Трехручный меч

Кабан несся, как транспортер. Я изготовился, окаменил мышцы. Кабан как-то странно подпрыгнул, избегая лезвия, передо мной мелькнуло белое тело. Я ощутил мощнейший удар, сильные руки схватили меня за горло.

Небо и земля поменялись местами. Я грохнулся так, что искры разлетелись, как при фейерверке. Надо мной обезумевшее от ярости белое человеческое лицо, сильные пальцы сжали мне горло. Я хрипел, мои руки попытались перехватить его кисти, оторвать, но враг оказался не слабее меня, к тому же сверху, а главное – умеет и любит драться, в то время как я только ношу красивые пляжные мышцы.

Я хрипел, мой язык вывалился, перед глазами потемнело. Потом пальцы разжались, человек захрипел тоже, изо рта хлынула кровь и плеснула мне в лицо. Я завопил, кое-как сбросил его с себя, откатился в сторону и сел, весь дрожа.

Из бока этого оборотня торчит рукоять моего кинжала. Как хорошо, что у моего организма нет двух «высших», как у меня, нет рефлексий, зато есть рефлексы: когда разум затуманился и утратил контроль, мое неинтеллигентное «я» сумело постоять за себя. А заодно и за меня.

Волк сидит, скотина, смотрит с интересом. Ворон качается на ветке, тоже недоволен, только-только сумел сесть поудобнее, как все кончилось. Конь щиплет молодые листья с кустов, даже не оглянется. Тоже, значит, уверен во мне, я ведь Герой, Спаситель, Освободитель, даже все с прописной.

Я кое-как поднялся, спина болит и не гнется, шарахнулся позвоночником. Да и в голове все еще затихающий звон и мелькающие огненные мухи.

– Привал, – велел я хриплым голосом. – Солнце уже вот-вот скроется.

Оборотень хрипел, кровь изо рта хлещет сильнее, чем из раны в левом боку. Глаза все еще горят неистовой злобой. Он даже сделал движение, как будто хотел подползти и снова вцепиться в горло, но только вздрогнул, вытянулся, дважды дернул ногой и затих.

Пошатываясь, я остановился над ним, в затруднении посмотрел на волка, на ворона, даже на коня.

– Трудный вопрос… как поступить?

Волк поинтересовался:

– А что не так?

– Можем ли мы его есть?.. Хоть он и кабан, но убили его в людской личине. А есть человека… гм…

– Не позволяют ритуалы? – догадался волк. – Меня всегда это забавляло. Бывало, перебьют на поле брани массу молодых и сильных, а затем… уходят! И ни одного не съедят. Ну, идиоты, думаю. И такое существо претендует править миром! Три ха-ха на такого царя природы без царя в голове.

Я с некоторым усилием перевернул сраженного на спину. Широк в плечах, молод, но, несмотря на молодость, на боках уже наросли широкие валики упитанной плоти, которые одни именуют французскими ручками, другие – карбонатами.

– Если бы он был худым и старым, – сказал я нерешительно, – я бы сказал, что раз этот кабан погиб в человеческом облике, то его надо считать человеком. Но так как он молод и очень сочен, то предлагаю рассмотреть вопрос непредвзято.

Я чувствовал, как в желудке беспокойно повернулась, чтобы удобнее слушать, одна из голодных кишок. Я сразу ощутил себя на знакомой родной почве русского интеллигента.

– Вопрос стоит поставить в философской плоскости, – сказало из меня. – Что делает человека человеком?.. Платон заявил, что человек – это двуногое существо без перьев. Диоген тут же принес ощипанного петуха: вот, мол, человек Платона! Тогда Платон поспешно добавил: «…и с плоскими ногтями». А кто-то, не помню, вообще договорился до мыслящего тростника!.. В то же время, с другой стороны, и некоторых людей называют свиньями. Так что грани между людьми и свиньями нет. Если исходить из этого бесспорного принципа…

Волк и ворон зачарованно переглянулись. Похоже, они никогда не слышали русскую интеллигенцию.

– Это кабан, – определил я. – Он вел себя как лесной кабан!

– Значит, едим, – сказал волк обрадованно. – Как жаль, что вам, мой лорд, нельзя.

Я удивился:

– Мне? Почему это?

