- -
- 100%
- +
Алексей и Василий были в их числе. Хотя мысль быстрее добраться до района не оставляла Василия. Тем более что в селе росло число недовольных зверской расправой над братьями
Спириными. Женщины жалостливо отнеслись к родителям братьев, и кто как мог, выражал им свое сочувствие, разделяя их горе. Все 12 километров пути до райцентра расчистили за
неделю.
Глава 3. В каждой деревне свои порядки.
Андрей Иванович Корнев, богатый лесопромышленник, известен не только в селе, но и в области. Потомственный столбовой дворянин. А как же? Приезжают к нему с документами, на выделенный строевой лес, а где его рубить,
знает только он, Корнев. Поедет на делянку, укажет помощникам, где и сколько рубить, и довольный уезжает, знает, что машины с груженым лесом не пройдут мимо его дома, не отблагодарив его.
Следует отметить, что изобилие прекрасного строевого и другого леса, накладывало отпечаток на быт и внешний облик села, а изначальное умение жителей собственными руками делать все необходимое для жизни определяло род занятий земляков.
Так, что уже в середине ХУШ века у всех были не топящиеся по – чёрному избушки на курьих ножках, а настоящие деревянные дома.
Вот и знатный дом Андрея Ивановича Корнева, высокий сруб пятистенка из самых лучших, толстых, сухих бревен. Окошки украшены резными наличниками. Местный умелец, резчик по дереву, сделал красивую дубовую мебель в доме.
Было у него 2 сына и дочь, Егор, Федор и Марфа. Марфа была самой богатой невестой на селе и слыла красавицей. Дружила она с дочкой не менее зажиточного крестьянина Кузьмы Сормова —
Натальей, которая не уступала ни в чем Марфе, а где-то и превосходила ее. Наталья была девушкой достаточно образованной, что было редкостью для села.
Она дружила с Матушкой Игуменьей монастыря, образованной монахиней, получившей хорошее образование в Петербурге. Матушка давала ей книжки из своей библиотеки, а
при оказии привозила из города новые. Так что все парни на селе грезили об одной и другой, но понимали, не каждого примут в
зятья их отцы. А те прочили видеть сватов далеко не из села, а породниться со знатным родом из ближнего города. Только где же теперь эта знать?
Советская власть все поменяла, кому раньше был почет и уважение, с кем поздороваться за руку было за счастье, теперь боится и сам руку протянуть, того гляди отхватят вместе с рукой и упекут в тартары.
Дождавшись темноты, Семка пробрался в село. Выйдя из леса, пригнувшись и перебежав поле с озимыми, он решил сократить
путь и пробраться огородом Корневых к своему проулку, а там он и дома.
Забежав за угол конюшни, он вдруг услышал голоса.
Испугавшись, он притаился у стены. В это время пес громким лаем известил хозяина, что у него во дворе чужие. Семка замер от страха и вместо того, чтобы бежать, присел за кустом терновника. Корнев с керосиновой лампой вышел из сарая, за ним вышел Кузьма Сормов, который поспешил домой.
Корнев осмотревшись, хотел было уже уйти, но в это время Семка, как назло, то ли от страха, то ли от сырости, громко чихнул. Корнев в два прыжка очутился около Семки, схватил его за шиворот и стал трясти.
– Ты че тут делаешь, гаденыш, что слышал, говори, не то сейчас тут и порешу.
– Я ничего не слыхал, я домой иду, – еле выговаривал Семка.
Корнев продолжал его трясти и из-за ворота его старенького пиджачка выглянул уголок бархатного кисета, который тут же оказался в руках у Корнева.
– Не тронь, это мамке моей подарок, отдай, – бесновался Семка.
Корнев сжал Семку в охапку, вытащил брошь из кисета и с удивлением посмотрел на Семку.
– Где украл сукин сын? – потом как бы одумавшись, что украсть такое не у кого, более спокойно спросил,
– Где нашел? Укажешь, мамке твоей я лучше подарю. – Семка молчал.
– Где нашел, спрашиваю, паршивец, на озере? – Семка упорно молчал.
– Ну, вот что, ты подумай до завтра, посидишь тут пока в сарае, а я тоже подумаю, как с тобой быть или в тюрьму за кражу вместе с братками или они о тебе вообще не узнают.
