Верность Отчизне. Ищущий боя
- -
- 100%
- +
– Видишь, сынок, и твоя помощь пригодилась. Людям в беде помогать надо.
С того дня я перестал бояться и пожара. Бывало, только услышу, что где-то загорелось, хватаю ведро и бегу на помощь.
Лет шести я стал бояться воды. Случилось это так. Как-то я решил, что стоит мне войти в воду, и я сразу поплыву. Другие ребята постарше плавают – дай, думаю, и я попробую. Вошел в деревенское Головачево озеро и, не успев шагу ступить, пошел ко дну. Тут подоспел соседский паренек и вытащил меня. За эту «удаль» отец меня выпорол. А выпоров, сказал:
– Не зная броду, не суйся в воду. И сначала плавать научись.
Слух о том, что я тонул, быстро разнесся по улице. Приятели собрались под окном, хохочут:
– Что, Лобан, поплавал?
Отец наказал, ребята смеются. Обидно до слез. Вдобавок мальчишки сразу заметили, что я стал бояться воды, дразнят меня:
– Ну как, поплаваем, Лобан?
Надоело мне это. И, пересилив страх, я научился плавать – наперегонки с приятелями плавал по озеру Вспольному, а став постарше – и по Десне. Завидев пароходик, взбивавший колесами белую пену, мы, мальчишки, кидались с берега и плыли за кормой наперерез волне. Пароходик предостерегающе свистел. Но это только подзадоривало нас, и мы лихо, саженками, плыли за ним. Страшновато и весело было осиливать упругие волны, качаться на них, нырять, показывая друг перед другом свою ловкость и отвагу.
Наша старая лошаденка Машка была с норовом. Я обхаживал ее со всех сторон, старался на нее взобраться. Но куда там! Она лягалась, храпела, и я отступал. Наконец добился своего: подманил Машку куском хлеба, вцепился ей в гриву, подтянулся, вскарабкался на шею. Она рванулась, и я чуть было не упал. Подбежал отец и снял меня.
Я ждал наказания. Но отец неожиданно добродушно сказал:
– Для первого раза хорошо. Научишься верхом ездить, в ночное буду отправлять. А то мне уж не под силу туда скакать. – И, усмехаясь, добавил: – Маленький ты у меня… Но ничего, научишься.
Он подвел лошадь к забору, подозвал меня:
– Влезай на забор, а оттуда на лошадь. Да поосторожней!
Живо делаю все, что велел отец. И вот я уже верхом на лошади еду по двору. Каждый день я стал объезжать лошадь. Она слушалась меня, и я был очень доволен.
Как-то вечером ребята повзрослее собрались в ночное. Они с гиканьем вскакивали на коней и мчались в луга. Я смотрел на них с завистью.
Подошел отец и сказал:
– Сегодня и ты поедешь в ночное. Сосед Яша Коваленко тебя дожидается – я с ним сговорился. Он постарше, стал опытным конюхом. В курене тебе испытание дадут, проверят, не трус ли ты. Как хочешь, а страх пересиливай, а то в курень не примут. Смотри, сынок, не осрамись!
Он вывел кобылу, помог мне на нее вскарабкаться. Подбежала мать, протянула мне холщовую сумочку с куском сала да ломтем хлеба и, тревожно поглядывая на меня, сказала: «Поешь там, сынок». И я поскакал в ночное вместе с соседским хлопцем Яшей.
Когда совсем стемнело, старший куреня послал меня к озеру Вспольному за водой да велел лошадей пересчитать. Много я страху натерпелся: каждый куст в темноте казался чудовищем. Добежал до озера, вспомнил о русалках. Вступил в воду, зажмурив глаза, зачерпнул полный котелок. Не помню, как выскочил, как лошадей пересчитал. Но котелок донес полный – сам уж не знаю, как удалось. Старший куреня меня похвалил. Но тут ко мне подбежали ребята, схватили, раскачали и бросили в копанку. В копанках – ямах, вырытых на болоте, – замачивали коноплю, говорили, что, если в реке коноплю мочить, рыба гибнет. Копанки глубоки и сами наполняются водой. Я и ахнуть не успел, как очутился в холодной воде. Если б я стал тонуть, ребята вытащили бы. Но я молча побарахтался, выбрался сам.