– Но ведь вам нельзя есть не только человечину, но и свинину, – сказал волк с лицемерным сочувствием, а сам поближе придвинулся к оборотню. – Ведь заповедь гласит, что нельзя поедать части тела живущего… Хотя нет, мы ж пожарим… Но все равно свинину нельзя?

– Нельзя, нельзя, – подтвердил ворон и сел на тело оборотня. – Нельзя!

Я сказал раздраженно:

– В основе вашего «нельзя» лежат чисто экономические принципы! Надеетесь сами сожрать, морды. А наш Аллах сказал, что в пути или в чужих странах правоверный иудей может не соблюдать некоторые заповеди Мухаммада.

Волк сказал скептически:

– Да? А мне кажется, что в ваших возражениях, мой лорд, тоже лежат экономические, а вовсе не этические мотивы.

– Да-да, – сказал ворон, – да, ты прав, хоть и серый!.. Наш лорд готов предать свои этические императивы за чечевичную… ладно, за хорошо прожаренный кусок мяса.

Я сказал мрачно:

– Друзья познаются в еде. Вот вы и познались… Мне стыдно за вас!

Я быстро развел костер, с чувством собственного достоинства взял лук и ушел на охоту. Сейчас, когда наступает вечер, солнце уже опустилось за темный край, звери забиваются в норы, птицы прячутся в гнезда, а крупные звери укладываются спать под деревьями. Обязательно наступлю на какого-нибудь хряка, что выметнется с диким визгом прямо из-под ног…

Я вошел в лес, лук наготове, уши прислушиваются к любому шороху. Вскоре понял, что прислушиваюсь не потому, что стараюсь увидеть зверя раньше, чем он меня, а потому, что в этом лесу с толстыми деревьями, покрытыми слоем зеленого мха, с вылезающими из-под земли корнями, попросту страшновато, озлился на себя, тоже мне герой, пошел напрямик через кусты, ибо осторожность дает безопасность, это верно, но никогда не дает счастья. Или крайне редко.

Поляны встречаются часто, обычно на них ведьмины цветы, на одной даже выложены по ровному кругу камни. Глубоко процарапанные руны пророчествуют о наступлении плохих лет, когда Зло воцарится на земле, но придет герой и всех спасет. Я расправил плечи и выпятил грудь, всегда приятно, когда все пророчества говорят обо мне, и только обо мне. Как и вообще, когда на тебя надеются. Конечно, я не понимаю, что там нацарапано, как курица лапой, но понятно же, что там может быть, не дети, знаем, читали не раз, наизусть помним, эти руноцарапатели друг у друга дерут предсказания и пророчества, как, что и где случится.

Из-за деревьев донеслось протяжное пение. Люди в одеяниях до земли и в капюшонах, это обязательно, ходят по кругу вокруг черного камня. Не надо быть особым специалистом, чтобы понять: культ запрещенного и свергнутого бога все еще сохранил немногих поклонников. Или же бойкие ребята надеются, вовремя подсуетившись, стать первыми апостолами.

Я осторожно отступил, кто знает их обряды, обошел поляну стороной. Если встречу крестоносцев, обязательно и укажу дорогу, и скажу, что это сатанисты. Те ребята простые, неграмотные, правую руку от левой не отличают, для них все сатанисты, кто не принадлежит к реформаторской католической церкви протестантского крыла кальвинистского течения суннитского толка.

Свистнула стрела, через кусты проломился молодой олень и упал, прежде чем я успел поднять лук. Короткая стрела торчала из шеи. Вслед за оленем проломился массивный, поперек себя шире, рыжий лохматый гном с неухоженной бородой и взъерошенными волосами. Ростом мне до пояса, но в плечах, пожалуй, не уступит. А если и уступит, то ненамного.

Лицо его сразу налилось гневом, побагровело, в глазах засверкала ярость.

– Чего уставился на моего оленя? Это я убил!

– Вижу-вижу, – ответил я торопливо, гномы отличаются буйным нравом и раздражительным характером. – Прекрасный выстрел!

– Сам знаю, – отрубил гном. – Вали отсюда, это мой лес!

– Уходю-уходю, – ответил я еще торопливее. – Вовсе не собирался бить твоих оленей в твоем лесу. Я так…

– Что?

– Прохожу мимо.

– Вот и проходи!

