Между вчера и завтра

Но красота была печальной — такой, какая бывает у старых людей, которые одиноко доживают свой век. Всё здесь было заброшено, забыто, покинуто. Словно жизнь вытекла из этого дома и оставила только оболочку.

Он начал осмотр с первого этажа. Там находились бывшие офисы — пустые комнаты с ободранными стенами и досками вместо окон. В одной из комнат он нашёл старый письменный стол, в ящике которого лежали пожелтевшие газеты 1989 года. Андрей пролистал их — всё было обычным: новости о перестройке, первые публикации о Горбачёве, объявления о продаже кооперативных квартир. Ничего особенного.

Но на второй странице он заметил заметку, которая привлекла его внимание.

Она была маленькой, почти незаметной, набранной мелким шрифтом:

«В старой часовой мастерской на улице Кирова обнаружены уникальные механизмы, предположительно, начала XX века. Владелец мастерской, господин Соловьёв, утверждает, что его часы могут показывать не только время, но и…»

Дальше текст был вырезан. Аккуратно, ровно, будто кто-то взял ножницы и удалил всё лишнее.

Андрей перечитал заметку несколько раз, но больше ничего не выяснил. Тогда он спрятал газету в карман и пошёл дальше.

Второй этаж был жилым — комнаты с лепниной на потолке, с паркетом, который давно рассохся и скрипел при каждом шаге. В одной из комнат стояла кровать с металлическими спинками, покрытая пыльным покрывалом. На тумбочке лежала старая книга — «Мастер и Маргарита» издания 1966 года. Андрей открыл её и увидел на титульном листе надпись:

«Елене. С любовью. Всегда».

Он закрыл книгу и положил обратно. Чужая любовь, застывшая в бумаге, показалась ему слишком личной, чтобы её тревожить.

Но третья комната была другой.

Когда он открыл дверь, то замер на пороге.

Это была мастерская. Самая настоящая часовая мастерская, которая сохранилась почти в идеальном состоянии. Длинный дубовый стол стоял у окна, на нём — инструменты: пинцеты, отвёртки, маленькие молоточки, лупы. Вдоль стен шли стеллажи с коробками — аккуратно подписанными, с номерами и датами. На полу стояли старые деревянные стулья с выгнутыми спинками.

И везде висели часы.

На стенах — большие, настенные, с маятниками. На столе — маленькие, карманные, в серебряных и золотых корпусах. В углу — напольные часы, почти трёхметровые, с резными фигурами на циферблате.

Они все не шли.

Или шли, но по-своему. Андрей заметил, что стрелки разных часов показывали разное время: на одних было десять утра, на других — три часа ночи, на третьих — половина шестого. Некоторые часы показывали даты, которых ещё не было, или даты, которые давно прошли.

— Какой-то сумасшедший дом, — прошептал Андрей, оглядываясь.

Он подошёл к столу и провёл рукой по поверхности. Древесина была гладкой, отполированной десятками лет работы. На краю стола он заметил выцарапанные буквы: «А. С. 1982».

Андрей Сергеевич. Его отец.

Сердце снова забилось быстрее. Он сел на один из стульев и закрыл глаза, пытаясь представить, как здесь работал его отец. Как он сидел на этом самом месте, склонившись над механизмами, с лупой в глазу, погружённый в мир шестерёнок и пружин. Как он пах маслом и ванилью. Как он улыбался, когда находил неисправность и исправлял её.

Андрей открыл глаза. На стене перед ним висели часы, которые показались ему знакомыми. Они были меньше остальных, изящные, с белым циферблатом и тонкими чёрными стрелками. На циферблате вместо цифр были странные символы — он видел их только однажды, во сне.

Он встал и подошёл к часам. Снял их со стены — осторожно, будто они могли разбиться от одного прикосновения. Внутри корпуса он заметил что-то — маленькую записку, свёрнутую в трубочку.

Он развернул её с дрожащими руками.

На бумаге было написано:

«Андрей, если ты читаешь это, значит, я был прав. Ты нашёл меня. Вернее, не меня — то, что я оставил. Слушай внимательно: время не линейно. Оно похоже на реку, которая течёт в разные стороны одновременно. Некоторые люди могут войти в эту реку. Я — один из них. И ты тоже сможешь, если захочешь.