Так исстари в курене учили преодолевать страх.
Все испытания я прошел, и меня в курень приняли. Долго я сидел у костра – сушился, шкварил кусочки сала, нанизанные на щепку. А потом заснул. Разбудил меня Яша. Привести коней в село надо до зари: в поле выезжают затемно. Старший куреня торопит:
– В страду на час опоздаешь, годами не наверстаешь.
С тех пор после работы в поле, где я уже помогал отцу, каждый вечер приходилось ездить в ночное. И все бы ничего, если б не Машкин строптивый нрав. До ночного я кое-как доезжал, а вот домой ничем не мог Машку заманить.
Иногда все утро проловишь, до хрипоты накричишься:
– Маш, Маш, Маш!..
Всячески приходилось изворачиваться. На всякие ухищрения пускаться. Ходишь за ней, со слезами уговариваешь:
– Так ты же должна понять, что батька нас ждет. Ты что, или не напаслась за ночь?
Сам хлеб не ел, на него лошадь подманивал. А она ушами прядает, зло косит глазом, подойдет, ломоть схватит, повернется – и наутек. Да еще лягнуть или укусить норовит.
Надо было улучить минутку, смело броситься вперед и вцепиться ей в гриву.
– Тпру… Тпру, поймал!
Машка пускается вскачь. Волочусь за ней, крепко держусь за жесткую длинную гриву. И вдруг лошадь делается смирной – видно, самой надоедает. Останавливается. Тут я набрасываю уздечку, взбираюсь ей на спину. И Машка послушно поворачивает домой. Старшие ребята обычно неслись рысью да галопом, и я завидовал их удали, вспоминая лихих конников на военных маневрах. Но быстро пускать Машку боялся.
Как-то возвращаюсь из ночного, медленно еду по селу домой. Вдруг из подворотни выскочила собака и громко залаяла. Лошадь испугалась и понеслась во всю прыть. Я тоже испугался, вцепился в гриву, пытаюсь остановить Машку:
– Ты что, сбожеволила? Тпру… тпру!
Машка летела вихрем; сам не знаю, как я удержался. Остановилась у нашей хаты.
Оказалось, что мчаться галопом совсем не страшно. Спина у меня, правда, болела порядком, но уже несколько дней спустя я стал пускать лошадь галопом и мчался в курень наперегонки со старшими.
Наступила осень. Я ездил с отцом на уборку картошки, потом помогал ссыпать ее в погреб. В курене стало холодно. Сено давно уже было убрано в стога, уже нечего было опасаться, что лошади нашкодят. Мы отводили их в луга и возвращались домой – на ночь оставляли без присмотра.
Однажды поздним вечером я решил ехать в луга самой короткой дорогой – мимо кладбища. Галопом миновал его, оставил лошадь и решил возвратиться той же дорогой – напрямик. Иду быстро, чего-то побаиваюсь. Вдруг вижу – у куста огоньки засветились. Наверное, волк! Страх подстегивает, бегу, слышу, как сердце колотится. Поглядываю по сторонам. Смотрю, из темноты на меня надвигается высоченная фигура в белом и рукой машет. Мороз прошел по коже, волосы стали дыбом – даже картуз поднялся! Не помня себя свернул в поле. Несся по стерне босиком, не чувствуя, как ноги колет: пятками затылка доставал. А сам думал: не догоняет ли меня привидение? Сделал большой крюк и тут с опаской оглянулся. Тьфу ты, да это лошадь! Идет и хвостом машет. Наверное, хозяин поленился отогнать ее в луга, отвел за околицу, и она сама пошла на пастбище.