Я попятился, хоть гном и мал ростом, но воины они бесстрашные, дерутся охотно, а я не вижу просто, из-за чего драться. Это гномам по фигу, могут подраться и просто так, а мне обязательно нужен повод, ну вот такой я интеллигент, даже эстет, мадам, народный интеллигент даже, что не только может понять тонкий намек, но и дать за него в глаз. Однако даже народный интеллигент не станет драться из-за какого-то оленя, это же презренные экономические мотивы, но вот если кто-то при мне назовет Сергея Адамыча, нашу совесть нации, колабом или продажной шкурой…

В сторонке слышался сухой треск, расщелкивание, будто медведь драл щепу. Я тихонько раздвинул ветки, выглянул, пригибаясь. С дерева с массивным, как у бабо… тьфу, баобаба, стволом до самой земли свешиваются ветви, листья хилые, зато стручки, похожие на гороховые, длинные, в человеческий рост. Одни еще зеленые, как у молодого горошка, другие посерели, подсохли, два вовсе раскрыты…

Я пошарил взглядом по земле, горошины должны быть с теннисные мячи, если не с волейбольные, трава слегка примята, но поляна пуста, только в двух местах землю вздыбили выпирающие корни.

Пока я осматривался, треск повторился. Один из сухих стручков дрогнул, между плотно сомкнутых половинок возникла крохотная щель. Треснуло еще громче, затрещало чаще, половинки стали раздвигаться, просунулась тонкая рука, размером с детскую, слепо пошарила по воздуху. Внутри стручка задвигалось, показалась голова, плечи. Затаив дыхание, я наблюдал, как человечек выползает, щель узка, застрял, упирается ручками с таким усилием, что я привстал, собираясь выйти и помочь, но я человек благоразумный, вспомнил про импринтинг, это же я буду первым, кто попадется ему на глаза, сочтет меня мамой и будет ходить следом, а на фиг оно мне надо? Многодетность присуща малообразованным народам, а русскому интеллигенту и одного ребенка много.

Человечек вывалился из стручка, створки так и остались полураскрытыми, хотя только что вроде бы удерживали в своем лоне. Возможно, это такой тест на выживание: у кого не хватает сил выбраться, пусть мрет, и без него земля заполнена хилыми да слабыми, пусть потомство дают герои… да-да, особенно те, у кого за плечами трехручный меч!

Полежав минуту, человечек набрался сил, тихонько пополз прочь с поляны, потом приподнялся на четвереньки и добрался до стены деревьев. Там встал на задние конечности, почти нормальный человек, только мелковат, но еще чуть подрастет, пропорции указывают на детскость, даже голова великовата, шагнул уже на двух, ручкой придерживается, чтобы не рухнуть, молодец, все схватывает, или генетическая программа предусмотрела и это, в следующее мгновение зеленые листья скрыли его от моих глаз.

Я вздохнул с облегчением, поднялся, разминая затекшую спину, шагнул на поляну с этим бабо… баобабом. Затрещали сразу два стручка, на одном появилась узкая полоска. А на другом половинки стали расходиться. Я поспешно отпрыгнул обратно, не хватало еще двух импринтированных, обошел странное дерево по широкой дуге.

Справа шуршит, чавкает, хлюпает, хрустит. Я отступил, чтобы, прячась за густыми кустами, не подобралось это шуршащее, и через минуту на поляну выскочил ящер ростом с меня, показавшийся мне металлическим. Во всяком случае, весь синий, кожа отливает металлом, спина вообще как будто шалашиком две танковые гусеницы, рога точно железные, прямо трехгранные штыки.

– Эй-эй, – сказал я предостерегающе, – ты ведь травоядный, раз у тебя рога!.. Иди себе, я твоих ящерок не трону.

Он глухо зарычал, узкие глаза начали наливаться кровью. В отличие от привычных динозавров передние лапы вовсе не лапки, как даже у тираннозавров, а могучие, мускулистые и весьма бойцовские руки. На пальцах желтоватые мозоли, словно тренируется в ударах кулаками по дереву.

Еще я заметил между пальцами тонкую перепонку, но это говорит только о том, что умеет драться и в воде. Даже под водой. Я же не очень-то умею драться и здесь, в лесу, я нормальный образованный человек с двумя «высшими» из эпохи консенсусов и гомосеков, то бишь компромиссов. И хотя уже помахал однажды в этих краях мечом, однако же привычка махать языком в поисках компромиссов и консенсусов все же сильнее.