С этими словами, он связал Семку, перетащил его в сарай, привязал к столбу стойла лошади и ушел в дом.
Придя домой, он стал разглядывать найденную Семкой брошь.
Очистив ее от грязи, он увидел, как засверкали алмазы и изумруды.
Он сразу понял, что эта безделушка стоит огромных денег.
Теперь ему надо было решить, что делать с Семкой. Он понимал, что Семка вряд ли покажет то место, где нашел эту штуку, и есть ли там что еще, да и как это сделать, чтобы никто об этом не узнал.
Еще он не хотел, чтобы об этой вещице узнали Семкины родственники, а значит, надо решить, как быть, придумать, и как можно быстрее, до утра. Несмотря на это, Андрей Иванович лег на кровать и моментально уснул.
Первый лучик солнца, проникший в щель конюшни, разбудил Семку от тяжелого сна. Первым делом, он попытался освободить руки. Веревка, которой они были связаны, так впивалась в кожу, что руки совсем онемели и даже опухли.
Кроме того, он был привязан к стойлу, так, что не имел возможности даже ползти. Лошадь, стоявшая в стойле,
наклонила голову к Семке и лизнула его, как будто, сказав, что не может ничем помочь. Семка от безысходности своего положения горько заплакал, решив вдруг, что он уже не увидит ни отца с матерью, ни братьев.
Накануне вечером Марфа, встретившись с Натальей, весь вечер обсуждали события, которые разом нагрянули на село. Они сокрушались об участи, постигшей братьев Спириных. Но потом молодость взяла свое.
Они стали рассказывать всякие истории, прочитанные в
книжках, и Марфа все подкалывали Наташу по поводу интереса подруги к Алексею Воронину. Сама она в тайне была влюблена в Алексея, но никогда, никому, даже Наталье не давала повода догадаться об этом. Ночами плакала и думала о своей непростой доле.
– Ташка, спрашивала она, – ты вот Лешку любишь, а может у него на фронте краля какая или медичка появилась?
– Марфуш, ты уж меня не позорь, мне он просто нравится, высокий, сажень в плечах, волосы русые, глаза голубые, ну как такой может не понравиться, а про настоящую любовь только в книжках пишут.
– Да и тятя меня за него не отдаст. Уж я то знаю. Поэтому скажу тебе по секрету, я договорилась с Матушкой Игуменьей, что поеду с ней в Москву к ее родственнице, а там я поступлю на женские курсы. Время сейчас другое, новое и я хочу по-новому жить.
– А как же отец то тебя отпустит?
– А я скажу, что поеду просто в гости, Москву посмотреть.
– Сейчас больно опасно по гостям то ездить, ты и впрямь задумала нехорошо. И что за курсы такие, на что они тее?
– Учиться хочу, хочу многое узнать, книжки умные читать, деток хочу учить, а замуж не хочу, все равно никого не полюблю.
– Да ну тея Таша, разве так можно? да и как там будет в городе-то, все чужие, страшно.
– Ой подруга, моя дорогая, что – то нас ждет впереди? а давай завтра пораньше в лесной скит к монашкам съездим, Тятя обещал лошадь запрячь, чтобы дров им малость отвезти.
– Хорошо, ты меня за околицей жди, я выйду рано, до того, как коров на выпас поведут, так чтобы никто не видел.
Так и договорились. Наутро Марфа тихонько оделась, взяла хлеба краюшку, пустую крынку, чтобы надоить в нее молока, и позавтракать с Наташей по дороге, и направилась к сараю, где стояла их корова Зорька.
Семка ни на что уже не рассчитывающий, тихо сидел и ждал своей участи, как вдруг услышал шаги. Он подумал, что идут за ним, как вдруг дверь открылась и на пороге показалась Марфа.
Семка вскрикнул, а Марфа от неожиданности так испугалась, что уронила крынку на землю.
– Ты что здесь делаешь? Кто это тебя запер?
Семка рассказал ей почти все, утаив лишь историю про кинжал и брошь.
