Дверь в Зазеркалье. Книга 1

2. Икона

В дошкольном возрасте дети боятся одиночества и склонны к фантазированию

Мне неполные пять лет. Я один в новом доме, который построил для нас мой дед. На окнах ещё нет занавесок, а из мебели только стол на кухне и три стула, сработанные всё теми же негнущимися от мозолей дедовыми руками. Через девственно чистые стёкла двойных оконных рам виден заснеженный двор на фоне местами дымящегося геометрически правильного конуса террикона. В доме тихо, пахнет свежей краской, деревом и ещё чем-то приятным, не поддающемся определению. Мне немного страшно от этой тишины. Но от затопленной печи идёт приятное тепло, негромко потрескивают поленья, и этот единственный звук, делающий помещение жилым и уютным, постепенно примиряет меня с вынужденным одиночеством.

На столе лежит свёрнутый из плотной серой бумаги кулёк с конфетами, которые называются «Школьные». Я знаю, что они посыпаны сахарной пудрой и невероятно вкусны, я даже ощущаю на языке свойственный только им приятный мятный холодок. Рот безудержно наполняется слюной. Конфеты трогать запрещено до возвращения родителей, которые ушли за очередной порцией вещей на квартиру бабушки – матери отца: мы переселяемся. Это невыносимая мука: видеть конфеты и понимать, что есть их нельзя. Но конфет много и если съесть одну – две, никто этого не заметит. Я вынимаю из кулька три конфеты, разворачиваю полупрозрачные фантики и быстро их съедаю, испытывая при этом блаженство необыкновенное. Хочется ещё, хотя бы одну, их ведь так много. Но в этот момент я поднимаю голову вверх и вижу икону, висящую в углу.

Незнакомый мне старик смотрит строго и хмуро, он всё видел, он мудр и понимает, что я хочу сделать со всеми оставшимися конфетами. Его взгляд пронзителен и холоден, как железная ручка на новых воротах, которую я имел неосторожность лизнуть на морозе. Я перемещаюсь в другой конец комнаты, но взгляд старика неотступно следует за мной. И нет в комнате такого места, где можно было бы укрыться от этого безжалостного взгляда. Мне опять становится страшно и уже совсем не хочется мятных конфет, обсыпанных сахарной пудрой.

Я подвигаю тяжёлый стул поближе к иконе, взбираюсь на него и пытаюсь повернуть её ликом к стене. Икона падает и разбивается вдребезги. Я смотрю на разлетевшиеся её части и понимаю, что это катастрофа. Мне не известно точно, кто был этот старик на иконе, но я слышал, что бабушка называла его Бог, шептала ему какие-то невнятные слова и крестилась, а мама говорила, что Он всё видит, знает и наказывает людей за плохие поступки. А разве может быть что-то хуже того, что я сделал. Слёзы подступают к моим глазам, и я плачу, вначале негромко, а потом навзрыд, раздираемый жалостью к своей загубленной жизни.

В прихожей слышны весёлые голоса вернувшихся родителей. Отворяется дверь и входит румяная с мороза мама, за ней улыбающийся отец. Мама окидывает взглядом комнату, замечает разбитую икону, обёртки от конфет на столе и меня, рыдающего на стуле. Лицо её становится строгим, если не сказать хуже.

– Что случилось? – спрашивает она тоном, не предвещающим ничего хорошего, – я кому говорила не брать конфеты? Ты зачем разбил икону, скотина безрогая?

Мама, нужно отдать ей должное, умела сказать образно и к месту. А я, скотина безрогая, не могу говорить, только всхлипываю, заикаюсь и пальцем показываю на старика, лежащего лицом вверх на полу. Отец быстро вникает в ситуацию и начинает игру на моей стороне:

– Маша, перестань, ты же видишь, парень напуган чем-то.

Мама всё понимает, но остановиться уже не может. Она сдёргивает меня со стула:

– Иди, постой в углу, может, поумнеешь.

При этом в её голосе явственно слышны нотки сомнения в моей умственной полноценности. Я стою в углу весь в слезах и расстроенных чувствах. Отец украдкой весело подмигивает мне, мол, не дрейфь, всё обойдется. Мама швыряет в печь обёртки от съеденных мною конфет, подметает осколки иконы и задумчиво смотрит на образ без стекла и оклада.