Но будь осторожен. Прошлое нельзя изменить без последствий. А будущее нельзя увидеть без боли. Каждое твоё решение будет иметь цену. Запомни: между вчера и завтра есть только один момент. И он называется «сейчас». Именно в нём ты должен сделать выбор.

Я люблю тебя, сын. Прости, что ушёл. Но я должен был найти ответы. И теперь они здесь, в этой мастерской.

Ищи механизм, который выглядит как часы, но не измеряет время. Он укажет тебе дорогу.

Твой отец».

Андрей перечитал записку три раза. Четыре. Пять. С каждым разом слова казались всё более безумными, но в то же время — странно правдивыми.

— Это розыгрыш, — сказал он вслух. — Кто-то меня разыгрывает. Ольга Сергеевна, Татьяна, кто-то из сотрудников. Это шутка.

Но голос его дрожал. Потому что он знал: это не шутка. Почерк был отцовским — тот самый, с характерным наклоном и небрежными буквами. Андрей помнил его по старым дневникам, по письмам, которые отец писал матери.

Он взял часы с символами и поднес их к свету. Они не были похожи на обычные — внутри них не было привычного механизма. Вместо этого в корпусе поблёскивала какая-то странная субстанция — жидкая, переливающаяся, напоминающая ртуть, но серебристее.

— Что ты такое? — прошептал Андрей, глядя на эту субстанцию.

И в этот момент стрелки часов начали двигаться.

Неравномерно. Сначала медленно, потом быстрее. Они закрутились в бешеном танце, и Андрей почувствовал, как по его телу пробегает электрический ток, не болезненный, но странный — будто кто-то включил его в розетку.

Свет в мастерской начал мерцать. Тени на стенах задвигались, меняя форму. Андрей попытался поставить часы на стол, но не смог — пальцы словно прилипли к корпусу.

— Отпусти! — крикнул он, но часы не слушались. Стрелки вращались всё быстрее, субстанция внутри засветилась ярким серебряным светом, и комната начала расплываться.

Андрей почувствовал, что падает. Куда-то вниз, вверх — он не понимал, он потерял ориентацию в пространстве. Вокруг него вихрем проносились образы: лица людей, улицы, дома, машины. Он видел людей в старомодной одежде, видел длинные очереди у магазинов, видел, как поднимается космический корабль на фоне голубого неба. Он видел Москву 1960-х, Санкт-Петербург начала XX века, строящиеся небоскрёбы будущего.

Он видел всё сразу.

И затем — тишина.

Он лежал на полу. Твёрдом, холодном, из тёмного дерева. Свет в мастерской был тусклым, но не электрическим — свечи. Несколько свечей горели на столе, отбрасывая на стены огромные тени.

Андрей сел и огляделся.

Это была та же комната. Те же стеллажи, те же инструменты. Но здесь было чисто, убрано, жило. На столе стояла чашка с недопитым чаем, а рядом лежала раскрытая книга — на немецком языке.

За окном было темно.

Но не так, как бывает в городе с уличным освещением. Темнота была настоящей — бархатной, густой, с редкими огоньками вдали.

Андрей подошёл к окну и выглянул.

Внизу была та же улица Кирова. Но вместо асфальта — брусчатка. Вместо современных машин — лошадиные повозки. Вместо уличных фонарей — газовые фонари, которые зажигал фонарщик с длинной палкой.

Напротив дома стояла вывеска: «Питейный дом. С. И. Лихачёв».

Сердце Андрея ухнуло вниз.

— Это невозможно, — прошептал он. — Этого не может быть.

Он повернулся к столу и увидел календарь — отрывной, настольный, с датой, напечатанной крупным шрифтом:

14 августа 1914 года.

Андрей пошатнулся и оперся рукой о стену. Стена была тёплой, живой — не такой, как в заброшенном доме.

Он вернулся в прошлое.

Он не знал, как это объяснить, не знал, как это возможно, но он стоял здесь — в комнате, которая была почти такой же, как мастерская его отца, но отличалась деталями, которые он не замечал сразу.

И в углу комнаты, на стуле, сидел человек.

Старый человек, в сюртуке, с седой бородой. Он смотрел на Андрея с улыбкой, которая была одновременно мудрой и печальной.

— Добро пожаловать, Андрей, — сказал старик. — Я ждал тебя.

Старик поднялся со стула медленно, с достоинством, которое не купишь за деньги и не натренируешь годами. Он был высок — выше Андрея, — и держался прямо, несмотря на возраст. Сюртук его был тёмно-синим, с серебряными пуговицами, а на шее висела тонкая цепочка с медальоном, который поблёскивал в свете свечей.