Марфа знала лютый нрав отца, но знала и то, что отец
отходчив, а ее одну любит без памяти. Нередко она, пользуясь этим, пыталась защитить от его яростного, несправедливого
гнева мать и братьев. Она никогда не спорила с ним. Просто, когда он особенно расходился, она еще, будучи маленькой,
выходила и молча смотрела на него своими прекрасными карими глазами, которые он в эти минуты ненавидел. Но это как-то останавливало его и он дико орал:
– Уйди, не вводи во грех, Мать, уведи ее, не то обоих убью.
Мать судорожно хватала ее, пытаясь заслонить собой, но после этого, он как – то стихал, словно встречая какую-то преграду, останавливался, выпивал бутыль самогона и шел париться в баню.
Марфа быстро развязала Семку, не зная, что с ним делать дальше. Идти домой, опасаясь гнева отца, посчитали
неразумным, и она взяла его с собой, чтобы выждать время. Они подошли к Наталье, которая уже ждала за околицей, чтобы с ней решить, как дальше им быть.
Наталья, не менее Марфы, удивленная появлением Семена, обрадовалась ему. Он снова начал рассказывать, опуская
подробности, своей истории о том, что бежал на озеро, ночевал там и хотел вернуться домой, но его перехватил Андрей Иванович. Еще он хотел обязательно повидать братьев и чем скорее, тем лучше.
Марфа не понимала, чем же Семен так насолил ее отцу, что тот не унимался от желания его наказать. Тем более что больше половины односельчан не одобряли действия ее отца, и даже в случае его раскаяния никогда уже не простили бы его.
Напряженность между жителями села все больше накалялась, некоторые уже открыто высказывались о привлечении Корнева и его приближенных к ответственности и только и ждали случая это сделать.
Девушки посадили Семку на телегу, прикрыв от посторонних глаз и поехали в сторону лесного скита. Они решили на время отвезти его к монашкам и сторожу Никифору, а потом, если
необходимо, перевезти его в район, к двоюродной сестре
Спириных – Настасье, муж которой Михаил служил в это время в Волостном Совете и доводился ее братьям шурином. Они
надеялись, что те укроют Семку. Да и родителей надо предупредить, что Семка жив.
Монашки встретили подружек радостно. Они часто
привозили им муку, картошку и дрова для топки дома. Деревьев, годных на дрова, полно в лесу, но ни им, ни Никифору в силу
немощи и старого возраста, было не под силу напилить их. Поэтому для печи, они собирали хворост, гнилые палки, которые
дымили и не давали того жару, какой был необходим. Вот и привозили девушки им уже колотые сухие березовые дрова.
Они оставили у них Семку и отправились назад в село, ведь Марфе придется объясняться с отцом, если он вдруг узнает, что это она отпустила Семена. Наталья никак не могла увидеть Алексея, так как он вместе с другими уезжал ранним утром на дорожные работы.
Андрей Иванович тоже хотел увидеть Семку или его братьев, и хоть что – то узнать о нем. В тот день, рано утром, придя в
конюшню, он с удивлением обнаружил, что Семки там нет.
– Во змееныш! – думал он, как же он выскользнул.
Придя домой, он узнал, что Марфа уехала с Натальей в скит, сыновья ушли на работу в лес, а она, выгоняя корову на выпас, никого там не видела.
– Ты что отец? А какого лешего я там увижу, в нашем сарае- то? недоумевала она.
С вечера, он так разволновался, что долго ворочался и не спал и лишь под утро вздремнул, вот и встал позже всех. Ругая всех, и прежде всего себя, он было, побежал к дому Ворониных, узнать, не появился ли там Семка и что ему ждать от его братьев.
Он хотел припугнуть Ворониных, что эту брошь положено сдать государству, если не получится с ними договориться. Так, не придумав ничего хорошего, и не узнав ничего о Семке, он терялся в догадках и не знал как себя вести.
Воронины вели себя тихо, ничем себя не проявляли, будто
ничего не случилось, что еще больше настораживало Корнева. Он завернул кисет с брошью в старую ветошь и положил в тайник за иконы и стал выжидать, как все повернется, удивляясь, куда же подевался Семка.
Сормов Кузьма Иванович жил с женой и дочерью Натальей в небольшом, но крепком доме, построенным еще его отцом.
