Скорость тишины. Гонка с собой

Глава 5. Другой континент (Регина).

Дэн позвонил ровно в девять — как по расписанию, как будильник. Я уже не спала. Я вообще почти не спала эту ночь — ворочалась с боку на бок, сбивала одеяло, смотрела в белый потолок и прокручивала в голове его слова: «Я знаю, как работает страх», «Я предлагаю тебе довериться мне», «Завтра в десять утра будь готова».

— Слушай меня внимательно, — сказал он сухо, без предисловий, без «доброе утро», без «как спалось». Голос был ровный, как в те времена, когда он читал мне программу тренировок. — Ты сейчас собираешь вещи. Только самое необходимое на две недели. Легкую одежду — хлопок, лен, ничего синтетического. Обязательно длинные кофты и брюки. Головной убор — панаму или кепку. Крем от загара с максимальным фактором. Обувь закрытую, чтобы песок не набивался. И не забудь паспорт: мы улетаем.

Я села на кровати, пытаясь осознать услышанное. Улетаем? Куда? На две недели? Я думала, мы поедем на какой-нибудь пустырь за городом. Посидим в машине час-другой, я поплачу, он скажет «еще пять вдохов», и мы вернемся. Я не готова была к «улетаем на две недели».

— Дэн, я не… Я не могу просто взять и улететь. У меня обязательства. Команда, спонсоры и отец звонит каждый день. Я должна быть на связи, должна…

— Никому ты ничего не должна, — перебил он спокойно, но твердо. — Особенно сейчас. Ты должна только себе. И ты сама вчера сказала, что не знаешь, кто ты без гонок. Я предлагаю тебе это выяснить. Там, где никто не будет ждать от тебя побед, рекордов и «прежней Регины». Там, где вообще никого не будет. Только ты, я и пустыня.

Пустыня… Слово упало в трубку и зависло в утренней тишине моей спальни. Пустыня. Песок, жара и бескрайнее пространство, где не спрятаться от себя. Я закрыла глаза и попыталась представить. Не получилось — мой мозг, привыкший к трассам, поворотам и телеметрии, не знал, как выглядит пустыня.

— Алжир, — сказал Дэн, будто отвечая на мой невысказанный вопрос. — Мы летим в Алжир, если тебе очень интересно. Там есть места, где никто не найдет. Где ты сможешь бояться в полную силу, не оглядываясь на чужие взгляды. Где твой страх будет только твоим… И моим, если ты позволишь. Я уже взял билеты. Вылет сегодня вечером. Регина, я знаю, это звучит безумно, но другого плана у меня нет. А у тебя?

Я молчала. Смотрела на белый потолок без трещин и молчала. У меня не было плана. У меня была паника, бессонница, ПТСР и полное непонимание, как жить дальше. И был человек, который предлагал мне не лечение, а побег. Не терапию, а путешествие. Не кушетку психолога, а пустыню.

— Во сколько вылет? — спросила я хрипло.

— В 19:40. Я заеду за тобой в три. У тебя есть время собраться и… придумать легенду для отца. Скажи, что едешь на ретрит по йоге или в оздоровительный центр. Что угодно, только не правду: правду они не поймут.

Он отключился, не дав мне возможности возразить. И правильно сделал. Если бы он дал мне время на раздумья, если бы я начала смотреть карты, отзывы, прогноз погоды, если бы мой мозг получил хоть малейшую зацепку для анализа и сомнений — я бы просто не вышла из дома. Забилась бы в угол кровати, накрылась пледом с головой и сделала вид, что меня нет. Что я не слышала звонка и не давала согласия на это безумие.

Еще минут десять я сидела на кровати, глядя в стену. Потом встала, достала из шкафа спортивную сумку, с которой когда-то ездила на гонки, и начала собираться. Легкие льняные рубашки, которые я не носила сто лет. Шорты. Панама, купленная когда-то для средиземноморского отпуска, который так и не случился. Крем от загара. Паспорт. Я действовала на автомате, запрещая себе думать. Потому что если я начну думать — я не выйду из квартиры.

Я надела старые джинсы — те, в которых когда-то возилась в гараже отца, перебирая карбюратор старой Renault, чтобы понимать строение. Легкая кофта с длинными рукавами. Кеды, которые помнили еще те времена, когда я могла позволить себе гулять по городу инкогнито — без пресс-атташе и риска быть узнанной на каждом углу.

Отец позвонил, когда я уже сидела у двери с сумкой в руке. Я посмотрела на экран телефона, на фамилию «Кейган», набрала в грудь побольше воздуха и ответила.