— Вы меня знаете? — спросил Андрей, и голос его прозвучал глухо, будто он говорил через толщу воды. — Откуда вы знаете моё имя?

Старик улыбнулся, и в улыбке его было столько лет, что Андрею стало не по себе. Это была улыбка человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

— Я знаю всех, кто проходит через эту мастерскую, — ответил старик. — А тебя, Андрей, я ждал особенно долго. Твой отец говорил о тебе. Он был моим лучшим учеником.

Андрей сделал шаг назад, инстинктивно ища опору, но за спиной был только пустой стул, на котором он сидел минуту назад. Комната казалась одновременно знакомой и чужой — та же планировка, но мебель другая, более старая, более массивная. Вместо ламп под потолком висела керосиновая лампа, а на подоконнике стояла керосиновая же лампа поменьше.

— Мой отец? — переспросил Андрей, чувствуя, как слова застревают в горле. — Он был здесь? В этом времени?

— Он был во многих временах, — ответил старик, подходя ближе. В его руке появились часы — такие же, как те, которые держал Андрей, только с тёмным, почти чёрным циферблатом. — Так же, как и ты сейчас. Но ты ещё не понимаешь, что с тобой случилось. Ты думаешь, что сошёл с ума или что это сон.

Андрей прикусил губу. Боль была настоящей. Он провёл рукой по столу — дерево было твёрдым, с мелкими царапинами и каплями воска от свечей. Реальность не поддавалась сомнению.

— Если это сон, — сказал он, стараясь говорить твёрже, — то почему я чувствую запах свечей? Почему я слышу, как где-то внизу скрипит телега? Или стучит молот? Это слишком реально для сна.

— Именно, — кивнул старик. — Это не сон. Ты действительно находишься в 1914 году. Июль, если быть точным. До начала Великой войны осталось меньше месяца, хотя никто в этом городе ещё не знает об этом.

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холод. 1914 год, Первая мировая. Он знал историю, он был историком — он знал, что этот год изменит мир навсегда. Но стоять в этом мире, дышать этим воздухом — это было совсем другое.

— Но как? — выдохнул он. — Как это возможно? Машина времени — это теория, фантастика!

— Ты держишь её в руках, — старик указал на часы, которые Андрей всё ещё сжимал в ладони. — Они выглядят как обычные карманные часы, но на самом деле они — проводник. Канал между разными точками пространства-времени. Их создали не люди, но люди научились ими пользоваться. Твой отец был одним из первых, кто освоил это искусство.

Андрей посмотрел на часы. Теперь они не вращались бешено, как несколько минут назад — стрелки застыли на одной позиции, показывая без пяти полночь. Субстанция внутри переливалась спокойно, мерцая, как ртуть в банке.

— И мой отец… он путешествовал во времени?

— Да. И он оставил тебе послание. Не то, что ты нашёл в записке — это было только приглашение. Настоящее послание скрыто глубже. Ты должен найти его, чтобы понять, почему он ушёл и что он нашёл.

Старик подошёл к стеллажу и снял с полки маленькую шкатулку — тёмного дерева, инкрустированную перламутром. Он открыл её и достал оттуда потрёпанный дневник в кожаном переплёте.

— Это дневник твоего отца. Он начал вести его в 1987 году, когда только начал свои исследования. Но последняя запись, как ты увидишь, датирована 2039 годом. Твой отец знал, что ты когда-нибудь найдёшь эту мастерскую. Он оставил это для тебя.

Андрей взял дневник. Он был тёплым, как будто его только что держали в руках. На обложке был вытиснен герб — часы, окружённые змеёй, кусающей собственный хвост. Символ вечности.

— Но как я вернусь обратно? — спросил он, внезапно осознав, что находится в прошлом без возможности позвонить или написать. — Я не могу здесь остаться!

— Ты и не останешься, — старик улыбнулся, и в его глазах мелькнула грусть. — Это был пробный рывок. Непреднамеренный. Часы почувствовали твоё присутствие и перенесли тебя сюда, но ты не сможешь задержаться дольше, чем на несколько минут. Пока ты не научишься управлять механизмом, перемещения будут короткими и спонтанными.

— И когда я вернусь? — Андрей чувствовал, как комната начинает слегка расплываться, как будто он смотрел на неё сквозь воду.

