- -
- 100%
- +
Посвящение.
Друзьям моим — тем самым, которые… Ну, вы понимаете. Живут как придётся, как бог на душу положит. Не то чтобы образцово, но зато — ого-го! С искрой, с треском, с таким грохотом, что соседи крестятся. Многие, увы, уже сгорели — и в прямом, и в переносном смысле — на этом жизненном небосклоне. Печально, конечно. Нам вас, ребята, ой как не хватает. Но что поделать… Ну и ладно. Теперь они там, сидят в саду Эдема, под той самой яблоней (да-да, той самой!), и что вы думаете? Не скучают! Рассказывают Богу истории — смешные, нелепые, невозможные. А Он слушает, улыбается и, кажется, даже делает пометки в своём небесном блокноте. А на Пасху, представьте, бражку с ангелами распивают. И светят нам оттуда — пусть холодно, но ярко. Так ярко, что порой слепит.
Место, события и персонажи, населяющие эту историю, – чистая выдумка, причудливый плод разгоряченного воображения автора. Любая попытка примерить на себя личину одного из героев или, тем более, натянуть ее на создателя, обречена на фиаско. Это всё равно что пытаться влезть в чужую обувь. Помните сказку про хрустальную туфельку? Она подошла только одной. Остальные остались босиком.
Все провинциальные городки
В объятьях схожести томятся,
Но души жителей, как огоньки,
Неповторимостью искрятся.
И пусть порок один на всех –
В вине беспамятство искать,
У каждого свой грех, свой смех,
Своя судьба – не угадать.
Глава №1. То ли чудо, то ли везение…
Суббота. Предрассветная мгла. 4:30. Двор за окном взорвался душераздирающим кошачьим воплем, эхом прокатившимся по каменному ущелью многоэтажек. «Весна... Куклачёв1 тебя забери», — проворчал я, созерцая дно чашки с последним глотком бодрящего кофе. Телефон коротко звякнул, возвещая о прибытии машины через пятнадцать минут. Пора, закинув сумку на плечо, я вышел из квартиры.
***
Аделаида Тимуровна не спала. Она слонялась по старой квартире, пропитанной запахом валидола и вчерашних щей. К своим шестидесяти пяти годам она почти растратила остатки былого лоска. Когда-то, в юности, до тридцати лет, она купалась в обожании. Мужчины кружили вокруг, как пчёлы вокруг цветущего куста. «Мир к ногам», — романтически обещали они. К сорока её привлекательность вышла на ровное плато, к пятидесяти покатилась вниз. Плавно, но уверенно. А к шестидесяти — всё. Осталась одна. Ох, это одиночество… Тяжёлое, плотное, как ватное одеяло, которое накрыло бесформенным комком безысходности — не вздохнуть и не вырваться. Жажда внимания — острая, почти физическая, вроде зуда, который нельзя унять. А ещё — слабоумие, подкрадывающееся на цыпочках, смешанное с приступами спутанного сознания. И страх. Животный, липкий, всепоглощающий страх перед старением. Перед морщинами, которые уже не скрыть. Перед зеркалом, которое стало безжалостным судьёй. Гремучий коктейль из одиночества, страха и размывающейся реальности привёл к расстройству личности. А вместе с ним — навязчивая идея. Безумие, облечённое в простую мысль: удивить, шокировать. Пусть даже слегка напугать мужчину. Хоть кого-нибудь. Хоть тень того, кто когда-то смотрел с обожанием. Хоть отблеск того света, который когда-то горел в чужих глазах.
— Я ещё ого-го! Я ещё покажу им всем! — шептала она, подбадривая себя, готовясь к самому решительному шагу. Обнажиться перед мужчиной казалось самым простым выходом, и это наваждение с каждым днем душило все сильнее. Где-то в глубине души (той самой, куда редко кто заглядывает) она понимала, что больна и что-то тут не так. Побродив по просторам интернета, она поставила себе диагноз — «лёгкая форма женского эксгибиционизма».2 К врачам? Ну уж нет. Впервые за последние годы у неё появилась долгожданная цель. Великая. Почти эпическая. Выйти на улицу? Рано. Рано. Но квартира — ее сцена. Её территория. Здесь и начнётся история.
Шальные мысли бешеной белкой закрутились в голове. Первая попытка с курьером провалилась. Пока она дрожащими руками развязывала пояс халата, молодой человек, явно неготовый к подобному перформансу, молниеносно ретировался, не дав Аделаиде довести дело до кульминации.