Я громко засмеялся над собой да заодно и над всеми бреднями и небылицами. Прав батька – сколько раз говорил: привидений не существует, бояться нечего.
ЗАКАЛКА
Мы, деревенские мальчишки, любили состязаться в силе, ловкости, смекалке. Простые игры сызмальства вырабатывали в нас ловкость, силу, выносливость, быстроту, воспитывали смелость, приучали к осмотрительности.
Летом мы состязались в быстроте, влезая по высокому каштану на колокольню, оттуда по ветхой шаткой лесенке карабкались на церковный купол. Победителем считался тот, кто первый поднимался на самый верх и первый спускался. Сверху перед нами открывались беспредельные дали. Бывало, поглядишь вокруг, и дух захватит – все бы смотрел на родимые края, да некогда: торопишься спуститься вниз.
Любили мы игру, в которую, вероятно, играли еще наши предки, – «свинопас». По кругу на лужайке вырывали ямки-«ярочки», а в середине «ярочку» побольше – «масло». Каждый охранял свою «ярочку».
«Свинопас» целился деревянным самодельным шаром из «масла» в «ярочку». Надо было отбить шар палкой, «ярочку» уберечь: чуть отбежишь – ее займет «свинопас». Тогда сам становишься «свинопасом».
Излюбленное место игр у ребят летом – озеро Вспольное: берег, заросший очеретом и сытняком, песчаные отмели.
Мы соревновались в заплыве: кто скорее доплывет до противоположного берега и обратно. Со дна били холодные ключи. Плывешь, а тебя обжигают ледяные струи, сводит руки. Пробуешь ногой дно, и кажется, что никогда не доберешься до берега, задохнешься. Подплываешь к песчаной отмели, путаешься в стеблях кувшинок, цепляешься за них. Чуть передохнешь – и обратно наперегонки.
Среди кустов у самой воды стоял шалаш: в нем все лето жил чудаковатый старик, наш сосед, искусный рыбак. Было у него множество рыболовных снастей и своя лодка. Из Шостки к нему часто приезжали рыболовы. Старик не позволял нам купаться поблизости, когда удил рыбу. Сердился, шугал нас: «Рыбу отпугиваете, пошли прочь!»
И мы убегали подальше от «дедова бережка» – так мы называли место, где стоял его шалаш. Зато дед сам звал нас, когда расставлял сети: «Эй, ребята, плескайтесь, плескайтесь у кустов, выгоняйте рыбу!» И мы диву давались, сколько рыбы он вытаскивал сетями.
Поодаль от «дедова бережка» мы играли в придуманную нами игру: кто дольше продержится под водой. Сидишь на дне, а ребята на берегу ведут счет. Зубы стиснешь, зажмуришься, в дно вцепишься, пока в висках не застучит. Вылезаешь, когда совсем уже невмоготу станет. А потом загораешь на горячем песке и лакомишься вкусными побегами сытняка.
Зимой с нетерпением, бывало, ждешь, когда окрепнет лед на озерах. Наконец слышишь, кто-то из приятелей кричит:
– Айда, ребята, карусель строить, на кригах кататься.
И мы гурьбой бежали к озеру. Там мы вырубали четырехугольную льдину – кригу, с силой ее толкали, кто-нибудь бросался на нее с разбегу и мчался по льду, пока не налетал на берег.
Но больше всего мы любили кататься на карусели. Строили мы ее так: забивали в лед посреди озера кол, на него насаживали колесо от телеги, а к колесу прикрепляли длинную жердь. К концу жерди привязывали санки. Ляжешь на них плашмя, а ребята крутят колесо. И вот несешься по кругу, только в ушах свистит. А не удержишься – катишься кубарем. А если салазки сорвутся, то тебя выбросит далеко на берег. Часто и взрослые собирались посмотреть на нашу карусель и даже помогали крутить колесо.
Игрушки мы делали сами. Мастерили ветрячки, прилаживали их к забору – любопытно было смотреть, как крутятся наши самоделки; пускали змеев – мать все журила меня за то, что много ниток извожу. С жаром спорили, чей улетит выше.