Жили дружно, родители его умерли один за другим, оставив крепкое хозяйство и брата, который женился на дочери священника из Нижнего Новгорода, дальнего родственника его отца.
Кроме Натальи, других детей в семье не было, о чем они очень тужили. Они нанимали работников, когда надо было помочь по хозяйству, относились к ним ровно, исправно им платили,
поэтому нужды в них никогда не испытывали.
Так и выросла Наталья, не зная брани и ссор, каких в доме никогда не случалось. Кузьма Иванович был мужиком основательным и, несмотря на тихий нрав, был себе на уме.
Случая упустить выгоду или пользу в любой сделке или работе себе не позволял. Так тихо и неприметно наживал свое добро. В селе все знали его, как мужика основательного и твердого, но крайне неуступчивого и иначе, как «темной лошадкой» не
называли.
Наталья укрепилась в своем желании уехать в Москву. Ей хотелось новой жизни, ей было тесно и душно в этом мирке, она как подросток, который вырос из старых платьев, хотела чего-то нового и интересного, и новое время, казалось ей, открывает
новые возможности в жизни женщины.
Получить профессию врача женщине в то время было крайне сложно. До революции учителями и врачами были исключительно мужчины, а женщины должны были сидеть дома и растить детей.
Лишь с 1911 года их стали допускать в университеты в качестве вольнослушательниц, а с началом Первой мировой войны им разрешили получать высшее медицинское образование, но и то отдельно от мужчин.
Однако после 1917 года, когда треть мужиков была на фронте, и в связи с Указами новой власти, уравнивающими положение женщины с мужчинами, стали создаваться новые
направления обучения, способствующие активному вовлечению их в жизнь.
Наталья всячески пыталась уговорить родителей отпустить ее в Москву с Матушкой Игуменьей, чтобы осмотреться там,
погостить и потом вернуться домой. О поступлении на Высшие медицинские курсы, куда она стремилась, не было и речи. Отец упорствовал и откладывал свое решение до осени. Наталья смирилась и согласилась отсрочить поездку до сенокоса.
Ей никак не удавалось встретить Алексея или Василия, чтобы рассказать им о Семке. Поэтому она в один из дней,
договорившись с Марфой, решила перевезти Семку в район. Забрав ранним утром Семку у монашек, накрыв его соломой, они поехали в Волостной центр.
Апрельское солнце ярко светило. Лес пробуждался от зимы.
Почки набухли на деревьях, готовые выпустить свои новые листья. Птицы весело чирикали на дороге, и волнующий
неповторимый запах весенней земли щекотал ноздри. Семка
немного успокоившись от всего пережитого, целиком
положившись на девушек, ехал по дороге к новой жизни.
Он еще не знал, что вернется в село лишь через 20 лет, на
похороны отца, а на пороге его встретит еще более суровый 1938 год.
Анастасия обрадовалась, увидев на пороге подружек. Она была всего на два года старше их, но все детство они провели вместе. Ходили в одну школу, купались летом в пруду, ходили в лес по ягоды, собирали грибы. Анастасия была хорошенькая,
полненькая, веселая хохотушка двадцати лет от роду. Всего год назад она вышла замуж за Михаила Царева, парня из соседней деревни и сейчас они ждали первенца.
Муж Анастасии, Михаил Царев на 5 лет старше ее, мастер на все руки, сейчас работал в Волостном Совете, и в это время
готовился к переводу в Губернскую Чрезвычайную Комиссию. Добрый и крепкий мужик, Михаил стал надежным мужем для Насти. Печальная весть о двоюродных братьях еще не дошла до их дома. Подруги обнялись, а потом начали рассказывать о
последних событиях в селе.
Марфа понимала, что ее отец был главным виновником
несчастья и ей было ужасно стыдно перед подругами. Но в селе нельзя ни от кого спрятаться, нельзя утаиться от чужих глаз, где все на виду и все друг друга знают. Так и Анастасия, зная безропотное положение женщины в семье, не стала винить ни Марфу, ни Наталью.
Они дружили с детства, секретничали, делились своими
тайнами, а воспитаны были по Закону Божьему, где сказано, что Дети не перечат родителям, так как это большой грех. Настя
приняла активное участие в жизни Семки. Она заявила, что Семен останется жить у них сколько надо, Михаил противиться не будет, и кусок хлеба для него найдут, «не объест он нас»
твердила она.