Судьба подкинула второй шанс с немолодым, но колоритным сантехником, носившим роскошные густые усы а-ля Якубович, придающие ему особый шарм. Он явился по заявке из ЖЭКа, чтобы заменить запорный вентиль.
– Сегодня или никогда, – твёрдо решила она.
Из кухни доносился металлический лязг разводного ключа — будто оркестр из труб и гаек разыгрывал увертюру к чему‑то неизбежному.
— Чаю не желаете? — томно промурлыкала Аделаида, облачённая лишь в костюм Евы. В руке дрожала фарфоровая чашечка — нелепый символ цивилизованности в океане первородного греха. А ложечка… О, эта ложечка! Её позвякивание наполняло пространство апокалиптическим набатом. Последний звонок перед концом света.
Зрелище оказалось столь обескураживающим, что слесарь оцепенел — будто заглянул в бездну глаз Горгоны Медузы3. Усы его взъерошились, точно иглы у испуганного ежа; дыхание, казалось, вовсе остановилось. Лицо, бледное до синевы, тронутое тенью надвигающегося удушья, выдавало немую растерянность: рот медленно распахнулся, словно тёмная пещера.
Он судорожно втянул воздух — резко, со свистом, будто утопающий, наконец‑то добравшийся до поверхности. Поморгал. Зажмурился — так, что заломило виски. Вслепую нащупал в ящике очки сварщика. Напялил. И вдруг — неожиданно для самого себя — разорвал застывшую тишину отчаянным воплем:
— Выведите слепого!.. Ну кто‑нибудь. Пожалуйста.
Помощь не пришла, его услышали только стены с присущим им каменным равнодушием. Он вслепую начал неуклюже искать инструмент, то запихивая его в ящик, то роняя, то бесцельно доставая обратно. Кое-как собрав своё немудрёное имущество, слесарь, не открывая глаз, пошевелил кончиками усов — улавливая нужное направление. Сквозняк едва ощутимо тянул в сторону спасительной двери. Маршрут построен. Свободной рукой ощупывая пространство перед собой, он ринулся к свободе. В голове спутанно мелькали противоречивые мысли: «Напьюсь… Брошу пить… Бухну как в последний раз… Пора завязывать…»
На пороге, заикаясь, он промямлил:
— К… к… ключ забыл… За… завтра зайду… Доделаю…
И пулей вылетел за дверь.
Аделаида, ничуть не смутившись произведённым эффектом, лениво прикрыла дверь, на губах её играла торжествующая улыбка. «Бедный, бедный слесарь, — подумала она, прислонившись к косяку. — Не увядающая, а ослепляющая красота… Впрочем, — она вздохнула, — в следующий раз дверь надо запирать».
Три дня Аделаида Тимуровна парила на крыльях необъяснимой радости. Но к исходу недели тоска, словно липкий саван, вновь окутала её, пробуждая щемящее желание повторить неуловимое. Словно ужаленная, она набрала номер управляющей компании и, не дав себе времени на раздумья, выпалила в трубку возмущенным фальцетом: «Водоподача безобразнейшая… Я на вас в прокуратуру жаловаться буду!» Взволнованная и полная нетерпения, чтобы хоть как-то скрасить тягостное ожидание, Аделаида Тимуровна вставила в проигрыватель старенький компакт-диск с любимой песней и начала танцевать по комнате. Несмотря на то, что её движения были ограничены из-за боли в коленях, она продолжала кружиться, самозабвенно подпевая солисту, используя в качестве импровизированного микрофона тюбик с мазью от боли в суставах:
«Потому что нельзя, потому что нельзя,
Потому что нельзя быть на свете красивой такой.
Потому что нельзя, потому что нельзя,
Потому что нельзя быть на свете красивой такой…»
Спустя томительный час в дверь раздался настойчивый стук.
«Войдите», — протянула она с таким певучим томлением, будто приглашала не в квартиру, а в некий сомнительный рай, попутно стряхивая с плеч цветастый халат, словно последние крохи добродетели.
На пороге стоял сантехник. Не тот, прежний — обаятельный, с усами и улыбкой, от которой даже трубы начинали петь романсы, — а какой-то другой, словно выплывший из мутного омута похмельного утра. Он был изрядно подвыпившим, и обаяние его, если когда-то и существовало, теперь тонуло в отёках опухшего лица. Мужчина долго хлопал маленькими глазками, будто пытался продраться сквозь пелену непонимания, свободной рукой периодически протирая их, словно стирал с век остатки вчерашних грёз. Он силился что-то сказать, но губы беззвучно шлепали, будто рыба, выброшенная на берег реальности.