Сами делали и лыжи: разбирали старую бочку и из досок мастерили лыжины. Устраивали снежные горы и прыгали с них, словно с трамплина. Случалось, так врежешься в сугроб, что еле выберешься.
У некоторых ребят были настоящие коньки. Я с завистью смотрел, как быстро и ловко скользят приятели по льду. А другие лихо катались на неуклюжих самоделках. Я тоже смастерил себе коньки: деревянную колодку подбил проволокой и крепко привязал к ноге, обутой в лапоть. Встав на лед, другой ногой оттолкнулся и покатился по широкому замерзшему озеру. Правда, кататься можно было только на одной ноге, но я наловчился и летел стрелой на неуклюжей колодке. Скоро я научился поискусней мастерить «дротяные» коньки и даже другим ребятам делал – выменивал на карандаши и фантики. Одна была беда – очень быстро изнашивалась обувка, и, к большому моему огорчению, отец запретил мне кататься.
Спустя несколько лет я заработал себе на настоящие коньки-снегурочки и часто вспоминал лихое катание на колодке с проволокой.
В ШКОЛЕ
Однажды осенью 1927 года я стоял на улице и с завистью смотрел на соседских ребят – они спешили в школу. Мне взгрустнулось: так бы и побежал с ними, но ждать еще целый год. Мне только семь, принимали тогда в школу с восьми лет.
Из соседнего двора появился Василь – мой приятель. Он старше меня на два года и ходит уже во второй класс.
– Пойдем, Ваня, в школу. Я тебя запишу, – говорит он с важностью.
– В школу запишешь? – удивился я.
– Ну да, ведь ты уже читать и писать умеешь. А Нина Васильевна добрая, ребят любит. Она тебя в свою группу примет. Пошли!
И я побежал вслед за Василем, не задавая вопросов. Даже забыл у родителей позволения попросить. Бегу, а сам трушу – вдруг учительница откажет. У школы – обширного деревянного здания – останавливаюсь.
Над дверями картина величиной с человеческий рост. Ее написал маслом художник-самоучка Малышок. Сколько раз, проходя мимо, я останавливался, разглядывал ее. Вижу ее как сейчас: по волнам плывет раскрытая книга, на ней стоят рабочий и работница и в поднятых руках держат серп и молот. Впрочем, в ту минуту я не смотрел на картину. Я оробел и не мог тронуться с места.
Василь обернулся.
– Да ты не бойся. Не обидит тебя учительница. Примет.
Он взял меня за руку и повел в школу. В коридоре нас обступили ребята.
– Что, Василь, новичка привел?
– Привел. Смотри, Ваня, есть такие же маленькие, как ты. Пойдем.
Я робко заглянул в класс. Потом вошел. Как здесь просторно! Глаза разбежались: какие блестящие парты, а доска какая – вот бы на ней порисовать!
Вошла учительница. У нее молодое доброе лицо, гладко зачесанные волосы, между бровями чуть видна прямая морщинка.
Все поднялись, поздоровались с учительницей. Она, ласково улыбаясь, посмотрела на ребят, велела всем сесть. И вдруг спросила, глядя на меня:
– А что это за маленький хлопчик у нас появился?
Сердце у меня замерло: маленький – значит, не примет.
– Да, Нина Васильевна, это мой сосед, Ваня, – торопливо стал объяснять Василь. – Он читать умеет, вот я его и привел. Надо Ваню в школу записать.
Учительница тихонько засмеялась, внимательно и дружелюбно глядя на меня.
– Ну, подойди к доске. Напиши буквы, какие знаешь.
– Да я все знаю.
И, встав на цыпочки, я старательно начал выводить мелом на доске печатные буквы.
Учительница дала мне букварь. Сначала я запинался, а потом бойко прочел какой-то коротенький рассказ.
Нина Васильевна спросила, сколько мне лет и как моя фамилия.
