За волшебным порогом
- -
- 100%
- +
Щенок завозился в подушках, и тоже поднял голову. Потом соскользнул с кровати на пол и забегал, забегал. И тут в спальню зашел дед Тихон, на нём были светлые одежды, а на голове накручена чалма. В таком одеянии он напоминал восточного мудреца.
Тихон поздоровался:
– Приветствую вас, мои дорогие гости, прошу выйти в сад, завтрак ждёт вас в садовой беседке.
И он подошел к высоким дверям, выходящим в сад, и открыл их. Щебетание птиц, ароматы цветов и трав ворвались в комнату и потянули мальчика и щенка к простору зелёного, летнего, а не осеннего сада.
Лёнька побежал стремглав к дверям, щенок пустился за ним следом, дед Тихон неторопливо вышел вслед за гостями.
Щенок резвился и бегал между кустов и деревьев, мальчишка замер у фонтанов с китами.
Набегавшись, Леонид и Лео подошли к увитой плющом садовой беседке.
Стол был накрыт как для царей. Рядом со столом стояло блюдо с молоком для Лео.
Дед Тихон жестом пригласил ночных гостей к столу, и сказал:
– Угощайтесь, мои хорошие, ешьте, пейте, а потом я расскажу вам одну историю, которая вам обоим будет интересна.
Лёнька скосил глаза на щенка. Ему было интересно, слушает Лео речи деда или уже уплетает завтрак. Но щенок смотрел и на мальчика, и, подобно Лёньке, с не меньшим интересом наблюдал, и, казалось, слушал деда Тихона.
Гости позавтракали и приготовились слушать Тихона.
Но Лёнька всё же не смог удержать срывающегося с уст вопроса, и обратился к Лео:
– Ты что, Лео, понимаешь человеческую речь?
Щенок тявкнул и кивнул. А потом ответил вполне человеческим языком:
– Да, понимаю, конечно.
А Лёнька словно и не удивился отчетливой речи щенка. И добавил:
– Ну, тогда, Лео, мы с тобой никогда не заскучаем, я тебе буду читать книги, а ты мне рассказывать истории разные, если ты их много знаешь.
Дед Тихон слушал разговор мальчика и щенка, не перебивая их, а потом закряхтел, привлекая их внимание к себе и к тому, что хотел им рассказать.
Лёнька взял малыша Лео на руки и приготовился слушать. Лео тоже обратился в слух.
Дед Тихон начал свой рассказ.
– Так уж случилось, что в наших краях почуяли, что в некоторых городках и городах люди совсем перестали верить в чудеса. Мало того, что перестали в них верить, так еще и разуверились в добре. Но ещё большее горе, мы почувствовали, кроется в ещё не случившемся, но обещающем случиться. Если мы, – тут он снова закряхтел, видно не хотел говорить о том, кто такие «мы», но потом всё же продолжил, – если мы не предпримем кое-какие меры.
И был принят план, что в города и поселки, в районные центры и деревеньки будет заброшен десант ангелов.
Брови у Лёньки поползли вверх. Что-что, но уж не ожидал он услышать про ангелов. Он думал, что об ангелах только старые люди думают. И вообще Лёнька не верил в то, чего он не видел никогда. А ангелов ему видеть ещё не приходилось, если конечно не считать открыток и картин.
А дед Тихон продолжал:
– Имя моё – Тихон – по-вашему, человечьему, означает «Судьба». Посланы мы вам судьбой на спасение. Но спасаться никто не желает, думают, что и так сойдёт. Лишь бы жильё тёплое было да денежки водились, а о том, чтобы дарить радость близким, о том, чтобы забота выражалась не только в кормлении и одевании отпрысков, чтобы сердце не черствело и не превращалось в ледышку, как у Кая из сказки «Снежная королева», никто и не задумывается. Дед улыбнулся и уточнил, что уж очень он сказки любит. Причём неважно, на какой планете сказки те родились. На Земле ли, на Сириусе, или ещё где-то.
– Взрослое население, – продолжал рассказ Тихон, – сколько мы ни бились с ними, почти не поддаются добру. Никак они не могут вспомнить, что тоже когда-то были детьми, честными и открытыми. Что могли смотреть на мир светлым взглядом, не ожидая от него денег и любви, но умея любить птиц и рыб, кур и собак, котов и черепах, коров и лошадей, да, в общем, любить весь живой мир просто так.