Подруги поплакали, обнялись и распрощались, оставив Семена в надежном месте.
Василий, наконец, вырвался к Михаилу Цареву. Они были
погодками, вместе ходили в школу, рыбачили, а потом ушли на фронт. Михаил раньше Василия вернулся домой с фронта из – за ранения и сразу же вступил в должность заведующего земляным отделом Волостного Совета, а в настоящее время ждал перевода в ЧК. Василий подробно рассказал Михаилу о происшествии в селе и просил его посодействовать к привлечению к ответственности
виновных в преступлении односельчан, особенно упирая на Корнева.
– Разберемся, накажем, дай срок только перейду в ЧК, не сомневайся, – твердил Михаил.
– Как заступлю в должность, и тебе место найдем, да и Алексею тоже, сейчас люди ой как нужны.
Поговорили о домашних и выяснилось, Василий не знает, что Семка находится у них, а не у тетки, куда его отправили.
Удивившись, он тотчас захотел увидеть его.
Застав Семку дома у Царевых, Василий сначала накинулся на него:
– Почему ты здесь? Как ты сюда попал?
Семка растерялся от посыпавшихся на него вопросов.
Пока Анастасия накрывала на стол, они вышли на улицу. Там, наедине, Семка рассказал подробную историю своего бегства и даже то, где успел закопать кинжал. От услышанного, у Василия перехватило дыхание.
Он сомневался, как поступить дальше, оставить Семку у
Михаила или взять с собой, чтобы отыскать кинжал. Не зная, как повернет дело Корнев, он посчитал, что пока Семке лучше
остаться здесь.
Переговорив с Михаилом, объяснив ему, что беспокоится о Семке в связи с его возвращением в село, он попросил Михаила оставить Семку на время у себя. Михаил не возражал, они распрощались, и Алексей поспешил домой.
Глава 4. Монастырский устав по-русски скроен.
А революционные события развивались в селе со
стремительной скоростью. С самого начала революции, религия была объявлена «опиумом для народа». Однако перед революцией 1917 года общее положение Русской Православной Церкви и многомиллионного крестьянства России было очень прочным.
Поэтому большевики вынуждены были бороться с ней поэтапно, стараясь постепенно вбивать кол раздора между церковью, верой в бога и народом.
Целых пять лет должно было пройти от внедрения этой идеологии до открытого присвоения новой властью веками
копившегося на средства верующих церковного имущества. Да и то это было сделано в обстановке страшного голода, вызванного гражданской войной и под завесой призывов необходимости помощи голодающим.
Вот так ни с того, ни с сего стал «осиным гнездом» Видовский женский монастырь. А пока монастырь жил своей жизнью.
Настоятельницей монастыря была Матушка Игуменья Иннокентия аж с 1879 года.
Дворянка по происхождению, она выросла в потомственной дворянской семье в Петербурге, обучалась в Смольном институте, знала четыре иностранных языка и многое другое, что положено знать в обществе. Сначала она преподавала в первоклассном
Нижегородском монастыре, воспитывая молодых послушниц.
Прекрасно зная оплоты православия, была очень набожна и самоотверженна. О том, какой монашество сложный и тяжелый труд, который не по силам каждому, можно судить по
ежедневному и нерушимому распорядку, установленному в монастыре.
«Каждый день, кроме воскресного начинается богослужение в половине шестого утра и заканчивается в девять. После него
послушание. В двенадцать – трапеза, затем снова – послушание до пяти вечера. С пяти до восьми, а то и девяти – вечернее
богослужение. По окончании – ужин и вечерняя молитва до десяти часов вечера. А в пять утра – снова подъем».
Монастырь никогда не спит. День и ночь, сменяя друг друга, читают сестры перед Неугасимой лампадой Неугасимую
псалтырь. А днем бьют земные поклоны, от которых спина болит так, будто в нее гвоздей понабивали. А кто их посчитает? А кто
измерит, сколько часов и минут во время молитв сестры стоят на ногах? Пища в монастыре в постные дни – винегрет, постные щи, каша, картофельное пюре, грибы, овощи. В праздник возможны рыбные щи, пирог с капустой, компот.