Пикантность момента парализовала его. Всё было настолько некстати, что слесарь, человек простых радостей и понятных задач, вдруг ощутил себя героем нелепого анекдота.
Он в смущении опускает взгляд вниз — на тёмную площадку, освещённую лишь тусклым светом, сочащимся из приоткрытой двери квартиры. От фигуры Аделаиды на неё падает тень — вытянутая, искажённая, будто не от человека, а от кого‑то иного.
Ему кажется, что между ног тени извивается хвост. Тонкий, змеевидный, едва заметный — то ли игра света и тени, то ли оптический обман, рождённый усталостью и полумраком.
От увиденного представления — скажем прямо, не самого эстетичного — в голове сантехника активировалось хаотичное движение мыслей. Они закружились, словно головастики в мутной воде, скользкие и едва уловимые, поднимая со дна осадок прожитых дней.
Первая шарахнула, как электрический угорь:
«Ведьма! Ну точно ведьма, мать её… Только не поворачивайся спиной — мигом оседлает и поскачет до полного изнеможения. А с моей-то отдышкой — два шага, и готово: санитарная карета, венок и прощальный гудок…»
Вторая мысль подплыла сбоку — серая, рыхлая, будто окурок, тонущий в луже:
«Вот и пришла расплата — медленная и неумолимая, как похмелье после трёхдневного запоя… За бесцельную мою и никчёмную праздную жизнь, за бездарно растраченные годы».
А следом побежали другие — пьяные, неуклюжие. Спотыкаются на ровном месте, будто об пустые бутылки, что валяются по всем углам в его черепной коробке.
«Получите, — шепчут, с едкой усмешкой— вашу заслуженную награду. Не блестящую, нет. Скорее увядшую, как цветок в пыльном углу. Помятую, как твоя совесть. Всё по делам, дружок. Всё честно: что посеял — то и выкопал. Получите в полном объеме и распишитесь...»
«Распишитесь?.. — он пытается оттолкнуть эти мысли, но они липнут, как промокшая бумага. — Только, чур, не в загсе. Виноват, конечно. Но не настолько. У меня ещё есть… как это… остатки… или что‑то вроде того… А, вспомнил! Достоинства. Да, именно достоинства. Пусть потрёпанного, пусть с дырами, но всё же достоинства».
«Господи, ну Ты же видишь… — мысленно стонал он, чувствуя, как внутри что-то надламывается. — Душа-то — как проржавевшая труба на заброшенной котельной: чуть тронь — и хлынет, хлынет… И не вода, нет. Липкий, как прокисший малиновый сироп, страх, замешанный на стыде и остатках вчерашнего портвейна. Пощади слабого душой никчёмного человечка, Боженька». Пол качался под ногами, будто поверхность зыбкой трясины. «Но ведь не безнадёжна еще душонка? — мысль скользнула, как вьюн между пальцами пьяного рыбака. — Старая, изношенная, но ведь можно заварить… или хомут поставить. Ну прости, а? Клянусь: брошу пить. Вернусь в семью. Налажу быт. Стану человеком… Нет, правда стану! Буду улыбаться соседям, терпеть тёщу, экономить на сигаретах и раз в месяц водить жену в кино — на что-нибудь светлое, с хорошим концом. Только отпусти», — взмолился он в немой мольбе, устремив опухшие глазки к пыльному подъездному потолку.
Скорее из-за трусливой боязни опустить глаза — чтобы не спровоцировать даму, застывшую в позе первозданного греха, на нечто непоправимое, — он вцепился взглядом в потолок. Потолочные трещины извивались, как змеи-искусители из библейского сада, шепчущие: «Посмотри вниз — и познаешь грех».
Он смотрел на них, как на последние знаки порядка в мире, который уже начал рушиться. В надежде увидеть подсказку или милость — хоть знак, хоть намёк, хоть тень снисхождения. Но потолок молчал.
Он сглотнул — во рту было сухо, как в заброшенной колодце.
— Извините... Ошибся дверью... Я вообще не по этой части... Я по трубам, — просипел он с жалкой надеждой, отступая к лестнице с грацией речного рака, которому вдруг наглядно объяснили, что жизнь — не тина, не тихие заводи, но и беспощадные коллизии бытия.