– Садись-ка, Ваня, рядом с Ивасем. Я беру тебя в первую группу, хоть ты еще и мал.
Не помня себя от радости бежал я домой после уроков. Вот только что еще скажут родители!
Выслушав мой сбивчивый рассказ, отец согласился:
– Что ж, учись. А за своеволие наказать тебя следует.
Но вступилась мать:
– Ты же сам говорил – учиться ему надо!
От дома до школы было далеко, и я вскакивал спозаранку – все боялся опоздать. И почти всегда приходил первым. В классе сидел смирно, слушал внимательно, слова мимо ушей не пропускал: заметил, что так легче и быстрее домашнее задание сделаешь.
Учительница у нас была добрая, заботливая и очень взыскательная. Она требовала, чтобы наши тетради и книги всегда были в порядке, приучала к аккуратности, строго следила за тем, чтобы мы опрятно одевались, правильно сидели, были вежливы и прилежны.
Наступила зима, начались вьюги, улицы завалило снегом. Однажды утром я проснулся очень рано. В трубе завывал ветер, было совсем темно.
Мать уже встала и топила печь. Она не хотела пускать меня в школу: стоял сильный мороз. Но я со слезами упросил ее отпустить меня.
Бегу что есть силы по улице. От холода дух захватывает. Ребят нигде не видно. Прибегаю. На дорожке, запорошенной снегом, ни одного следа. В окнах темно, но из трубы вьется дымок. Поднялся на крыльцо – дверь заперта. Ну, думаю, опоздал! От досады заплакал.
И тут дверь отворилась и вышла Нина Васильевна. Одной рукой платок на голове придерживает, а другой обняла меня:
– Зачем ты в такой мороз пришел? Ведь мы сегодня не учимся.
А я всхлипываю и молчу. Учительница вытерла мне слезы и повела к себе. Сняла с меня куртку, шапку и вдруг испуганно воскликнула:
– Да у тебя ухо отморожено!
Она принесла снега в миске и начала осторожно растирать мне ухо, пока кожу не защипало и ухо не стало гореть. Потом усадила к столу и угостила горячим чаем и конфетами.
Я совсем успокоился: пью чай и вокруг поглядываю. В комнате у Нины Васильевны я впервые. «Как тут хорошо да светло!» – думаю я и с удивлением поглядываю на книжную полку – столько книг я никогда еще не видел.
После чая Нина Васильевна усадила меня поудобнее возле печки и дала большую книгу – сказки с картинками. Сейчас я уже не помню ни картинок, ни названия книги. Помню только, что мне было очень хорошо у нашей учительницы.
С того дня и началась моя дружба с Ниной Васильевной. Часто потом, уже учеником старших классов, я бывал у нее и, сидя здесь, у печки, прочел немало полезных и интересных книг.
ПЫТАЮСЬ ЗАРАБОТАТЬ
Все три мои брата еще мальчишками батрачили на богатеев и в нашем, и в соседних селах – виделись мы редко.
К зиме братья привозили домой заработанное: хлеб, овощи, немного денег. Это пополняло наши скудные запасы. В тяжелом, унизительном труде на кулаков провели они детство. Особенно трудно приходилось Грише – тихому, безответному: жестоко обращались с ним куркули, обманывали и обсчитывали.
Учились братья урывками. Очень тянулся к учению Сашко: он много читал, прилежно занимался, стараясь наверстать упущенное.
Братьев я очень любил. Несмотря на разницу в летах, у меня с ними было много общего. Я с нетерпением ждал их. Придут они, и сразу в хате становится шумно и тесно. Они рассказывают о своем нелегком житье в людях, о прижимистых и жадных куркулях. Мать, вздыхая, утирает глаза кончиком головного платка, отец насупится, а сестра Мотя отложит вышивание и, пригорюнившись, слушает братьев. А я думаю: «Нет, на куркуля батрачить ни за что не стану».