Мясо из меню исключено навсегда, так же, как и развлечения, даже в «гости» ходить друг к другу у сестер не принято. Форма одежды зимой и летом – черная, потому что белая – цвет смерти.
Так и Матушка Игуменья наравне со своими сестрами, исполняла монастырский Устав, каждый день, каждый час, переступая через усталость, раздражение, не гнушаясь никакой работы, а делая даже больше, вела хозяйство, учет, и исполняла много других обязанностей в силу своей грамотности и умения.
Она считала, что дела человека, посвятившего себя Богу – это и есть его жизнь по Заповедям Христа. Многие удивлялись:
«Откуда у нее берутся силы на все, когда она спит, когда отдыхает?»
Двенадцатый час ночи никогда не просыпала, сама вычитывала полуночницу и акафист Божьей Матери, а в четыре часа утра ходила звонить и первой являлась в храм. Сама читала, сама пела и образовывала хор. Неимущим помогала, если
невзначай кого словом обижала, потом плакала и просила
прощения». Бывало, снимала с себя одежду или обувь и отдавала неимущим, увидев их убогое положение.
Уже через десять лет, после закрытия Советской властью монастыря, в 68 лет, пойдет с сумой, почти раздетая, монашествовать. Дойдет до Москвы, где у родственницы ее арестуют, чтобы отправить в Сибирь.
Василий, взбудораженный рассказом Семки, всю дорогу до дома обдумывал план действий.
Встретив Алексея, он тут же рассказал ему обо всем. Договорившись, что с утра они пойдут на озеро искать спрятанный там кинжал, легли спать.
Еле дождавшись утра, почти бегом добрались до озера картина, которая предстала перед ними, оказалась
неутешительной.
Разрушения, которые принес ураган, здесь были такими же, как и везде. Высокий берег озера, представляющий раньше крутой склон, сейчас был похож на двугорбого верблюда.
Деревья целиком, вывернутые с корнем и их обломки валялись повсюду, засыпанные наполовину землей и просто сверху, через которые и перебраться сложно, не то, что раскопать что-то. Не было и дуба, на который ссылался Семка. Не нашли они и лодку, которую они оставляли для рыбалки, ее либо засыпало землей, либо вообще разнесло в щепки.
Огорчившись от увиденного, они вернулись домой. Осталось
только выведать любыми путями, куда Корнев спрятал брошь. Но как это сделать?
Наталья с нетерпением ждала лета, а там и сенокоса, после которого она уедет в Москву. Осенью она должна обязательно поступить на женские курсы.
Покос травы издавна воспринимался на Руси как общее дело. На покос выходили все – и женщины, и старики. К слову сказать, некоторые пожилые люди могли дать фору молодым парням.
Однако, основной ударной силой, конечно, являлись мужики, сильные и выносливые. Косить начинали по первой росе, которая увлажняла траву и облегчала ход косы. Определенное положение рук, взмах косы, ее направление – в этой работе много тонкостей.
От того, как уродилась трава, дождливое лето или нет,
зависело, какой продукт получат скотина в хлеву и человек на столе. Обычно во время кошения пели – дружно, весело, тем самым создавая нужный ритм работы. Сенокос прошел и деревне, выдавшись хорошей погодой и уродившейся сочной травой.
Наталья засобиралась в Москву. Марфа с одной стороны, была опечалена, что уедет ее подруга, с которой много лет они
делились самым сокровенным. С другой стороны, она все же
надеялась на перспективы, которые открывались у нее в
отношении Алексея. Она верила, что новое время и любовь отца дают ей надежду на благополучный брак с Алексеем. Она не
знала, что Алексей до смерти, влюбленный в Наталью, долго будет тешить себя надеждой жениться на ней.
Наталья, прощаясь с семьей Ворониных, получила их согласие на отъезд Семена в Москву, пообещав, что устроит там его в
школу.
Обнявшись с родителями, поплакав, собрав в узелок нехитрую одежду и еду на первое время, она села в монастырскую телегу, на которой приехала за ней Матушка Игуменья. Забрав у Царевых Семена, они сели в поезд и отправились в Москву,