И у нас оставалась единственная надежда на вас, ребята. На вас, живых и светлых сердцем существ, с горячим сердцем, с живой и сострадательной душой. Потому и отправлены были по городам и весям котята и щенята, то есть ангелята, но в виде котят и щенков. Взрослым, скольким бы мы ни предлагали убогих и раненых, – даже людей, а не животных, – они, потупив взгляд или делая вид, что заняты, проходили, пробегали, уходили от них. Не оказав ни сочувствия, ни помощи. Мы поняли, что они ценят лишь детей своих, да и это может пройти у них скоро.
На детей у нас была надежда, ведь только так мы могли бы спасти ваш мир от бессердечия. Дети всегда видят боль ближнего человека и животного, и единственно верным решением для них является оказание помощи и сострадание. А родители, забыв о любви и радости – не денег, а добра, бескорыстной помощи, – начинают терять своих детей.
Дети, в свою очередь, понимают, что жизни всех существ одинаково равны, и помогают животным, иногда и ценой своей жизни. Только на чистых сердцем детей у нас надежда. Только они смогут спасти города и посёлки от разрушения и забвения вечного и доброго.
Леонид посмотрел на Лео очень внимательно и увидел, как тот на его глазах становится крылатым псом-ангелом. Лео взметнулся к потолку беседки, а потом опустился вновь на руки мальчика.
А Лёнька слушал Тихона очень внимательно и задал ему вопрос:
– А нельзя ли сделать так, чтобы взрослые стали добрыми? Нельзя ли научить их любить животных так, как я?
– Можно, конечно, но лучше всего знания усваиваются, если они пережиты. Вот родители твои сейчас ищут тебя, беспокоятся о тебе, они уже рады взять в дом не только щенка, но и кота, и попугая, и рыбок, только бы ты вернулся.
Лёнька вспомнил маму, и ему стало жаль её. Она переживает за него, а он тут прохлаждается в райском саду.
И совершенно неожиданно для себя он услышал далёкий голос мамы:
– Лёнька! Милый мой! Лёнечка! Лёёёёнькааааа!
Он зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что в темноте скользит луч фонаря. И вот уже этот луч осветил его и Лео. Мама бросилась к нему, а папа стал протискиваться следом за мамой.
– Сынок! Лёнька! Лёнечка! Ты нашёлся! Господь услышал наши молитвы! Ты нашелся, родной наш! Идём, идём домой!
Лёнька сказал родителям, что с ним Лео, и без него он никуда не пойдёт.
Родители закивали, они согласны были на всё, они и плакали, и смеялись, обнимали Лёньку, целовали щенка.
Они все вместе выбрались из укрытия, где находились Лёнька с Лео, а когда мальчик обернулся, чтобы на прощание сказать Тихону спасибо за приют, то увидел, что на месте деревянной пристройки, куда он пришёл накануне, стояли лишь доски. Вразнобой расставленные доски от разобранного в далёком прошлом сарая.
***
В тот же вечер нашлись все пропавшие и разыскиваемые дети.
Тропинка
…Как будто на душе прояснеет, как будто
вздрогнешь или кто-то подтолкнет тебя локтем.
Новый взгляд, новые мысли…
Удивительно, что может сделать
один луч солнца с душой человека!
«Униженные и оскорблённые»
Ф.М. Достоевский
Когда я шёл по тропинке в густом летнем лесу, я видел, как причудливо пляшут тени от ветвей деревьев. Вначале я замечал лишь тени, которые в своём тихом танце ветра принимали различные трепещущие очертания. А потом, возможно, солнце коснулось моего лица, и я даже не понял, каким образом произошло чудо преображения. Будто бы в голове что-то прояснилось или щелкнуло, и я наконец-то, впервые в жизни заметил солнечные лучи, которые пробивались сквозь густые заросли деревьев.
Как же я не замечал раньше такой необыкновенной игры света?
От солнечных лучей, которые приобретали то золотые, то сияющие цвета, менялся лес. Изменялись все деревья, их кроны, ветви, стволы. Всё вокруг становилось невесомым, деревья приобрели прозрачность. Они начинали сами светить и сиять, словно солнце не просто озарило их, а передало им часть своей силы света и тепла.