– Ладно, – решает она, – спрячу в комод, пусть полежит.

Я чувствую, что беда проходит стороной, руками размазываю слёзы по лицу и вопросительно смотрю на маму. По её лицу вижу, что наказание будет коротким и начинаю глубоко вздыхать, вызывая жалость к себе – маленькому, одинокому, никому не нужному мальчику. Обычно это действует безотказно. И действительно, проходит короткое время, мы уже втроём сидим за новым столом, пьём чай с конфетами и мирно разговариваем о разных разностях.

Потом меня ожидает дневной сон, и мама, чтобы я заснул быстрее, будет негромко читать мне книгу о приключениях деревянного мальчика Буратино и его друзей. Но это будет чуть позже. А пока я сижу на стуле, который мне велик, болтаю ногами и смотрю, как за окном крупными хлопьями медленно падает редкий мартовский снег. Вдали, на идеально белой глади замёрзшего пруда мальчишки безмолвно гоняют невидимую шайбу. Над всей этой благодатью, словно сказочный великан на отдыхе, мирно курит свою трубку огромный террикон.

Хорошо! Так хорошо, как только это может быть в начале бесконечно длинной и безумно интересной жизни.

3. Школа над оврагом

Причина того, кто мы есть в настоящем, кроется в прошлом, в накопленном соотношении упущенных и реализованных возможностей…

Быстро прошли мои ранние годы. Я даже как-то смутно помню их. Иногда только в памяти мелькнёт вдруг тот или иной эпизод, так ярко, словно это произошло вчера, но не привязанный к цепочке событий, образующих течение жизни, он так и не обретает свою истинную ценность. Хотя, что-то же было в нём такое, что заставило именно его запечатлеться в памяти.

Я хорошо помню лето – тёплое, ласковое – с бесконечно долгими днями, со сбитыми коленками и потрескавшимися пятками, с яблоками и помидорами в саду, с купанием в Озере, которое начиналось сразу за домом, с огромными звёздами над головой, когда спишь в саду на раскладушке и, замирая, слушаешь ночные звуки. Днём тайком от матерей с другими мальчишками мы убегали в небольшой лесок, который начинался сразу же за сортировочной станцией стекольного завода. Здесь, в зависимости от летнего месяца, можно было полакомиться молочной кукурузой, грушками, ягодами боярышника, попить сладковатой воды в кринице или поискать спящих ежей в густом кустарнике. Вечером, тщательно полив перед этим помидоры, с отцом мы отправлялись косить траву для наших кроликов. Там я узнавал названия трав, какие из них съедобны, какие нет, а какими можно лечиться. Нет отдыха летом растущему детскому организму, нет, да и не нужно: и без того хорошо.

Помню зимы, когда двор завален снегом так, что для перемещения в его пределах остаётся только узкий проход от дома до ворот да к собачьей будке. Ставни на окнах невозможно ни открыть, ни закрыть, к ним попросту нельзя пройти по высокому снегу. А ночью слышны похожие на выстрелы звуки лопающихся на морозе стволов деревьев. Днём, несмотря на холод, детей выпускают на улицу. На тебе пропасть одежды, ты закутан по самые глаза платком поверх шапки-ушанки. Стыдно, ведь похож на девчонку, но тепло. Платок влажен от дыхания, штаны промокли и заледенели, варежки не гнутся и едва согревают руки. К сапогу на левой ноге проволокой прикручен один конёк. Я нашел его осенью на шахтном дворе. Пируэты на льду не исполнишь, но кататься можно. Вокруг полно детворы, такой же мокрой, раскрасневшейся и весёлой.

Но ближе к вечеру грозен голос встревоженных матерей, и все начинают разбредаться по домам в едва начинающихся сумерках. Дома тебя ждёт тарелка дымящейся гречневой каши, сладкий горячий чай и к нему огромный ломоть хлеба с маслом. Потом я играю в шашки с отцом, с мамой и почти всегда выигрываю. Отца это радует, мама не всегда довольна. Почему так, я не знаю.

Между этими временами года случались весна и осень. Как-то в те годы они не оставили особых следов в моей памяти. Я не знал тогда, чем это вызвано, не догадывался о том, что пройдёт много лет, и я стану со временем взрослым, потом очень взрослым, и незаметные в детстве весна и осень станут в моей жизни самыми любимыми временами года. Временами беспричинной радости и тихой грусти.

