- -
- 100%
- +
Тибр мысленно одобрил меру. Воины приготовились. Старший из них вышел из-за заслона пюпитра, готовый по необходимости использовать его как снаряд для метания.
Круг пошёл водной рябью и обернулся самой водой. Только что каменный, пол струился под ровным ветерком лёгкими валиками ряби. Девчонка стояла в зеленоватой воде по грудь, задранные над головой руки в мокрых чёрных рукавах смотрелись странно. Похоже, она мылась во всей одежде. Брюнет был рядом. Созерцал её от выложенного белой с узорами плиткой бортика искусственного водоёма. Его внушительные мышечные рельефы подчёркивал не попадающий в область передатчика источник света.
Она казалась беспечной. Глаза прикрыты веками, кисти полностью тонут в пышной гриве взмыленных волос.
Ирманьо победителем потрясал поднятыми сложенными в локтях руками с торжествующими кулаками наверший. Вот идиот. Он ведь так и не был до конца уверен, что сработает. А сработало ли?
Девчонка вдруг отбросила от головы какой-то неопрятный сгусток. Трур скривился.
– Она… – воскликнул Ирманьо, – она обманывала детекторы чужим генным материалом! Она просто-напросто подсовывала на анализ чужие волосы! Вот стерва… Старейшина, это просто кличка такая, что я могу поделать… кхм-гхым, – прочистил горло старейшина просвещения. – Я официально спрашиваю Совет, даёт ли он разрешение на призыв в охраняемый Мир особей по кличкам Ферзь и Стерва… извините, что я сделаю, если у неё такая кличка? Не я же придумал!
– Совет разрешает! – рявкнул Арою.
Ирманьо подался вперёд, вытаскивая из-за пазухи какую-то карточку. Вымывающая волосы девчонка замедлилась, собралась в пружину, осознавая непорядок. Она разглядела то, чего рядом быть не могло. Тибр видел по спине, что она может броситься. Бросится она на главного.
Воин не выполнил упредительного манёвра. Ирманьо что-то придумал. Девчонка въелась глазами в небольшую карточку. Тибр мягко двинулся, чтобы быть на расстоянии захвата. Она медленно и заворожено надвигалась на Ирманьо из воды, брюнет за ней. Он ещё был в воде, когда круг стал терять чёткость. Ферзь увидел, в три громадных прыжка он настиг её, уже стоящую на гладком камне пола. Она нетерпеливо отстранилась на три женских шага, будто он надвинулся слишком близко, протянула руку…
– За Ангалин!
Рука справа от Ирманьо плеснула жидкость из полуторалитровой колбы. Стерва успела отступить на шаг, специально или невольно закрывая собой Ферзя. Трур кинулся из-за плеча Тибра на диверсанта. Ирманьо выронил карточку, на глазах съедаемую каплей отскочившей жидкости.
– Универсальный растворитель! – воскликнул старейшина. – Так вот что с моей машиной…
Илан положил руку на мокрое плечо Ферзя. Ферзь дико глянул адреналиновыми зрачками, готовый бить. Отстранился на сантиметр. Стерва корчилась комком у него под ногами, он почему-то не отходил от неё.
Тибр понял, что он видел нырнувшего под стол за диверсантом Трура. Ферзь соображал быстрее, чем можно было ожидать от того, кого вырастили тупым инструментом с дефективным образованием. Вместо того чтобы броситься на беззащитных против него граждан, Ферзь бросил на Стерву громоздкий и тяжёлый куль пёстрой ткани. Стерва шипела от боли. Если это не был звук растворяющейся плоти.
– Врача! – крикнул Арою.
– В Совете есть доктора! – напомнила Арисима. – Ну же! Выполните свой долг!
Арисима совестила зря. Растворённых не умеют лечить. Едва ли Ферзь подпустит к подруге доброго доктора со шприцем. Она его от такой судьбы избавила.
Тело затихло. Ферзь нагнулся, поднимая куль. Под ним ничего не осталось. Ткань в руках парня приобрела скомкано антропоморфные очертания. Не факт, что злополучная Стерва продолжала состоять из одного куска.
В белом каменном столе перед бледным Ирманьо ширилась дыра. Арою нетерпеливо оттолкнул его.
– Вызовите чрезвычайные службы! – гаркнул Старейшина.
Из-под его руки вылез чуть встрёпанный Трур. Воин поймал на себе внимательный взгляд Ферзя.
– Разберётесь без нас? – скорее попросил, чем спросил Тибр.
Грозно насупивший кустистые белые брови Арою нетерпеливо покивал.