— Пап, привет. Слушай, я уезжаю. На две недели. Ретрит: йога, медитации и детокс. Мне нужно… перезагрузиться. Я буду без связи. Не волнуйся.

В трубке повисла пауза. Я слышала, как он затягивается сигаретой. Выдох.

— Йога? — переспросил он с таким скепсисом, что я чуть не рассмеялась. — Ты и йога?

— Пап, ну а что мне еще делать? Я не могу сесть в машину, ты же знаешь. Дай мне две недели. Просто две недели тишины.

Он помолчал еще. Я слышала, как в его гараже работает подъемник — знакомый, родной звук, от которого защемило сердце.

— Ладно, — сказал он наконец. — Езжай… Только возвращайся. Слышишь? Возвращайся.

— Вернусь, — пообещала я и повесила трубку, не дав себе времени на слезы.

В зеркало на себя не смотрела. Знала, что увижу. Бледное, заострившееся лицо с темными кругами под глазами. Бессонная ночь дала о себе знать: я перебирала в голове его слова, его предложение, его «я знаю, как можно обмануть страх». Прокручивала наш разговор снова и снова, как заевшую пленку, пытаясь найти подвох, скрытый смысл, причину не верить.

И где-то глубоко внутри, под слоями страха и недоверия, теплилась мысль: «А вдруг? Вдруг у него получится? Вдруг у меня получится?».

В аэропорту Женевы я чувствовала себя беглянкой. Шла за Дэном, стараясь не отставать, пряча лицо за солнцезащитными очками и капюшоном кофты. Не то чтобы меня кто-то искал — кому я теперь нужна, списанная гонщица без команды? — но привычка прятаться от чужих глаз въелась в подкорку за время гонок и реабилитации. Он шагал широко, уверенно, с рюкзаком на плечах и потертым тканевым чехлом для ноутбука под мышкой. Как человек, который точно знает, куда и зачем летит.

Я же не знала ничего…

— Дэн! — догнала я его у стойки регистрации, тяжело дыша от быстрой ходьбы. Три месяца назад я бы не догнала вообще — просто рухнула бы где-нибудь на полпути. А сейчас догнала: уже победа. — Вот объясни мне, что мы забыли в Алжире? Там же ничего нет! Пустыня, пески и жара под тридцать градусов, и то — зимой. Я читала, там нет нормальных дорог — только направления. Дэн, это звучит как название фильма ужасов! «Направления смерти» или «Поворот не туда»…

Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах что-то новое. Не врачебную собранность, к которой привыкла за месяцы в центре. Не спокойную уверенность физиотерапевта, который точно знает, сколько повторений нужно сделать и когда добавить нагрузку. Азарт. Тихий, спрятанный глубоко, но самый настоящий азарт. Тот самый, с которым он, наверное, когда-то — в другой жизни, до краха карьеры — смотрел на телеметрию машин перед гонкой. Тот самый, который я думала, он похоронил вместе со своим прошлым.

В груди что-то екнуло. Я слишком хорошо знала этот блеск в глазах. Сама когда-то смотрела так на стартовую решетку.

— Именно поэтому мы туда и летим, — ответил он. — Потому что там нет твоих триггеров. Ни одного. Вообще.

Он начал загибать пальцы — методично, как перечислял упражнения в центре, когда расписывал мне программу на день:

— Там нет автодромов — ни одного на тысячу километров вокруг. Я сам проверял. Там нет асфальта в твоем понимании — только песок, камни и спрессованная глина. Там нет боксов, механиков и секундомеров. Там нет рева гоночных моторов — только ветер. Там нет запаха жженой резины и высокооктанового топлива — только сухой воздух пустыни и пыль. Там нет команды, отца, спонсоров и журналистов. Нет тех, кто ждет, что ты станешь прежней.

Он замолчал, давая мне переварить. Я смотрела на его пальцы — три загнутых, четыре, пять. Вся моя жизнь, все мои страхи, все, от чего я бежала последние месяцы, уместилось в пять пунктов на его ладони.

— Там есть только ты, я и пара старых внедорожников, которые даже отдаленно не напоминают гоночный болид. Они пахнут соляркой, а не бензином. Они рычат, как тракторы, а не как звери. И они не для гонок. Они для жизни. Чтобы добраться от точки А до точки Б по песку. Мы будем учиться заново не скорости, Регина. Мы будем учиться самому простому — просто находиться в машине и не бояться.