— Скоро. Очень скоро. Но я прошу тебя об одном, Андрей: не пытайся изменить то, что увидишь в прошлом. Не сейчас. Сначала прочитай дневник, пойми, что искал твой отец. Иначе ты совершишь ошибку, которую не исправить даже временем.

Андрей хотел что-то спросить, но комната поплыла окончательно. Очертания предметов стали размытыми, звуки — далёкими, как эхо в горах. Он почувствовал, что теряет сознание, и последнее, что он увидел, — это лицо старика, который смотрел на него с надеждой и печалью.

— Встретимся ещё, — услышал он сквозь шум. — Когда ты будешь готов.

Он очнулся на полу мастерской.

Но уже другой мастерской — той самой, заброшенной, с пылью и паутиной. Свет пробивался сквозь щели в заколоченных окнах, было утро или день, он не мог определить. Часы с символами лежали рядом, на деревянном полу, и их стрелки неподвижно застыли на двенадцати.

Андрей сел и огляделся. Всё было так же, как и до его… путешествия. Тот же стол, те же стеллажи, та же пыль. Но в руке он сжимал что-то твёрдое — дневник в кожаном переплёте.

Он действительно был там. Это не было галлюцинацией.

Андрей поднёс дневник к глазам и открыл первую страницу. Почерк отца — острый, наклонный, с небрежными завитушками. Дата: 15 марта 1987 года.

«Сегодня я впервые увидел часы, которые не подчиняются законам физики. Соловьёв показал мне механизм, и я понял: всё, во что я верил до сих пор, было лишь малой частью правды. Мир гораздо больше, чем мы думаем. И время — не линия, а сфера. Ты можешь двигаться по ней, как по глобусу. Я должен понять, как это работает. Ради Андрея. Ради его будущего».

Андрей перевернул страницу. Сердце его колотилось где-то в горле, руки дрожали.

Он пролистал дневник, читая отдельные записи — 1990 год, 1995, 2001. Отец писал о своих путешествиях, о встречах с людьми из разных эпох, о странных парадоксах, которые возникали при вмешательстве в историю. Он говорил о «законе сохранения судеб» — о том, что каждое изменение в прошлом создаёт новую ветвь реальности, не стирая старую.

И наконец, последняя страница.

Дата: 3 сентября 2039 года.

Андрей замер. 2039 год — это будущее. Будущее, которого ещё не было. Он провёл пальцем по бумаге, проверяя, не чернила ли это, не ошибка ли. Нет. Бумага была старой, пожелтевшей, но дата была написана чётко, уверенно.

«Андрей, если ты читаешь это, значит, мир, в котором мы живём, всё ещё существует. Не тот мир, который ты знаешь, а тот, который ты создашь своими выборами. Я не могу сказать тебе всего в одной записи. Но я должен сказать главное: машина времени была создана не для того, чтобы исправлять ошибки прошлого. Она была создана для того, чтобы мы поняли: ошибки — это не то, что нужно исправлять. Это то, что нужно принимать.

Я ушёл, потому что хотел спасти тебя. Не от смерти — от пустоты. От жизни, в которой нет смысла. Ты думаешь, что я бросил тебя. Но на самом деле я оставил тебе ключ. Теперь твоя очередь — решить, как им воспользоваться.

Люблю тебя больше, чем ты можешь представить.

Твой отец».

Андрей закрыл дневник и уставился в стену. Слёзы выступили на глазах, но он не дал им пролиться — стиснул зубы, сжал кулаки. Боль была острой, как и двадцать лет назад, когда он узнал, что отец не вернётся.

— Почему ты не сказал мне всё это раньше? — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Почему ты оставил меня одного?

Ответа не было. Только часы на столе мерцали, как будто знали что-то, чего не знал он.

Андрей посмотрел на них и вдруг понял: он должен вернуться в 1914 год. Он должен поговорить со стариком, узнать больше. Но для этого нужно научиться управлять механизмом.

Он открыл дневник на середине и начал читать с первой записи, где отец описывал устройство часов. Это было сложно — технические термины, схемы, теории, которых он никогда не слышал. Но он был историком, он привык читать старые документы, привык разбираться в деталях.

И по мере того как он читал, перед ним открывался мир, о существовании которого он даже не подозревал.

Отец оказался не просто инженером-любителем. Он был гением. Он нашёл способ не только путешествовать во времени, но и сохранять память о каждом перемещении — чтобы не терять себя в бесконечности эпох.

