Отдел необъяснимых происшествий

— И?

Громов посмотрел на него.

— Поэтому это правило теперь записано.

Воронцов подписал. Не из доверия. Из желания получить доступ к тому, что от него скрывали двадцать лет.

Громов забрал лист и поставил дату.

— Ваш допуск закончится вместе с делом.

— Посмотрим.

— Нет, капитан. Именно закончится.

В тот момент оба считали, что говорят о бумаге.

Когда Громов вышел, Анна вернулась к колодцу, на котором их разговор оборвался.

— Две даты оказались ошибочными.

В папке шестьдесят третьего не хватало не только страниц. Между приказом о выезде и итоговой строкой «пропал» отсутствовали почти четыре часа протокола. Алексей выписал номера соседних листов: разрыв был слишком аккуратным, чтобы считать его случайной потерей. Кто-то когда-то решил, что именно эти часы не должны пережить архив.

— Вот.

— Остальные одиннадцать совпали.

Воронцов помолчал.

— Вы верите в мистику?

— Нет.

— А в это?

— Я верю измерительным приборам.

Она раскрыла другую папку.

— Соколов умер вчера. Это факт. Его документы выданы в 1943 году. Тоже факт. Между этими фактами отсутствует механизм. Не надо заполнять пустоту духами, богами и сказками. Надо найти механизм.

— Удобно.

— Наоборот. Мистика удобнее. Ею можно объяснить всё.

Воронцов вдруг понял, почему Громов позвал именно её.

Она говорила на его языке.

— Отец тоже этим занимался?

Анна перестала листать бумаги.

— Я не знала вашего отца.

— Но читали дело.

— Только техническую часть.

— Что случилось в шестьдесят третьем?

Она посмотрела на дверь.

— Это вам должен рассказать Громов.

— Все здесь так отвечают?

— Когда боятся ошибиться, да.

Это был первый ответ за двое суток, который Воронцов счёл честным.

Он вернулся к документу. Всё служебное в нём было безупречно: форма, подписи, регистрационные отметки. Именно поэтому содержание тревожило сильнее. Бумага не объясняла случившееся — она свидетельствовала, что странность достаточно давно существовала, чтобы получить номер, исполнителя и место в архиве.

Глава 6. Анна

В лаборатории стояли приборы из разных эпох. Новые осциллографы соседствовали с довоенными амперметрами, стеклянными колбами и странной конструкцией из медной проволоки, похожей на клетку для очень маленького зверя.

На столе лежали вещи Соколова.

Анна надела перчатки.

— Смотрите.

Она включила лампу и подвела к свету его часы.

Стрелки стояли на 3:17.

— Сломаны?

— Нет.

Анна встряхнула часы. Секундная стрелка двинулась, дошла до двенадцати и снова остановилась.

— Завод есть. Механизм исправен. Но каждый раз останавливается в одном положении.

— Магнит?

— Проверяли.

— Что ещё?

Она показала компас. Стрелка рядом с часами дрожала.

— Небольшое поле. Нестабильное.

— Откуда?

— Если бы знала, не звала бы вас смотреть.

Воронцов взял записную книжку Соколова. Большинство страниц размокло. На одной сохранилось несколько строк:

«Третий день. Они говорят, что наверху ноябрь. Не верю. Света нет. Зорин уверен, что выход существует».

Из коридора доносились телефоны и шаги. Анна не отвлекалась: разложила вещи Соколова в том порядке, в каком их изъяли, и каждую отметила отдельным номером. Воронцов заметил, что её спокойствие строится не на бесстрашии, а на процедуре. Она не делала вид, будто происходящее нормально; она просто не позволяла ему менять метод работы.

Следующая запись:

«Петров пропал после звонка».

Ещё ниже:

«Не смотреть в окно после 3:17».

На самом краю страницы, почти смытое водой, сохранилось ещё одно слово: «Опоздали». Почерк был тот же.

— Что за окно? — спросил Воронцов.

— Не знаю.

— Зорин?

Анна подняла глаза.

— Академик Михаил Аркадьевич Зорин.

— Жив?

— Да.

— Участник проекта?

— Один из руководителей.

— Почему мы ещё не у него?

— Потому что он академик, лауреат и человек, которому нельзя прийти домой и спросить: «Не теряли ли вы покойника сорок лет назад?»

— Можно спросить вежливо.

Анна улыбнулась впервые.

— Теперь понимаю, почему вас сюда привели.

Она перевернула часы.

На задней крышке кто-то нацарапал одно слово:

«ДВЕРЬ».

Глава 7. Дело №17

Архив ОНП занимал подвал и половину первого этажа. Там было прохладнее, чем на улице. Стеллажи уходили в глубину, лампы включались отдельными участками.

Семён Маркович Розенфельд встретил Воронцова за столом, заваленным карточками.

Для Розенфельда каждая старая папка имела биографию. Он знал, кто её заводил, что из неё изымали и когда менялась нумерация. Такая педантичность раздражала только до первого несовпадения. В делах ОНП одна ошибочная дата могла превратить реальный след в легенду или наоборот.