– Ладно-ладно, – сказал я примирительно. – Я ухожу, это твой участок леса.

Он зарычал громче, танковые траки на спине вздыбились, потрясающее зрелище, мои колени стали ватными. Я попятился, стараясь не смотреть ему в глаза, кингконгов это, по словам зоопсихологов, весьма раздражает.

На следующей поляне меня прогнали какие-то лесные люди с лыковыми бородами и бледными, как деревья с содранной корой, лицами.

– Ладно-ладно, – повторил я поспешно. – Вижу, место занято. Ухожу-ухожу.

Только перешел чуть дальше, и там занято, на этот раз эльфы соревнуются в стрельбе из луков, свидетели их-де раздражают. Да что это я, мелькнуло в голове. Там волк и ворон жрут в три горла, у них нет никаких интеллигентских мерехлюндий насчет приоритета и суверенности. У кого меч длиннее, у того и суверенитет выше. Вот у США даже на арабском Востоке суверенитет появился и свои интересы откуда-то взялись, что в переводе на наш язык: буду охотиться, где захочу. А я сопли жую, опять меня обойдут… уже обошли.

Озлившись, я подвигал плечами, укладывая меч за спиной получше, чтобы рукоять на виду, пошел, громко топая и нарочито наступая на сучья. Деревья расступились, но не простор впереди. Вернее, простор, но совсем не тот, какой ожидал, а обширное и довольно противное болото. Конечно, с виду очень красивое: лилии, кувшинки, чистенькие такие лягушечки на толстых мясистых листьях, живописная коряга посреди болота – угрожающе вздыбленные к небу корни, блестящая слизь, однако же мне, похоже, придется идти через это болото, а я такой, что этой живописности предпочел бы заурядное и примелькавшееся до тошноты асфальтовое шоссе.

С первых же шагов к ногам присосались жадные и липкие, как сборщики налогов, пиявки. Я взвыл от омерзения, увидев их раздутые жирные тела. Одну попытался оторвать, она лопнула в моих пальцах, руку окрасило кровью по локоть. Меня едва не стошнило, к противоположному берегу несся, как бронетранспортер по мелководью.

Мелькнула мимо коряга, на нее взобралось нечто мокрое и блестящее, как тюлень, и провожало меня удивленными глазами, проскрежетало вслед что-то призывное. Наверное, у него период спаривания, но я не герой западного толка, что копулирует все, что двигается и что не двигается, я же разборчивый, мадам, я же эстет, мне надо обязательно тоже с высшим образованием, чтобы и на рояле, и на фортепиано, и вообще везде, где захочу, так что промчался до берега, выбрался из теплой жижи и почти сразу напоролся на оленей.

Прямо передо мной оказалась семья: папа-олень, мама-олениха и чудесный олененок, вылитый Бемби, хоть сейчас в мультик или на конфетную обертку. Я торопливо сорвал с плеча лук, пальцы дрожат, только бы успеть, наложил стрелу, а они все трое подняли головы и воззрились на меня в безмерном удивлении: чего это, мол, так торопился, запыхался?

Рывком оттянул тетиву, отпустил, с такого расстояния промахнуться трудно, стрела ударила олененка в левый бок. Он подпрыгнул на месте на всех четырех, стрела погрузилась по самое оперение, что значит хорошенькое дельце – молоденькое тельце. Взрослые олени еще мгновение смотрели дикими глазами, наконец сообразили, что они не в зоопарке, а я не зеленый, с сопением ломанулись через кусты, только затрещало по лесу.

Олененок упал на бок, большие коричневые глаза смотрят умоляюще: помоги, спаси, что-то мне делает больно.

– Потерпи, малыш, – сказал я ласково.

Вытащил нож, аккуратно перерезал горло, стараясь сделать это как можно быстрее и безболезненнее, мог бы, наверное, подрабатывать, поставляя кошерное мясо, кровь хлынула широкой струей. Олененок подергался и затих. Я вскинул нежное тельце на плечо, развернулся и пошел обратно.

На этот раз, когда хорошая добыча на плечах, даже болото не болото, а так, фигня какая-то.