— Чёрт возьми, папа, — выдохнул Андрей, закрывая дневник. — Ты был настоящим волшебником.

Он поднялся с пола и снова взял в руки часы. На этот раз он держал их увереннее, не боясь, что они вырвутся. Он знал, что нужно делать — отец описал это в дневнике. Нужно было мысленно представить время, в которое хочешь попасть, и вращать заводную головку определённым образом.

Он закрыл глаза и представил 1968 год. Год, когда его отец был молод. Год, когда всё начиналось.

Он повернул головку.

Ничего не произошло.

— Чёрт, — выругался он. — Что я делаю не так?

Он снова открыл дневник и перечитал описание. Оказалось, что необходимо не просто представить время, но и сосредоточиться на эмоциональной связи с ним. Найти точку привязки — событие, человека, место.

Андрей подумал об отце. О том, каким он был молодым — смеющимся, энергичным, полным надежд. О фотографии, которую он нашёл в архиве. О доме, где они жили, — старом, деревянном, с палисадником и яблоней во дворе.

Он представил, как отец стоит у этой яблони весной, когда на ней расцветают белые цветы, и улыбается солнцу.

Стрелки часов дрогнули.

И снова серебряный свет окутал его — только на этот раз мягче, спокойнее. Андрей почувствовал, как тело его становится лёгким, как будто он превращается в дым.

Он открыл глаза.

Вокруг было небо. Голубое, безоблачное, с ярким солнцем, которое слепило глаза. Он стоял на улице, которая была ему смутно знакома, но выглядела иначе — асфальт был новым, дома — свежевыкрашенными, вдоль дороги стояли старые автомобили, которые сейчас можно увидеть только в музеях.

И посреди улицы, у старой яблони, стоял человек.

Молодой, высокий, с чёрными волосами и улыбкой на лице. Он смотрел вверх, на ветви, и что-то напевал.

Это был его отец.

Тридцатилетний, живой, настоящий.

Андрей стоял в десяти шагах от него и не мог пошевелиться. Слова застревали в горле.

Отец повернулся к нему и, увидев, улыбнулся ещё шире.

— Привет, — сказал он просто, как будто они виделись вчера. — Ты пришёл. Я знал, что ты придёшь.

И в глазах его Андрей увидел ту же искру, что и на старой фотографии — ту самую, которая говорила о том, что этот человек знает что-то, что скрыто от других.

— Папа? — выдавил Андрей.

— Да, сын. — Отец шагнул к нему. — Я здесь. И я так рад тебя видеть.

Он протянул руку, и Андрей, не веря сам себе, пожал её. Рука была тёплой, живой, с мозолями на пальцах — теми самыми, которые он помнил с детства.

Это был не сон. Это было реальностью.

И в тот момент Андрей понял: его жизнь больше никогда не будет прежней.

Глава 3. Запись, которой не должно быть

Домой Андрей возвращался в сумерках. Город окрасился в тёмно-синие тона, фонари зажглись не одновременно, а с задержкой, как будто кто-то лениво щёлкал выключателем. Он шёл по мокрому асфальту, и в голове его звучал голос старика из 1914 года: «Ты держишь её в руках».

Он сжимал в кармане дневник — тот самый, кожаный, с вытисненным гербом. Казалось, книга пульсировала в такт сердцу, будто была живой.

Квартира встретила его привычной тишиной, но теперь она казалась не успокаивающей, а тревожной. Андрей запер дверь на все замки, прошёл на кухню, включил свет — лампа под потолком зажужжала и замигала, прежде чем разгореться в полную силу. Он поставил чайник, но даже не дождался, пока закипит — сел за кухонный стол и раскрыл дневник на первой странице.

Пальцы дрожали. Он провёл ладонью по бумаге — она была шершавой, чуть пожелтевшей, с запахом старой типографии и табака. Отцовский почерк прыгал перед глазами, но Андрей заставил себя читать медленно, вдумчиво.

Записи начинались с 1987 года.

«15 марта. Сегодня Соловьёв показал мне механизм. Я не спал всю ночь. Тысячи шестерёнок, каждая из которых вращается не по законам физики, а по каким-то иным правилам. Он сказал: "Время — это ткань. Если ты умеешь обращаться с иглой, ты можешь вышивать на ней новые узоры. Но если ошибаешься — ткань рвётся." Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь научиться этому. Но я должен попытаться. Ради Андрея.»