Учился я прилежно, с увлечением. Но неожиданно учение пришлось бросить – незадолго до летних каникул заболел отец. Как-то прихожу домой из школы, а он подзывает меня и, глядя в сторону, говорит:
– Придется тебе, сынок, уйти из школы. Я определил тебя подпаском к дяде. Пойдешь к нему завтра на заре.
Я взмолился:
– Дай, тату, школу кончить, а там куда хочешь пойду. Хоть до каникул подожди. Все лето проработаю.
И так и сяк пытался я уговорить отца, но он твердо стоял на своем:
– И не проси, Ваня. Дело решенное.
И на заре я отправился в соседнюю деревню к дяде-пастуху. Хлопот со стадом было много, и днем я отвлекался, а вечером не находил себе места: все думал о школе.
Первые дни дядя строго следил за мной, не отпускал ни на шаг. Но стадо было большое – одному пастуху трудно уследить за всеми коровами.
Недели через две дядя сказал:
– Ну, теперь, Ваня, ты присмотрелся, привык. Сегодня будешь у выгонов пасти. Смотри, чтобы домой ни одна корова не ушла. А я к посевам пойду.
За стадом слежу внимательно: привык сызмальства старательно выполнять порученную мне работу. Но дума у меня одна: неужели учение бросить придется? Как же быть? Убегу, будь что будет. А с коровами ничего не случится. Осмотрелся – дяди не видно. И, недолго думая, побежал домой.
Отец что-то мастерил во дворе. В руках у него была веревка.
Я бросился к нему:
– Что хочешь, тату, делай, но возьми меня домой. Учиться хочу.
Он молча схватил меня за руку. «Ну, – думаю, – батька мне сейчас всыплет». Так и случилось. Он крепко выпорол меня той самой веревкой, которую держал в руках. И все приговаривал: «Вот тебе за самоволье!» Я молчал, ни слезинки не пролил. Пришла мать и, сразу разгадав, что мне от отца досталось, с укором посмотрела на него, покачала головой:
– Да что ты робишь: ведь без тебя учительница была. Сказала, чтобы ты из пастухов взял его, в школу посылал.
Отец постоял, опустив голову, – неловко ему было. Вздохнув, сказал:
– С тобой, Ваня, видно, ничего не поделаешь, ты у меня упорливый. Учись.
Помолчав, добавил словно нехотя:
– Да только денег нет у меня на карандаши да краски. Сам заработай. Вот куркуль с нашей улицы созывает малых ребят на очистку скотного двора. Может, что и даст.
Сашко иногда батрачил на этого куркуля, говорил, что он очень богат и, как все толстосумы, жаден и прижимист.
С утра до темноты мы, малые ребята, убирали скотный двор. Таскали навоз, мели, скребли. Устали, проголодались – за целый день нам не дали ни кусочка перекусить. И уплатил нам кулак за всю работу… по одной копейке. Недаром гласит старинная поговорка: «Кто богат, тот жаден».
Обидно было до слез, зло разбирало. Я все твердил про себя: «Ни за что больше не буду батрачить на проклятого куркуля». Но пришла осень, заболел отец. Очень нужны были деньги. И снова пришлось наняться к кулаку. Целый день гонял на молотилке лошадей по кругу. К вечеру устал, проголодался, но был доволен: на конях накатался вволю и денег, верно, заработал – уж на этот раз, думаю, сквалыга-богатей заплатит получше.
Но получил я кусок хлеба с тухлыми шкварками. Я швырнул подачку и, зло посмотрев в лицо мироеду, повернулся и ушел.
По дороге мне встретился дядя Сергей. Он остановил меня, спросил, как дела. Я рассказал ему обо всем. Дядя Сергей положил мне руку на плечо:
– Запомни это, Ваня. И знай – недолго богатеям над бедняками измываться. Скоро мы навсегда избавимся от кулацкой кабалы.