— Беги, трубадур!.. Беги... — незлобно, но с пророческой интонацией выкрикнула Аделаида, отпуская на волю сантехника, словно птицу, попавшую в силки, чей певческий репертуар состоял из водопроводного свиста, скрежета труб и прочих звуков коммунального эпоса.
Быстрые и гулкие шаги прогромыхали по лестнице, отдаваясь в ушах Аделаиды Тимуровны, как барабанный бой победы. Её захлестнула волна ликующего восторга — такого чистого и беспричинного, будто она только что выиграла в лотерею, о которой даже не знала, что участвует.
Но спустя два месяца в управляющей компании забили тревогу. Сантехники и электрики, словно пораженные внезапным просветлением, бросали пагубную привычку и массово увольнялись. На бесконечные жалобы Аделаиды Тимуровны сначала перестали реагировать, а затем и вовсе пригрозили принудительным лечением в психиатрической клинике.
***
Аделаида, продолжая бесцельно ходить по квартире, всё сильнее ощущала непреодолимое желание обнажиться. Напольные часы пробили полпятого утра, за окном протяжно протрубил кот, словно призывая её к действию. Распахнув входную дверь, она уверенно шагнула в сумрак лестничной площадки, готовая открыться всему миру. Быть может, кто-то из забытых богов, а может, и сам Сатана, внимал ее безумной мольбе. Двумя этажами выше хлопнула дверь, нарушая тишину предрассветного безмолвия.
— Только бы мужчина, — взволнованно прошептала она.
На 3-м этаже меня ждал сюрприз, Аделаида Тимуровна — бабушка-эксгибиционистка. Томным скрипучим голосом она выдала фразу: «Безобразнейшая водоподача, колонка трахает и бабахает…» При этом элегантно распахнула банный халат, обнажив тело 65-летней женщины.
— Идите в баню, — возмутился я. — Тоже мне «Пыльная роза» — и проскочил мимо.
***
Родион с трудом разлепил веки. Внутри бушевал не просто огонь – адский котел, а руки будто налились свинцом, потеряв чувствительность. С усилием подняв их на уровень глаз, он с изумлением обнаружил, что побелевшими костяшками вцепился в огромный, потускневший от времени медный крест – фамильную реликвию, принадлежавшую ещё его бабушке.
— Черт меня забери! — вырвалось у него.
На одних волевых, преодолевая земное притяжение, с большим усилием ему удалось оторвать верхнюю часть тела от пола. Огляделся. Он лежал в неровном круге, очерченном мелом. Рядом валялась разорванная упаковка с надписью «Мелок от тараканов „Машенька“» и потрёпанный томик Гоголя.
— Опять «Вия»4 лишку перечитал, — пересохшими губами практически без звука прошептал он. — Пора прикрыть литературный кружок и, главное, сворачивать с пьяной дорожки, — уже в третий раз на этой неделе пообещал себе Родион. Правда, последние три дня он помнил отрывками, а вчерашний вечер стёрся начисто. Данных ранее клятв он, разумеется, не помнил.
Тихонько, с передышками, словно старик, одолевающий лестничный пролёт, Родион добрался до кухни. Потушил внутренний пожар прохладной водой из крана. На столе среди грязной посуды, окурков и хлебных корок, за надкусанным и высохшим огурцом пряталась она — стограммовая стопка, до краев наполненная прозрачной, как слеза Менделеева, водкой. С трудом веря своей удаче, вцепившись в стопку двумя руками, Родион начал одновременное движение рук и головы навстречу друг друга. Состыковав емкость с ротовой полостью, преодолевая чувства тошноты и стыда, он влил содержимое внутрь. Водка смыла с души липкий страх, но тревога осталась лежать камнем на сердце. Тяжёлым, неумолимым, как гиря.
«Вот ведь парадокс, — подумал Родион, глядя на опустевшую стопку. — Водка горькая во рту, а на душе — сладкая истома. Словно жизнь, сдобренная иллюзией».
Он горько усмехнулся — звук вышел хриплый, надломленный, будто треснувшее стекло.