Андрей перевернул страницу. Дальше шли технические схемы — наброски механизмов, расчёты, формулы. Он не понимал их, но чувствовал, что за каждым символом стоит колоссальный труд.

«12 июня 1988. Я совершил первое перемещение. Всего на пять минут в 1923 год. Вернулся с дикой головной болью, но живой. Соловьёв сказал, что это нормально — организм должен привыкнуть. Я видел Москву НЭПа. Люди улыбались. Даже в очереди за хлебом. Они верили, что строят новую жизнь. Мне стало стыдно за свою тоску. Мы, люди конца века, слишком много жалуемся.»

Андрей усмехнулся. Он узнавал отца в этих строках — тот всегда умел находить свет даже в самых тёмных углах истории.

Но следующая запись заставила его замереть.

«23 декабря 1989. Я видел будущее. Соловьёв отправил меня в 2039 год — всего на несколько минут, но этого хватило. Я стоял на улице, которая когда-то была нашей — той самой, где мы живём сейчас. Но домов уже не было. Вместо них — прозрачные башни, в которых люди не спят и не едят, а просто… существуют. Их сознания загружены в сеть. Тела лежат в капсулах. Они называют это "освобождением". Я назвал это смертью.

Я видел человека, который вышел из такой башни. Он был стар, но двигался как юноша. Он сказал мне: "Ты из прошлого? Не пытайся нас спасти. Мы не хотим спасаться. Мы счастливы." И тогда я понял: счастье тоже может быть иллюзией. Иллюзией, которую выбирают сами.

Я вернулся и плакал. Соловьёв молчал. Он знал, что я увижу это. Но он не предупредил меня. Зачем? Чтобы я понял: будущее не нужно менять, его нужно понимать.»

Андрей откинулся на спинку стула. В груди колотилось сердце. Он смотрел на дату — 1989 год. Это был последний год, когда отец был с ними. В 1990-м он исчез.

Но в дневнике было ещё много страниц.

Он пролистал вперёд — 1990, 1991, 1995, 2001. Отец писал о путешествиях в разные эпохи: в блокадный Ленинград, в целинные степи, в перестроечную Москву. Он описывал людей, которых встречал, — учёных, рабочих, поэтов, солдат. Каждая запись была пронизана болью и надеждой.

И наконец, последняя страница.

Она была вырвана из дневника? Нет, она была на месте, но текст на ней был написан другим почерком — более твёрдым, более уверенным. И дата стояла: 3 сентября 2039 года.

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холод. Он знал этот почерк. Это был почерк его отца, но взрослее, спокойнее, будто писал человек, который видел всё и ничего не боится.

«Андрей, если ты читаешь это, значит, я сделал всё правильно. Ты уже был в 1914-м и в 1968-м. Ты видел меня молодым и старым. Ты знаешь, что я не бросил тебя — я оставил тебе ключ. Но теперь ты должен понять главное: время не является линейным для тех, кто умеет по нему ходить. Для меня твоё детство, твоя юность, твоя зрелость — всё это происходит одновременно. Я вижу тебя и в колыбели, и на твоей свадьбе (да, она будет, хотя ты пока не знаешь), и в тот момент, когда ты читаешь эти строки.

Я ушёл не потому, что меня не было рядом. Я ушёл, чтобы быть рядом всегда. Звучит как парадокс? Так и есть. Время — это и есть парадокс.

Я знаю, что ты боишься ошибиться. Но помни: единственная ошибка, которую нельзя исправить, — это отказ от выбора. Ты должен выбрать. Каждый раз, когда ты берёшь в руки часы, ты выбираешь, каким будет твой мир.

Люблю тебя. Бесконечно. На все времена.

Твой отец.»

Андрей закрыл дневник и уставился в стену. Слёзы текли по лицу, но он не вытирал их. Он смотрел на старый буфет, на котором стояла чашка с остывшим чаем, и думал о том, что отец знал о его жизни больше, чем он сам.

— Ты видел мою свадьбу? — прошептал он. — А я даже не знаю, кто она.

Он засмеялся сквозь слёзы — нервно, истерично. Это было слишком. Слишком много правды за один день.

Но в дневнике была ещё одна вещь. Между последними страницами лежал конверт — жёлтый, с сургучной печатью. Андрей вскрыл его дрожащими пальцами.