А уж что происходило со мной, и описать трудно. Мне казалось – а может быть так и было – я сам стал частью сияния. Я слился с золотыми лучами. Я стал с солнцем единым целым. Мир, живущий и дышащий вокруг меня, наполнился звуками удивительной симфонии. Я слышал в этой мелодии небесного оркестра тихое пение света. Я и не знал, и даже не догадывался до этого момента, что свет обладает таким удивительным голосом. Что свет может так дивно звучать.
Душа моя запела и возликовала, во мне пробудилось нечто светлое и нежное, будто после долгой зимы пробился сквозь толщу снега и льда некий росток любви, и сразу потянулся к солнцу.
Думаю, что именно солнцу, его живительным лучам, я обязан преображению своего состояния. Я ощущал себя одновременно и младенцем, и ангелом, и львом, и матерью, и ветром, и деревьями, и небом, и светом, и солнцем, и музыкой, и любовью. Да, понимаю, возможно, кому-то будет трудно представить себе такое состояние бесконечности, лёгкости, сияния, прозрачности и в то же время полноты мира. Но смею вас заверить, что всё так на самом деле и было.
Та давняя прогулка по лесной тропинке отчётливо показала мне призрачность тех проблем, которые стояли передо мной, до того, как я увидел силу сияния лучей, их чудесное звучание, их лёгкий танец.
Долг
– Мааааам, а маааам, – обратился Гена, вернувшись из школы, к матери Алисе Викентьевне, – мы сегодня на классном часе говорили о долгах.
– О каких долгах? – удивлённо подняв брови, спросила Алиса Викентьевна.
– О тех, которые человек должен выполнить.
– И тебе что-то непонятно было на уроке? – спросила мама Гену.
– Да, непонятно. Говорили о многом, а в итоге ни к чему не пришли. И ещё мне непонятна фраза о том, что никто никому ничего не должен. У нас в классе разгорелась дискуссия, конца которой не было видно. Мы спорили и спорили, а учительница нас потом утихомиривала.
Учительница наша, Нина Петровна, говорила нам, что эта фраза воспринимается всеми людьми по-разному, в зависимости от мировоззрения человека. Разные точки зрения о долгах высказывались и Ниной Петровной, и ребятами, но мне всё равно непонятно, почему никто никому не должен. Послушай, что я думаю об этом, вот например, если я должен вынести мусор, а не вынесу его, или ты не приготовишь обед, когда должна его приготовить, то долги наши не будут выполнены. Так ведь, мам?
– И так и не так, сынок. О долгах говорят много и давно, рассуждения эти тянутся, но психология объясняет это по-своему, а педагогика по-своему. Но ведь подумай, родной мой, мы говорим не о профессиях. Мы о людях говорим. Точнее о Человеке с большой буквы. Только в этом случае работает эта фраза.
Вот вспомни, пожалуйста, Гена, что ты можешь сказать о великом звании человека?
– Мам, ну это же все знают. Человек – это и величие, и мужество, и бесстрашие, и самоотверженность, и честность, и искренность, и любовь к человечеству и к миру.
– Знать-то, сынок, знают, но забывают об этом, когда вспоминают фразу о долге. Долг этот не потому долг, а потому что он неотъемлемая часть человека, он как сердце его. Этот долг можно назвать ещё другим словом, например любовь. И смысл фразы о долге нисколько не изменится. Он только больше раскроется.
Вот подумай пожалуйста сам, говорят ещё так, что родители должны любить детей. Долг это? Обязанность? Или что? И что лишнее в этой фразе о долге и о любви родителей к детям? Как можно заставить родителей любить детей? Долг и любовь – разные слова и разная, казалось бы, суть. Но здесь не всё так просто, хотя и просто одновременно.
– Я, сынок, тебя люблю! – продолжила Алиса Викентьевна.
– Да, мамочка, я тоже люблю тебя! – отозвался эхом Гена.
А мама продолжила начатое:
– Я люблю тебя, сынок, и от полноты своей любви рада сделать для тебя всё, что необходимо. Любовь и долг в данном случае одно. Я не должна любить тебя, а люблю, я хочу любить тебя. Понимаешь, Геночка, я хочу, хочу любить тебя и помогать тебе во всём. И поэтому слово долг из моей жизни уходит. У меня остаётся только любовь к тебе и к тем делам и обязанностям, которые я делаю для тебя. Потому что всё, что я делаю, я делаю от любви.