ВАЖНЫЕ НОВОСТИ
В конце двадцатых годов новые понятия, новые слова входили в нашу жизнь. О социалистическом переустройстве деревни, коллективном хозяйстве, МТС, о всем том новом, что происходило во всей стране и в нашей деревне, нам, ребятам, рассказывала учительница. И мы начинали понимать, что коллектив – это великая сила, что вместе сделаешь гораздо больше, чем в одиночку, и теперь, объединившись, люди будут строить новую жизнь на селе.
Близок, понятен был нам смысл ленинских слов о том, что большевики отвоевали Россию у богатых для бедных. Эти слова люди часто повторяли на сходках и митингах, где звучали горячие речи сельских активистов, призывы к борьбе с кулаками, захватившими хлеб в свои руки, к борьбе за колхозное движение. После митингов разговоры на улицах не умолкали до темноты.
У нас, как и повсюду, коммунистам помогали комсомольцы. Среди них был и мой брат Сашко: бывший батрак стал активным борцом за коллективизацию, вместе с другими комсомольцами горячо выступал на собраниях.
Особенно памятно мне многолюдное собрание, на котором было постановлено организовать колхоз и назвать его «Червоный партизан». Много людей выступало на этом собрании: и работники, приехавшие из райцентра, и наши односельчане, и среди них инвалид войны, наш сосед Кирилл Степанищенко – он один из первых записался в колхоз.
В тот день люди, оживленные, радостные, долго не расходились по домам. А отец, вернувшийся вечером из Шостки, где работал на заводе, все повторял:
– Да, открылись у народа глаза, поняли люди, что кулак на батрацком труде наживается.
Народ шел в колхоз дружно, среди первых записался и мой брат Сашко. Его посылали на курсы подготовки колхозных кадров, и он стал работать счетоводом. Он был очень занят, с рассветом уже на ногах. По дороге в правление колхоза он часто заходил посоветоваться о делах к коммунисту Максимцу, жившему неподалеку от нас. Домой брат приходил поздно и еще долго работал. Сквозь сон я слышал, как он щелкает на счетах и рассказывает отцу о новостях.
А новостей было много. Были и тревожные. Нашлись у нас негодяи, подкупленные кулаками. Бандиты ночью поджигали дома сельских активистов, покушались на их жизнь. Было известно, что у врага есть оружие – обрезы.
У нас, ребятишек, настроение в ту пору было воинственное. Мы играли в облаву, мечтали поймать настоящего бандита. Особенно после писем от моего старшего брата Якова. Он служил тогда в пограничных войсках в Кушке – самой южной точке нашей родины – и писал о борьбе с нарушителями границы. Отец по многу раз читал его письма родственникам и соседям.
Настоящий праздник был дома, когда брат прислал свою фотографию: он очень возмужал, на нем красноармейская шинель как литая, в руках – сабля. Я не мог глаз отвести от этой сабли. А когда на побывку приехал наш сосед – молодой командир, недавно закончивший ученье, – мы, ребята, глядели на него в почтительном молчании. Его молодцеватая осанка и до блеска начищенные сапоги произвели на нас большое впечатление, и всем ребятам захотелось стать военными.
В те тревожные дни мать беспокоилась за Сашко, а меня боялась далеко отпускать. Все село поднялось на борьбу с бандитами. Устроили облаву.
Я стоял с мальчишками у околицы. Вижу – в погоню за бандитами бежит Максимец с ружьем. Сразу вспомнились рассказы дяди Сергея о партизанах. И я, забыв, что нам в те дни запретили выходить за околицу, бросился за Максимцем. Подбежал к роще. Там собрались комсомольцы. Один из них взобрался на дерево – для разведки. Не успел кто-то крикнуть мне: «Куда ты, хлопец! Отправляйся обратно!» – как раздалась стрельба. Мимо парубка, взобравшегося на дерево, просвистела пуля – отстреливался бандит. Потом все стихло. И я увидел Максимца и еще двух сельчан: они вели незнакомого человека. Он озирался, поводя злыми, вороватыми глазами. Я побежал домой – скорее успокоить мать.