«Для полного душевного равновесия нужно ещё грамм двести… Не меньше… По чуть-чуть, с паузами. К вечеру, глядишь, и оклемаюсь», – размышлял Родион. – «На воздух, на поиски…»
Часы на кухне прокуковали 4:30 — с таким надрывным скрипом, будто сами удивлялись, что ещё идут. Сверив время с разбитым смартфоном, Родион отметил: «Однако спешат». Пальцем поддел латунную крышку ходиков и неторопливо, с сознанием важности момента, отвёл стрелку на пять минут назад. «В этой жизни нам спешить точно некуда», — подумал он. Накинув ветровку и кое-как втиснув ноги в изношенные кроссовки, он вышел за дверь.
У подъезда, преграждая путь, стоял рыжий соседский кот Тимоха, нагло и с презрением глядя на него своими зелёными очами.
Родион, не колеблясь, грубо отпихнул кота ногой и двинулся навстречу брезжущему рассвету. Не от физической боли, а от глубочайшего унижения Тимоха разорвал сонную тишину пронзительным воплем.
— Тссс, — прошипел Родион, прикладывая указательный палец к губам, пытаясь унять обиженного кота. — Тише ты, поднимешь всю округу, а заодно и свою хозяйку! Нинка та еще стерва… — Тут он мысленно запнулся, чувствуя, как краска стыда заливает его щеки от собственной низости.
Осознав аморальность содеянного, он дал себе клятвенное обещание искупить грех сосиской. «Позже, — решил он, — обязательно в ближайшее время. Прямо сегодня. Ну, или завтра. В крайнем случае — послезавтра. Но точно не откладывая надолго». Вообще‑то животных он любил — искренне, без пафоса. Но сейчас всё сложилось в одну дурную комбинацию: похмельный синдром, дурное настроение и этот наглый кошачий взгляд. Именно совокупность этих факторов и привела к небольшому бытовому конфликту.
Тимоха с ненавистью из кустов не сводил глаз с Родиона, отчего тот решил уступить территорию пострадавшему и ретировался к соседнему подъезду. Расположившись на лавочке с максимально возможным комфортом — то есть с минимальным дискомфортом, он стал ждать чуда… Других вариантов у него не было.
***
Выскочив из парадной в некой растерянности после внезапной встречи с Аделаидой, я наткнулся на Родиона, вольготно расположившегося на лавочке, моего одноклассника, но уже давно и глубоко пьющего человека. На аристократически бледном и худом лице в затуманенном взоре читалась глубокая личностная трагедия. Когда-то мы были неразлучны, делили мечты и секреты, а теперь нас разделяла пропасть, вырытая алкоголем и жизненными неудачами.
— Не может быть, явление второе… И у тебя тоже «трубы горят»? Подача водки перекрыта, и в голове трахает и бабахает? — передразнил я Аделаиду Тимуровну, поражаясь этой череде неожиданных встреч.
«Горят, родимые», – тяжело вздохнул Родя. – «А ты, вижу, не рад. А зря. Давненько мы с тобой за одним столом вместе не сидели. Помнишь, как раньше? Как ниточка с иголочкой, везде вместе».
— Как попугаи-неразлучники, — с трагической фальшью в голосе добавил я. — Ты у нас теперь спринтер, протоптал свою синюю тропу и мчишься по ней без оглядки. Опрокинул стакан и в кровать, а мне нужно вкусить каждый миг, прожить его до дна. Я скорее марафонец. Разные у нас с тобой теперь дистанции, — с грустной иронией заключил я, подводя итог нашего совместно прожитого отрезка эпохи. В этой грусти отчётливо и неумолимо чувствовалась ностальгия — тоска по общему прошлому. Звучало это, конечно, пафосно, но что поделать — иногда напыщенные банальности точнее всего описывают реальность.
— Спринтер, говоришь? — повторил он. — Вообще-то мы оба бежим. Просто в разных направлениях. — В глазах у него что-то дрогнуло — то ли воспоминание, то ли обида. Я будто увидел там те самые дни, когда смех был звонче, дороги — шире, а дружба — проще.
– Взгляни на меня с теплотой, но без жалости, – чуть обиженно выдавил он. – Спасай, мне тебя сам Бог послал…
– Бахус… бог виноделия…
— Возможно, и он… Лишь бы не Вий, — Родя издал глубокий вздох, сопровождая его легким покачиванием головы, словно пытаясь развеять тени утренних страхов.
– Вий?..