Но моя любовь не заканчивается любовью к тебе. Мир ведь огромен. Он бесконечен. Он необъятен. И мир я тоже люблю. И хочу, чтобы все существа были счастливы. А раз я этого хочу, и люблю мир и всё, что в нём есть, то я делаю всё с любовью для них. И никто не может сказать, что я делаю это из долга. Я делаю это из любви. Понимаешь, сынок?
То есть получается, что я никому ничего не должна, я должна сама себе быть и оставаться человеком всегда. А раз так, то долгов у меня нет. Я живу с любовью и для любви. Любовь, на мой взгляд, движет миром и людьми. Возможно, что это не всем понятно, но ты-то, сынок, меня понимаешь?
– Мааааам, какая ты молодец! Маааааам, ты лучшая мама на свете! Ты так просто всё объяснила. И главное, мне стало всё понятно. А мы спорили и спорили в классе, а как оказалось, спор вырос на пустом месте.
– Знаешь, мааам, – проговорил медленно Гена, – понять-то я тебя понял, но вот как мне это объяснить ребятам, ума не приложу. Начинать ведь надо со звания высокого – Человек. А у нас про человечество и человеков говорят неласково и иногда даже с презрением.
– Знаю, сынок, знаю, что разговор этот нелёгкий может получиться, но ты попробуй. Ты думай о том, как лучше объяснить окружающим о долге. Ты думай, мой хороший, думай. И ведь вспомни ещё о том, что для каждого человека нужны свои особые слова. Но я уверена, сынок, что ты придумаешь, как донести смысл фразы о долгах до учителя и одноклассников, если им это ещё интересно будет.
– Мамулечка, милая, как я благодарен тебе за твои объяснения и за твою поддержку.
– Сынок, ведь всё просто, я люблю тебя!
Закон Ома
Сигизмунд Аристархович Ясноглазов слыл добрым малым. Он преподавал у нас в техникуме электротехнику. А она, ясное дело, была продолжением или расширением физики. Кому-то из нас физика ещё в школьные годы доставляла лишь мучения, кому-то она нравилась, потому что уж очень много в ней загадочных явлений. О чём-то физика говорит ясно, а о чём-то умалчивает, но, кажется, что не столько умалчивает, сколько недоговаривает.
И именно эта недоговорённость науки всегда интересовала нашего учителя, и он привил нам любовь к исследованию, к анализу, к синтезу всего, что встречалось нам впоследствии в жизни.
После знакомства с Сигизмундом Аристарховичем физику, так же, как и электротехнику, у нас полюбили все. Во всяком случае, о самом преподавателе говорили, светло улыбаясь. Да и потом уже, когда все, закончив обучение, разъехались в разные концы необъятной родины, мы, встречаясь с сокурсниками, вспоминали о Сигизмунде Аристарховиче, называя его добрым малым.
Он говорил нам о теории относительности Эйнштейна, о гравитации, он просил нас попробовать проникнуть в её суть. Он заставлял наши умы работать и работать. Он говорил, чтобы мы не упирались в формулы и шаблоны, которые установлены до нас. Он просил нас не то чтобы не доверять законам, а пробовать их как бы на вкус. Он просил нас уметь заглянуть внутрь законов. Мы пробовали. Мы учились. Мы хотели, добивались. Уж не знаю даже, добились ли мы, узнали ли.
А сейчас я расскажу вам всего лишь о законе Ома. Возможно, что именно этот рассказ даст вам представление о том, каким образом наш милый учитель Сигизмунд Аристархович пытался всех нас научить мыслить нешаблонно.
Для читателей, которые не сильны в физике или забыли об этом законе, я напомню, что Закон Ома – это полученный экспериментальным путём (эмпирический) закон, который устанавливает связь силы тока в проводнике с напряжением на концах проводника и его сопротивлением.
Так вот, Сигизмунд Аристархович из этого закона вывел не простое заключение, применимое лишь к электрическим цепям, он применил этот закон к нам, к людям. А из этого и получилось, что физика, электротехника, теория относительности, алгебра, геометрия, химия – это не просто науки, которые интересны лишь в узких кругах специалистов. Для нас, студентов, они стали прикладными знаниями, которыми мы пользуемся и сейчас, и которыми сможет воспользоваться любой человек на земле с пользой и для мира, и для себя.