Как-то незаметно прошло это беззаботное время, и вот я уже иду в школу. На мне новенькая школьная форма. Рядом со мной мама, я держу её за руку. В другой руке у меня портфель, в котором лежат первые мои учебники, тетрадки, перьевая ручка и карандаши. Школа находится сравнительно недалеко. Нужно только метров триста пройти вдоль железной дороги, свернуть налево по грунтовке, протоптанной в желтом суглинке, ещё чуть по улице, а там уже и школа.

Это старое, дореволюционной ещё постройки одноэтажное здание из тёмно-красного кирпича, стоящее на довольно высоком фундаменте. Ко входу ведут одиннадцать вытертых бесчисленным количеством ног бетонных ступеней, почему-то они помнятся особенно хорошо. В здании широкий коридор, в нём меня впоследствии будут принимать в октябрята, и три классные комнаты, которые в холодное время года отапливают две большие печки. Топят их и вообще следят за чистотой школы и школьного двора тётя Настя и дядя Фёдор. Это муж и жена. Позади школы есть отдельный вход, за которым находятся две небольшие комнаты, где они и живут. Это им позволено звонить в школьный звонок, оповещая всех о начале и конце уроков. В моей памяти эти люди навсегда остались как два бесконечно добрых и мудрых человека, у которых можно было поплакаться по поводу школьных неудач, рассказать о девочках, которые уже тогда начинали нравиться, переждать непогоду или грядущее наказание. Там ты всегда встречал понимание, получал свой чай с баранками и незамысловатое утешение. Пожалуй, это были по-настоящему первые Учителя в моей жизни. Просто я тогда ещё не догадывался об этом.

Школа располагалась метрах в пятидесяти от оврага, на дне которого струился невзрачный и с виду безобидный ручеёк. Первое впечатление нередко обманчиво, и весной этот ручеёк превращался в довольно мощный поток воды, который подмывал ближний к школе склон оврага. После каждого весеннего паводка школьный двор становился короче на пару метров. Нам категорически запрещалось ходить к оврагу, но сладок запретный плод, и на переменах или после занятий мы часто опускались побродить вдоль ручья в поисках приключений.

Мой приятель Витька, по прозвищу Зюка, которое получил по причине того, что он специфически выговаривал запретное слово «сука», как-то даже нашёл там весь проржавевший немецкий пистолет. Пружина в нём на удивление хорошо сохранилась, курок тоже, так что щёлкал пистолет знатно, вызывая законную зависть у мальчишек. Позже, правда, отец Витьки, узнав о находке, конфисковал оружие и выбросил в туалет, предварительно выдрав, приговаривая, что о таких находках нужно сообщать куда надо. Куда, мы так и не поняли, но тезис о том, что мир устроен справедливо, был существенно поколеблен.

Со мной за партой посадили девочку, которую звали Олеся. Следует заметить, не часто встречающееся имя в наших местах. Она была дочкой лесничего, что само по себе тоже было необычным: уж больно редкой была профессия её отца. Лесников и мельников всегда окружал некий жутковатый ореол мистики. Дом их находился в лесу, от которого к школе нужно было идти километра три. Дорога шла вначале по лесу, затем петляла по продуваемому всеми ветрами, изрезанного балками, пустынному Бугру, проходила мимо заброшенного вентиляционного ствола шахты и, наконец, опускалась по склону вниз к железной дороге. А там уже и до школы рукой подать, метров пятьсот, не больше. Можно только представить себе чувства, которые испытывала маленькая девочка на этом пути, особенно в зимнее время.

Олеся была замкнутой, если не сказать диковатой, девочкой. Она ни с кем не общалась, плохо реагировала на замечания по поводу учёбы, уходя в себя. Мне же она со временем стала доверять, немного рассказывала о своей жизни в лесу, об отце, который воспитывал её без матери, умершей при родах. Я понял, что её папа не был особенно ласковым человеком, но она его любила. Думаю, всё же, что это он провожал её в школу и встречал на обратном пути где-то там, на вершине Бугра. Иначе просто не могло быть.