— Не трогайте ничего без спроса.

— Я ещё ничего не трогал.

— Это профилактическое замечание.

Ему было под семьдесят, но двигался он быстро. Очки висели на шнурке, карандаш торчал за ухом.

— Мне нужно дело «Меридиан».

Розенфельд посмотрел поверх очков.

— Всем что-нибудь нужно. Государству нужен порядок. Учёным финансирование. Молодым людям ответы. Обычно никто не получает желаемого.

— Полковник разрешил.

— Тогда вам повезло больше, чем государству.

Папка оказалась удивительно тонкой.

Внутри лежали копии приказов, схемы тоннелей, списки персонала. Большинство страниц имело пропуски.

Воронцов прошёл вдоль платформы, измерил расстояние до служебной двери и проверил линию обзора машиниста. Если Белых говорил правду, поезд должен был видеть платформу несколько секунд; если лгал — ошибиться хотя бы в одной геометрической детали. Аномалия могла нарушать физику, но свидетель всё равно оставался свидетелем.

— Где остальное?

— Изъято.

— Кем?

— Если бы я знал, написал бы фамилию.

В списке участников Воронцов нашёл Соколова и Зорина.

Имени отца не было.

— А шестьдесят третий?

Розенфельд принёс другую папку.

«Дело №17. Повторное проявление».

На первой странице значилось: «14 октября 1963 года зафиксирована спонтанная активация зоны».

Разговор не закончился вместе с последней фразой. Несколько секунд все молчали, и именно в этом молчании становилось видно отношение к решению. Воронцов давно научился различать согласие, дисциплину и намерение спорить позже. Он отметил реакцию каждого, не задавая лишних вопросов.

Дальше шёл список оперативной группы.

Громов Виктор Сергеевич.

Воронцов Сергей Алексеевич.

Ещё трое.

Из пяти вернулись четверо.

Напротив фамилии отца стояло: «пропал».

Розенфельд показал Воронцову карточную систему, которой отдел пользовался задолго до появления нынешних классификаций. На каждой карточке было только место, дата, число свидетелей и короткая пометка о том, что удалось подтвердить независимо.

— Почему без объяснений? — спросил Воронцов.

— Потому что объяснения стареют быстрее фактов.

Он вытащил карточку 1951 года. Рабочий вошёл в подвальное помещение в полдень и вышел через двадцать семь минут. Для его часов прошло пять суток. В карточке не было слова «время». Только показания свидетелей у входа, состояние рабочего, щетина, обезвоживание и часы.

Чужая утрата постепенно становилась одним из механизмов дела. Люди слышали тех, кого хотели услышать, видели тех, кого не успели спасти, и принимали желание за доказательство. Воронцов понимал это всё лучше — и тем меньше был уверен, что сам окажется умнее, если зона однажды предложит ему именно то, чего он ждал двадцать лет.

— И что вы решили?

— Ничего. Дело закрыли после того, как помещение залили бетоном.

— Очень научно.

— Очень безопасно.

Розенфельд поставил карточку 1951 года обратно строго на своё место. Опыт ОНП состоял не в ответах: отдел накопил достаточно неудачных попыток, чтобы знать, какие вопросы нельзя проверять собственной жизнью.

— Что такое зона? — спросил Алексей.

Розенфельд перестал перебирать карточки.

— Вам лучше спросить Лебедеву.

— Я спрашиваю вас.

Старик вздохнул.

— Место, где правила становятся временными.

— Какие правила?

— Любые.

— Очень научно.

— Я архивист, а не физик. Моё дело знать, где лежит бумага, объясняющая, почему человек вышел из комнаты на двадцать лет позже, чем вошёл.

Воронцов медленно поднял голову.

— Было такое?

Розенфельд посмотрел на него.

— Теперь уже дважды.

Глава 8. Ночная платформа

Свидетель нашёлся вечером.

Машинист Сергей Белых работал на линии двенадцать лет и утверждал, что три ночи назад видел между станциями платформу.

— Не техническую? — спросил Воронцов.

— Я знаю технические.

— Свет?

— Горел.

— Люди?

Белых потер ладонью щёку.

— Были.

— Сколько?

— Не знаю. Стояли далеко.

— Как были одеты?

— Не заметил.

Он врал.

Воронцов подался вперёд.

— Сергей Николаевич, вы уже рассказали самое безумное. Хуже не станет.

Машинист помолчал.

— Военная форма. У нескольких. А женщина была в платке. Как на старых фотографиях.

— Поезд остановился?

— Нет. Я проехал.

— Почему не доложили?

— Потому что у меня двое детей и я не хочу, чтобы меня отправили к психиатру.

ОНП выехал после закрытия метро.

Громов разрешил Воронцову ехать только потому, что выезд считался проверкой свидетельских показаний: без входа в аномалию, без контакта с объектом, с Кравцовым старшим группы. После случая шестьдесят третьего самопроизвольного прохода на действующей линии не фиксировали ни разу. Именно поэтому запрет выглядел достаточным — до той минуты, когда стена перестала быть стеной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.