягнул Свету и поклялся, что дом его станет оплотом чистоты и благочестия! Он заключил Контракт!

Дух завис прямо перед побелевшим лицом Головина:

- Я дал ему всё. Его земля рожала тройной урожай, серебро текло рекой, крестьяне гнули спины безропотно! Но какова была цена?.. Жена его, кроткая Анна, не вынесла сияния чистой правды. Она видела, как он давит людей налогами, прикрываясь божьим именем, сошла с ума от лицемерия и ушла в глухой скит, замаливать его клятвы! А единственный сын…

Головин судорожно всхлипнул, сползая по косяку на пол и закрывая лицо ладонями.

- Молчи… господи, святые великомученики… замолчи!.. - заскулил старик, крестясь и сжимая от слез налитые глаза.

- Сын его, Павлушенька, рос под лучами моей праведности! - с издевкой пародируя манеру Головина гремел дух. - Он уверовал, что империя - это святой храм, а долг перед государем выше жизни! Когда началась бойня, он первым пошел в гвардию. И где он теперь? В бескрайних полях среди тысяч! Разворочен шрапнелью, втоптан в торф! Его кровь погасила мой алтарь, но клятва барина не снята! Он должен расплатиться за тридцать лет сытости и гордыни. Закон требует равновесия!

Светящийся дух обернулся к Егору. Его сапфировые глаза просвечивали парня насквозь:

- Ты носишь мундир его кесаря, кузнец. Твое железо способно пробить мою оболочку и развеять меня в пыль, избавив этого труса от расплаты. Бей, если смеешь нарушить закон справедливости ради спасения гнилого барского покоя!

В погребе повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием электрических искр и прерывистым, жалким хрипом рыдающего старика.

- Егорушка… сынок… - Головин пополз к ногам юнкера, хватаясь за подол его шинели. - Убей его… Он мне мозг выжигает, я спать не могу, мне Павлик в огне мерещится… Убей, ты же служишь Свету! Я тебе всё отдам…

Егор посмотрел на трясущегося помещика, вспоминая слова полковника у берегов Днепра: «Верхняя сфера выжигает человеческий разум не хуже, чем нижняя пожирает тело… Главное - всегда оставаться человеком, и соблюдать баланс».

В этом подвале не было правых. Был слепой, безжалостный закон абсолютного Света, не знающий милосердия, и был жадный, сломленный горем человек, который сам вырыл себе эту могилу и слепой верой отправлял крестьян на убой.

Егор медленно опустил рогатину, повернул ее наконечником в пол и с сухим стуком вогнал ясеневое древко в щель между плитами.

- Не стану я тебя трогать, сферафим, - вспомнив прочитанные в поезде зарисовки «Сферического бестиария» негромко, но твердо произнес Егор. - Не мной этот договор писан, не мне его расторгать.