Так вот, из этого закона вытекает, что если мы, люди, не сопротивляемся судьбе, а благосклонно принимаем всё, что она нам преподносит, то тем самым мы увеличиваем свою силу. А если мы возмущаемся и сопротивляемся, то меньше у нас остается сил и здоровья. Тем самым мы истощаем своё напряжение, можно его назвать жизненной силой. И да, конечно, очень многое зависит от проводника электричества, то есть непосредственно от человека. Чем сильнее проводник, чем больше его сечение, то есть чем более человек закалён морально и нравственно, а не просто физически, если он добр, великодушен, тем больше ему даётся божественных сил, даров. То есть тем большую силу тока он может принять. И не только принять, но и отдать. Ведь на то он и проводник.
Все мы проводники. Так ведь? И если убрать сопротивление из закона Ома и из наших жизней, что останется? Как вы думаете?
Ветер
Ветер влетел в комнату. Он попробовал развеселить ну хоть кого-нибудь. Он тянул за собой вслед скатерть, но она была прижата к столу тяжёлой вазой. Скатерть слабо отозвалась на призывы ветра, и слегка лишь пошевелилась. Занавески сами хотели вырваться из окон вслед за ветром. Ведь он звал их за собой. Но увы, они были крепко прицеплены к карнизу.
Но листок, который лежал на скатерти под карандашом, легко приподнялся над столом и взмыл вверх. Ветер настолько был рад этой нечаянной дружбе с листком, что тут же подхватил его и закружил в танце. В своём великолепном танце юного ветра. Он носился по комнате вместе с листком бумаги, а потом они вместе вылетели на просторы улицы. И уж тут-то ветер подхватил листок в свои объятия и они оба взмыли ввысь. У листка даже слегка закружилась голова. Но ветер кричал листку:
– Не бойся, не пропадём. Я покажу тебе море, я покажу тебе реку, облака. Ты видел, листок, облака? А реку ты видел?
Листок несколько растерялся от полета и от неожиданного танца-полёта, что не нашёлся с ответом. А ветру и не нужен был ответ. Ему казалось, что небо, влекущее к себе, красота его, быстрота полёта, должны заворожить любого, кто оказался на свободе.
До вечера танцевали в небе ветер с листком. До вечера они были веселы. Теперь уже и листок верил в свои силы. Он видел красоту неба, облаков. Он чувствовал сильную поддержку своего друга.
Но вдруг листок будто вырвался из объятий ветра и стремглав пошёл на снижение. Там, на мосту, далеко на мосту, он увидел человека, который стоял у самого парапета и собирался то ли прыгнуть с моста в реку, то ли взмыть вверх.
– Стой, – закричал листок этому человеку, – если ты собираешься прыгнуть, не смей этого делать. Стой, подожди. Я лечу к тебе. Лечу. А если ты собираешься взмыть в небо, то я буду твоим другом, и мы вместе с тобой и с ветром улетим далеко-далеко.
И листок стремительно спустился к мосту. Он приблизился к лицу человека и припал к его глазам.
– Что за наваждение? – подумал человек. – Откуда здесь летающие письма? И вообще я пришёл не за этим.
И человек вновь вспомнил весь кошмар своей жизни. И совсем уж было собрался прыгнуть, но листок никак не хотел улетать от лица человека.
И человек протянул руку, чтобы отнять лист бумаги от своих глаз, от лица. Но, прочитав написанное там, светло улыбнулся и вернулся на мост, легко перекинув тело через парапет. Он ласково поцеловал листок, аккуратно свернул его и положил в нагрудный карман.
Делолика
– Мама, мама! Я влюбился! – закричал я, в безудержном восторге врываясь в дом.
Мама, увидев мои огромные светящиеся глаза и услышав мой полный ликования голос, охнула и приложила палец к губам, и тут же испуганно оглянулась, хотя кроме нас в доме никто не жил.
Кто бы мог подумать, что этот мой восторг выльется в такие события.
То лето было знойным, поникли все травы, деревья с опустившимися почти до земли ветвями безмолвно просили воды.
Я шёл домой с учебы. Вдали показался столб пыли. Я остановился, и вскоре увидел повозку, запряжённую волами. На повозке в тесной клети стояла девушка. Одежда её была грязна и оборвана так, что она была похожа на нищих, которых на нашей планете было много, гораздо больше, чем достопочтенных граждан. Лицо девушки удивило меня тем, что оно светилось необычной для наших краёв красотой. Оно сияло нежной силой света. У нас на планете таких лиц не встретить. Разве что у мамы такое лицо бывает, когда она задумывается или подолгу смотрит вдаль.