Весной Олеся приносила первые, пахнущие лесной свежестью голубые пролески. И мне каждый раз большого труда стоило уговорить поставить их на стол нашей учительнице Клавдии Ивановне, а не класть в мой портфель. Осенью, ближе к зиме, она угощала меня маленькими дикими яблочками. Обычно кислые, с первыми морозами они приобретали сладковатый привкус и необычный аромат. Особенно тяжело, как я теперь понимаю, ей было снежными зимами, когда к школе добраться было непросто, и она вынуждена была неделями сидеть одна в своём лесном доме. Впрочем, Олеся никогда не жаловалась, но появившись в школе после вынужденного отсутствия, на какое-то время становилась более мягкой и общительной.

Школа наша была небольшой, всего три класса, и место на иерархической лестнице в таком узком сообществе и для мальчишек, и для девчонок устанавливается довольно быстро путем проб и ошибок. Так уж сложилось, что я попал в разряд лидеров, Олеся же устойчиво находилась в аутсайдерах, замыкая эту цепочку. Думаю, что она даже не подозревала об этом по двум причинам. Во-первых, в силу особенностей собственного характера, который позволял ей находиться как-бы в стороне от бурно текущей школьной жизни, а, во-вторых, потому, что все годы обучения в школе она просидела за одной партой со мной. Я же пресекал любые попытки наехать на безропотную девочку. Все об этом знали, и Олесю могли обидеть только по недоразумению, которое быстро разрешалось.

Как-то уже на третьем году обучения поздней весной Олеся вдруг сказала, что они с отцом завтра уезжают к новому месту его работы, далеко на Западную Украину. По неясной причине мне стало неловко тогда, я не знал, что ей ответить на это. Прозвенел звонок, и уроки закончились. Я пошёл проводить Олесю, хотя раньше никогда этого не делал.

– Тебе не хочется уезжать? – спросил я её уже у оврага, где мы остановились.

– Нет, – подумав, ответила она, – не хочется, но папа сказал, так нужно.

Она поискала что-то у себя в сумке и протянула мне замысловато изогнутый, слегка обработанный корень.

– Возьми на память. Не думай, он живой. Папа сказал, что такие корешки оберегают людей от злых напастей.

Корешок действительно напоминал какую-то застывшую в движении неведомую зверушку. Я положил его в портфель и посмотрел на стоящую передо мной девочку может впервые более внимательно, чем обычно. Олеся была довольно высокой для своего возраста, но какой-то нескладной, худенькой и, на мой взгляд – некрасивой. Мне запомнились её глаза: большие, изящной формы, прозрачно-серые. Тогда я ещё не мог знать, что как раз из нескладных девочек с такими глазами со временем вырастают невероятной красоты женщины, сводящие нас с ума. Но меня уже звали ребята играть в футбол, мне было неловко рядом с Олесей, я наспех попрощался и побежал прочь к своим мальчишеским забавам. На бегу я обернулся и в последний раз увидел знакомую фигурку, опускающуюся по тропинке в овраг.

Я не помню, куда подевался корешок, который подарила мне на счастье Олеся, и по этой причине не уверен, что он как-то оберегал меня на жизненном пути. Я не знаю, как сложилась судьба этой девочки, но она точно никогда не пересекалась с моей. Мне хочется думать, что она прожила интересную жизнь, была счастлива и иногда вспоминала детские годы, проведенные в нашем городке, и своего одноклассника, которого она когда-то угощала дикими яблочками.

А той школы уже нет. Овраг, как ненасытное животное, постепенно съел вначале школьный двор, а затем и собственно школу.

4. Тайна старой каменоломни

Камо грядеши, Господи?

Когда-то очень давно, много миллионов лет тому назад, на нашей Земле господствовал растительный мир. Трудно представить даже какими должны были быть те первобытные джунгли, если их метаморфизованные останки, приобретя под действием геологических процессов компактную форму, образовали со временем миллиарды тонн каменного угля. Планета была молода, и как девичий организм переполняют гормоны, толкая на непредсказуемые поступки, так и в ней бурлила неисчерпаемая энергия недр. В результате движений земной коры угольные пласты, залегавшие вначале горизонтально, вместе со вмещающими их осадочными породами изгибались в складки, разрывались, выходили на поверхность и, наконец, застыли, приняв окончательное положение на территории современного Донбасса.