Я смотрела на него и молчала. Потому что впервые за долгое время кто-то не пытался меня «починить» так, как было удобно всем остальным. Врачи предлагали симуляторы — стерильные, безопасные, с минимальными нагрузками, «чтобы привыкать постепенно, под контролем». Отец предлагал пустой автодром рано утром — «тихо, никого нет, асфальт ровный, как стол». Спонсоры — бывшие, разумеется, — просто исчезли, как только поняли, что от меня больше не пахнет деньгами и победами.

А Дэн придумал третье решение. Не возвращаться туда, где все напоминает об аварии. Не пытаться воссоздать те же условия и «преодолеть страх в лоб». Просто уехать туда, где у моего страха нет ни одной зацепки. Где все — другое, чужое и незнакомое. Где мой мозг, мой травмированный, предательский мозг, не сможет связать эту реальность с той, прошлой. Просто потому что связи просто не будет.

Ни одной. Вообще…

— Ты сумасшедший, — сказала я тихо.

— Знаю, — он улыбнулся краешком губ. — Поэтому у нас и получится. Потому что ты такая же.

Самолет компании Air Algérie вылетел из Женевы ровно по расписанию. Я смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу Альпы — заснеженные пики, уходящие в облака, — и пыталась осознать, что вообще происходит. Еще вчера я сидела дома, собирала осколки разбитого стакана и думала, что моя жизнь кончена. А сегодня лечу в Алжир с человеком, которого знаю полтора года, но который, кажется, понимает меня лучше, чем кто-либо за всю мою жизнь.

Мы сидели в бизнес-классе. Я не спрашивала, откуда у него деньги на бизнес-класс. Он — физиотерапевт в реабилитационном центре, пусть и хороший, пусть и востребованный, но зарплата у таких специалистов вряд ли подразумевает спонтанных перелетов в Алжир в бизнес-классе. Да и аренда внедорожника в пустыне — это не прокат велосипедов в парке. Я помнила расценки на технику по ралли-рейдам, которые когда-то видела у спонсоров: даже старенький подготовленный Hyundai стоит серьезных денег за день. А он говорил о внедорожнике и о каком-то лагере.

Мысль об этом царапала меня изнутри, не давала покоя. Дэн никогда не говорил о деньгах. Никогда не жаловался, не упоминал, дорого ему что-то или дешево. Но я слишком хорошо знала цену вещам. Я сама платила за свою карьеру — потом, кровью и деньгами. Я знала, сколько стоит час на симуляторе, сколько стоит аренда трека, сколько берут механики за настройку машины. И я примерно представляла, сколько может стоить экспедиция в Алжир с машинами и снаряжением.

Я повернулась к Дэну. Он смотрел в иллюминатор — Альпы давно сменились морем, а потом и североафриканским побережьем, — и о чем-то думал. Его профиль был спокойным, сосредоточенным, как всегда. Легкая небритость на скулах, которую он, кажется, отпустил специально для этой поездки — в центре он всегда был чисто выбрит. Тонкие пальцы левой руки лежали на подлокотнике, большой палец едва заметно постукивал по пластику в каком-то своем ритме. Привычка. У меня тоже есть такие — незаметные для других, но въевшиеся в подкорку.

— Дэн, — позвала я.

— Мм? — он не повернул головы, продолжая смотреть в иллюминатор.

— Я хотела спросить… Сколько ты потратил на это все?

Он медленно повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то — не раздражение, не удивление. Скорее, легкая досада, как у человека, которого застали за чем-то, что он не планировал обсуждать.

— Это единственное, что тебя беспокоит?

— Нет, — я покачала головой. — Но все же…

Он вздохнул, откинулся в кресле и сцепил руки на животе. Этот жест я знала: он так делал, когда пациент задавал вопрос, на который у него не было заготовленного ответа.

— Ну вот тогда и не думай.

— Дэн.

— Регина.

Мы смотрели друг на друга — два упрямца, которые привыкли стоять на своем. Я не собиралась сдаваться. Он, судя по всему, тоже.

— Это не твоя забота, — сказал он наконец. — Твоя забота — восстановиться. Все остальное — моя часть работы.

— Моя часть работы? — я повысила бровь. — Я думала, твоя работа закончилась в день моей выписки. Ты больше не мой физиотерапевт, Спирс. У тебя нет передо мной обязательств. Никаких. Ты не должен тратить на меня свои деньги.

Он помолчал, глядя куда-то поверх моей головы. Потом сказал — тихо, медленно, будто взвешивая каждое слово:

— Помнишь, ты спросила меня в палате, сколько твоя команда заплатила за клинику? Сказала, что я со своей зарплатой буду копить до пенсии, чтобы позволить себе месяц в такой.

Я помнила. Конечно, помнила. Я тогда была в ярости, в боли, в отчаянии — и вылила все это на него, на первого встречного, который посмел войти без стука. Мне до сих пор было стыдно за тот разговор.