Девушка держалась за толстые прутья клети и пела. Напомню читателю, что лето стояло такое жаркое, что даже дышать приходилось с трудом, не то что петь, а она пела. О, как она пела. А какие слова были в песне той. Какие слова. У нас не было таких песен. Конечно, матери пели колыбельные детям, но они были такие строгие, что уснуть хотелось сразу. На нашей планете ценились только инструкции и учебники. Но я тогда почти дословно запомнил слова её песни. А девушка пела и пела:
– О, милая моя планета
Планета радости, добра,
О, сколько, сколько же ты света
Мне подарила и тепла
Но не увижу я теперь тебя, о, Родина моя,
Меня поймали, заключили в клетку,
Как будто я не свет любви твоей,
А лютый, хищный зверь.
Но ты, моя планета,
Любви и радости, и света,
Ещё подаришь миру светлых,
Любовью полных сыновей и дочерей.
Мне не страшна темница,
Над казнью я смеюсь,
Я не боюсь погибнуть,
Я смерти не боюсь,
Я вижу пред собой пылание зарницы,
Я вижу ангелов, хранящих твой, о, Родина, покой,
Я вижу вкруг себя родные лица,
О, свет любви моей, о, Родина, навек пребудь со мной.
Я, очарованный её песней, спросил у возницы, кто эта девушка и куда её везут, и мне он, скривя лицо, ответил, что это лазутчица с другой планеты, с планеты резервации Z-1585. Что он везёт её в столицу, а там её ожидает казнь.
О, сколько же горя и радости я испытал одновременно. Я долго шёл рядом с повозкой. Я смотрел на девушку, на её светлое лицо, и в моем сердце, – я-то думал, что оно каменное, – что-то произошло. Как будто извержение вулкана, будто расплавление металла в печи. Сердце стало тёплым, потом горячим, а потом запылало. Меня это удивило и испугало вначале. Я же с детства знал, что любовь на нашей планете невозможна. Что все жители, заподозренные в любви, ссылаются в резервацию на планету Z-1585. Потому как считалось, что любовь и спокойствие несовместимы. Таким образом на нашей планете остались люди только с каменными сердцами. Никого это не пугало, все уже давно привыкли к такому положению дел. Но всё же, раз в столетие или в два столетия, кто-то проникал на нашу планету и заражал вирусом любви наших жителей. Тех, у кого иммунитет был не на высоте, схватывали вирус и влюблялись. Но это происходило крайне редко. О таких случаях у нас можно было прочесть в учебниках.
Я никак не ожидал, что я подхвачу вирус. Фу, какое ужасное слово-то дали наши соплеменники этому прекрасному чувству любви. В том, что я влюбился, я уже не сомневался. И готов был за эту девушку, за свет её любви к миру и к своей планете, пойти хоть в тюрьму, хоть на эшафот. И не важно даже, ответила бы она взаимностью на моё чувство к ней, или нет. Чувство, которое зародилось в моем когда-то каменном сердце жило теперь само. Оно просило света и радости. Оно давало радость.
Вот в таком состоянии я помчался домой и с порога закричал маме, что я влюбился. Понятно, что мама очень переживала за меня. Боялась, что меня схватят и тоже посадят в темницу, а потом сошлют в резервацию.
Потому-то она и приложила палец к губам, услышав мой восторженный крик. Страх потерять сына ею руководил. Но потом, закрыв плотно все двери в доме, мы обняли друг друга, и она сказала мне, что мой отец рожден на Z-1585. Но она мне об этом не рассказывала, потому что надеялась, что во мне не проснётся любовь, она понимала, что любовь на нашей планете наказывается. А теперь терять ей было нечего, и она рассказала давнюю историю знакомства с моим отцом. При воспоминании об отце у матери стали влажными глаза, но лицо её не потускнело от грусти, а наоборот прояснилось. И она призналась мне, что тоже полюбила отца, когда встретила его на планете Z-1585. Мать в те далекие времена была астронавтом, то есть училась на него, но отец, властный и деспотичный, не отпустил мою мать в полёты, так что всего один раз моя мать побывала на Z-1585. А потом родился я.