Издревле черные камни человек использовал как топливо, гораздо более эффективное, чем древесина. Со временем добыча угля в шахтах стала основным промыслом в этих местах. Возле шахт возникали поселки, а также большие и малые города. В одном из самых старых живу и я. Меня зовут Санька. Мне скоро исполнится девять лет, я хожу в школу, но сейчас лето, каникулы и можно спать ровно столько, сколько хочется.

– Санька, вставай, слышишь, вставай, Санька.

Я нехотя открываю глаза. Рядом с кроватью стоит отец, за окном едва угадывается рассвет. В моем представлении сейчас скорее глубокая ночь, чем раннее утро.

– Пап, ты чё? Рано ведь совсем…

– Вставай, забыл, на рыбалку идем сегодня. Вставай, вставай, соня.

В этот момент я вспоминаю, что с вечера отец убедил меня пойти с ним на рыбалку, но не на наше Озеро, которое начиналось в огороде, а далеко за город, на Старицу, где рыбы было немеряно. Сказать честно, рыбалку я не любил. Сидеть на жаре неподвижно часами в ожидании клёва было тягостно, но отец таки уговорил меня, о чем я начисто забыл. Но деваться некуда, придется вставать.

На скорую руку умывшись и позавтракав, мы двинулись в путь. А он был не близок. Предстояло одолеть возвышенность за железной дорогой, которая называлась у местных жителей Бугор, затем пройти лесом неподалеку от старой каменоломни, где по слухам в изобилии водились змеи, и выйти к Донцу. Кто-то из рыбаков, которые приходили сюда более аккуратно, чем на работу, предоставлял возможность на лодке переправиться на противоположный берег, а там еще несколько километров лесом и ты оказываешься на берегу длинного, довольно узкого озера, бывшего русла Донца. Потому оно так и называется – Старица.

Это скорее неглубокое болото, чем озеро. Берега его заросли камышом, а дно устилает многометровый слой ила, в котором запросто можно утонуть. Неподалеку от берега виднеется башня боевого танка Т -34, который во время войны как застрял в трясине, да так и остался здесь навсегда.

Вода в озере неподвижна и прозрачна настолько, что видны мельчайшие травинки на дне, мальки, снующие между ними, и редкие прозрачные пузырьки болотного газа, поднимающиеся на поверхность. Обычно здесь около затонувшего танка останавливаются отец и его приятели, когда приходят расслабиться в мужской компании и заодно поудить рыбу. А её в озере действительно пропасть: зеленоватые лини, золотистые карасики, серебристые верховодки и даже пятнистые щуки. Вкуснотища неописуемая, хотя сам процесс рыбной ловли, на мой мальчишеский взгляд, представляет собой скучнейшее занятие.

Но все это еще впереди, а пока мы с отцом молча идем по шпалам. Он впереди с удочками и сумкой, а я плетусь сзади, так и не проснувшийся окончательно, крайне недовольный жизнью вообще и этим обстоятельством в частности.

Дорога, петляя, узкой лентой поднимается на Бугор. Слева от нее глинистый склон зарос травой и пустынен до самого кладбища, а справа виднеются немногочисленные дома путейских рабочих. Кое-где в окнах уже горит свет, люди собираются то ли на работу, то ли, вроде нас с отцом, на рыбалку. Как ненормальный заорал вдруг петух, наверняка упал с насеста, и словно в ответ на его призыв тут же откликнулся далекий паровоз. Жизнь начинает пробуждаться.

Мы медленно поднимаемся на плоскую вершину Бугра. Впереди нас до самого горизонта расстилается степь. Каменистая желтовато-серая земля покрыта пёстрым ковром уже начинающих подсыхать трав. Левее на фоне неба отчетливо виднеются два геометрически правильных конуса шахтных терриконов и ряд едва различимых отсюда совхозных домов. Чуть правее и ближе к нам, словно чёрный зловещий палец, торчит копер над заброшенным вентиляционным стволом. Дорога идет как раз мимо него. Говорят, что из-за неразделенной любви туда однажды бросилась местная девушка, и по ночам, с приближением ненастья, из бездонной тьмы подземелья иногда слышен ее голос. Я ближе жмусь к отцу, когда мы проходим мимо: становится как-то не по себе.