— Ну и?

— Я не коплю на клинику, Регина. Мне она не нужна. А деньги… — он сделал паузу, подбирая слова, — деньги — это просто ресурс. Как бензин, вода или время. Ты тратишь их на то, что считаешь важным. Я считаю важным вернуть тебя за руль. Это не благотворительность, если ты вдруг подумала: это инвестиция.

— Инвестиция? — я недоверчиво хмыкнула. — Во что? В списанную гонщицу с паническими атаками?

— В человека, который вновь станет чемпионкой, — сказал он ровно, без всякого пафоса, будто констатировал погоду за окном. — И когда ты выиграешь свой первый Гран-при после возвращения, ты вернешь мне все до сантима. Я не тороплюсь. Проценты набегают, кстати.

Я закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло. Он сказал «когда», не «если». Он всегда говорит «когда». С первого дня, с первой минуты в моей палате. Не «если ты встанешь», а «когда ты встанешь». Не «если ты пойдешь», а «когда ты пойдешь». Не «если вернешься за руль», а «когда выиграешь Гран-при». Как будто альтернативы просто не существует.

— Ты не ответил на вопрос, — напомнила я. — Сколько?

Он вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. Я знала этот вздох — так вздыхал мой гоночный инженер, когда я в двадцатый раз спрашивала, почему мы не можем добавить еще пять лошадиных сил в мотор.

— Билеты — туда и обратно, бизнес-класс, потому что в экономе ты бы психанула от тесноты и шума, — начал он перечислять, загибая пальцы точь-в-точь как у стойки регистрации. — Примерно три с половиной тысячи франков за обоих. Аренда подготовленного внедорожника с усиленной подвеской, дополнительными баками и навигацией, — на две недели, с полным техобслуживанием и страховкой: около четырех тысяч. Снаряжение для лагеря — палатки, спальники, газовые горелки, запас воды и еды на все время: еще около тысячи. И плюс непредвиденные расходы — топливо, разрешения на въезд в национальные парки, взятки местным чиновникам… Если потребуются.

Он замолчал и посмотрел на меня.

— В сумме — около десяти тысяч франков. Плюс-минус. Это чуть меньше трети моих сбережений, если тебя это так волнует.

Я открыла рот, чтобы сказать, что это безумие, что он не должен, что я не могу принять такую жертву от практически постороннего человека, но он поднял руку, останавливая меня.

— Прежде чем ты начнешь спорить и предлагать вернуть деньги прямо сейчас, подумай вот о чем, — сказал он. — Когда я в детстве влетел в стену на автодроме в Лугано и врачи сказали, что с моим коленом я могу забыть о профессиональном спорте, рядом со мной не было никого, кто сказал бы: «Мы найдем другой путь». Мой тренер исчез. Отец сказал: «Ну что ж, займешься чем-нибудь нормальным». Я прошел через все это один, от начала до конца. И я пообещал себе, что если когда-нибудь увижу такого же разбитого гонщика, как я, — я не дам ему пройти через это в одиночку.

Он повернулся ко мне всем корпусом, и я вдруг поняла, что никогда не видела его таким. Не спокойным, не собранным, не ироничным. Открытым. Уязвимым. Настоящим.

— Ты — это я в десять лет, Регина. Только у тебя еще есть шанс. У меня его уже не было, а у тебя есть. И я не позволю тебе его упустить. Не из-за денег, страха или того, что кто-то вовремя не подставил плечо.

Я молчала. В горле стоял комок размером с теннисный мяч. Я — Регина Кейган, которая никогда не плачет на людях, которая орет, хамит и посылает, но не показывает слабость, — сидела и не могла выдавить из себя ни слова. Потому что за всю мою жизнь, за все мои победы и поражения, за все контракты и спонсорские соглашения, никто и никогда не говорил мне ничего подобного. Никто не ставил мое возвращение выше собственных сбережений. Никто не видел во мне себя самого — разбитого, но не сломленного.

— Дэн… — начала я, и голос предательски дрогнул.

— Не надо, — он поднял ладонь. — Никаких «спасибо» и «я твоя должница». Просто сделай свою работу: вернись за руль и пройди свой первый поворот на пределе. Это все, что мне нужно. Это и будет твоя благодарность.

Я закрыла рот и посмотрела в иллюминатор. Под крылом самолета проплывали бесконечные пески Сахары — золотистые, рыжие, охряные, с редкими прожилками пересохших русел рек. Где-то там, внизу, нас ждала пустыня, два старых внедорожника и новая попытка собрать себя заново.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.