— Да так... Запущенная детская психологическая травма... Мне тогда только шесть лет стукнуло. — неохотно, с сомнением начал Родион, выуживая тягостные воспоминания из потаённого уголка памяти. — Подвыпивший отчим, в один из тех вечеров, когда мать пропадала на смене, вдруг предложил мне сказку почитать на ночь. И не простую, а гоголевского «Вия». Для пущей атмосферности натянул на свою и без того пугающую физиономию мамин капроновый чулок. Свет погасил, оставил лишь налобный фонарик — луч такой узкий, что освещал только страницы да эту… эту кошмарную рожу в чулке. Родион вздрогнул, будто снова очутился в той комнате.
— Проняло меня тогда до костей. Три недели я спал при свете, и каждый ночной поход в туалет превращался в пытку. А теперь, когда перебираю с выпивкой, по утрам, бывает, просыпаюсь в очерченном мелом ритуальном круге, с томиком Гоголя в руках и провалом в памяти.
— Да уж, ну терапия у тебя, братец, — усмехнулся я. — Как говаривали мудрые римляне в седой древности: «Similia similibus curantur» (лат.) — подобное лечится подобным.
– Может, мне к психологу уже пора обратиться? Что думаешь?
— Да нет, уже всё безнадёжно до неприличия, скорее к психиатру, а, возможно, и экзорцист понадобится.
— Языками зацепились, а поприветствоваться рукопожатием забыли, — переключился Родя с неприятной темы и протянул мне дрожащую, как осенний лист, руку. Наконец поймав эту трепещущую ладонь, я крепко сжал ее в дружеском приветствии… В этот момент в сумке вдруг предательски звякнуло.
— Джекпот! Водка! — радостно выдохнул Родион, и в мутных глазах его затлела нежданная надежда.
— Увы, лишь утешительный приз, — сказал я, вкладывая в его ладонь смятую пятисотрублевую купюру. — А это, — я аккуратно похлопал по сумке, — на серьёзное дело. Будто запечатывая негласную договорённость тяжелым вздохом. Вздох вышел нарочитым, почти театральным, но Родион сделал вид, что не заметил.
— Да ну, ерунда, ничего, и в ранний час есть где взять, была бы звонкая монета, — махнул рукой Родион. — Отличный самогон, живой, он руки создателя помнит, каждую каплю, каждый вздох перегонного куба. А водка что — мёртвая синтетика, химия проклятая Тьфу! — сплюнул он с отвращением. — Как кубинская сигара против ментоловой сигаретки. Разница, брат, ощутимая.
— Цель в жизни поменяй... помогу, — произнёс я, чувствуя, что выгляжу, должно быть, как городской сумасшедший, которому Господь поручил спасти заблудшую душу. Напрасная попытка изменить линию его судьбы, направить по иному руслу — более правильному, как мне казалось. — Пьянство, брат, — непозволительно дорогое хобби, — продолжил я. — Непомерно бьёт по карману. И по душевному равновесию. Сильно бьёт.
— За материальную помощь спасибо… Но за мораль — уволь, — отмахнулся он. — Как говорил один троянский жрец: «Бойтесь данайцев, дары приносящих».
— Да, тут я вынужден признаться, — торжественно кивнул я. — Мои благие намерения и дары идут тебе только во вред. Выстилаю путь в ад.
— И я с тобой полностью согласен, — неожиданно поддержал он. — Пить дорого и вредно, — грустно улыбнулся он, словно сам удивился собственной рассудительности. Поднял прищуренные глаза к светлеющему небу, помолчал, подбирая более убедительные слова. — Но не пить совсем — уныло, так что порой дышать нечем. Нет жизненных ориентиров, ни целей, ни радости, понимаешь? Совсем никаких. Будто мир выцвел, как старая фотография на солнце. А рюмка она хоть цвет добавляет. Ненадолго. Но добавляет.
Словно адвокат на последнем божьем суде для всех глубоко пьющих людей, он выпрямился, расправил плечи, набрал в грудь воздуха и резко выдохнул, будто выпускал из груди весь воздух жизни — так, что в груди заныло. Задумался, подыскивая формулировку посильнее, и выдал с напыщенной пылкостью: — Для чего вообще влачим мы своё жалкое существование в этом жестоком и неуютном мире? Зачем человечество, в конце концов, топчет землю, дышит воздухом и занимает очередь в поликлинике? В чём великий замысел? В чём смысл бытия? — спросил он и бессильно пожал плечами, разведя дрожащие руки в стороны. — И всё. А пьём, может, чтобы не думать об этом?