Тибр взглядом указал Труру идти вперёд. Выпрямленный Ферзь с грустным грузом предсказуемо молча последовал. Трур несколько раз оглядывался, будто больше всех сомневался в реальности происходящего. Как говорил Илан – это было странно. Не дав ни одной женщине забеременеть от себя, получить готового воина, который, кажется, воспринимает тебя, как отца.
У Илана зоркое сердце. Трур высказал больше всех цинизма на их закрытых от людей собраниях, но на собственной шкуре испытал на себе то самое «странно» первым. Больше никому и не приведётся. Тибр мрачно подумал, что кому-то придётся забрать у Ферзя останки Стервы. Придётся часть времени посвятить не развлекательному ознакомлению с их благополучным миром, а похоронным хлопотам, и высчитать время на горевание, чтобы в последствии им и особенно Ферзю не докучали угрызения совести…
Ферзь не смотрел по сторонам. Только на спину Трура. Его не интересовали ни дома, ни машины, ни заинтригованные люди, которых отстраняли от него Тибр и Илан. Трур по договорённости вёл домой к Тибру, где они втроём устроили подобие жилья для детей, выросших без детства.
– Поговори с ним, – выдохнул Тибр едва различимо, когда их компания, имеющая сходство с похоронным кортежем, переступила порог. Достижение цели похода не заставило молчаливого Ферзя заинтересоваться обстановкой. Глаза держали в фокусе Трура.
Трур кивнул, хотя Тибр видел, что старый друг пребывает в полной растерянности. Тибр скрестил пальцы, чтобы Трур не начал разговор с «Как дела?»
– Ты… наверное, знаешь… – смущаясь, мягко и тихо заговорил Трур, – я почти твой отец, хотя до вчерашнего дня я и думать не мог, что ты есть…
Ферзь слушал с тем же выражением, что смотрел на корчащуюся Стерву.
– Я бы хотел попробовать сделать твою жизнь капельку лучше, – мучился с формулировкой Трур. Заготовок речи не было. Все они решили, что заранее составленной речи не достанет искренности. Но и каждый подумал, что говорить придётся Тибру. – Позволь мне…
У Трура пропали слова, когда он протянул руки под неподвижный куль ткани с телом Стервы.
Ферзь смотрел на его лицо. Его должно было устроить потерянное и жалкое выражение на нём.
Взрослый парень повёл носом и зашагал вглубь дома, оставив Трура с поднятыми руками. Воины с лёгким беспокойством последовали. Ферзь захлопнул дверь ванной комнаты у них перед носами.
– Что он там делает? – напрягся Трур, прислушиваясь.
В комнате бежала вода. В остальном сохранялась зловещая тишина.
Вошедший в роль обеспокоенного папаши Трур взялся руками за ручку, придавил под ней ногой и отжал дверь.
Зябко поджав к груди ноги, в чаше ванны подрагивала Стерва.
Абсолютный растворитель не задумывался как оружие, но оказался хорош в дурном деле. Сколько лет он использовался в производствах, на него по сей день не смогли настроить детекторы, и так диверсант и шпион Ангалина пронёс огромное количество этого жидкого вещества на Заседание. Для того, чтобы убить человека, достаточно было выплеснуть около десяти миллилитров в район туловища. Стерва собрала без малого литр пятьсот.
Ей было плохо, но как ни в чём не бывало подрагивать в чаше, наполняющейся тёплой водой для жертвы нападения с растворителем было даже слишком хорошо. Ферзь со сдержанным недовольством развернулся через правое плечо. Он стоял у чаши на коленях. Стерва была голая, но ловко заслонялась стройными ногами.
– Как ты? – не удержался от глупого вопроса Тибр. Пришёл его черёд чувствовать себя «странно». У него был не готовый взрослый воин, а взрослая девочка. И он в компании с двумя зрелыми мужчинами… хотя нет, с тремя зрелыми мужчинами пялился на неё голую в ванне.
Стерва особенно сильно вздрогнула, глянув на него, и простучала зубами:
– Зно-б-ит…
– Я принесу полотенце, – Тибр выдвинулся из проёма на ватных ногах.
– Одеж-ду, – простучала Стерва вдогонку.
Тибр мысленно поблагодарил Илана за то, что тот разложил заранее купленную одежду стопками. Подхватил, не глядя, две и пошёл, не соображая, в ванну. Его ждали в тех же позах и за теми же занятиями. Не переступая порог, Тибр положил вещи на полочку. Взгляд Стервы сфокусировался.
Ферзь плавно выпрямился и потеснил остальных мужчин наружу. Повернулся к ним лицом, закрывая дверь.
Тибр был рад, что он так поступил. Правильно сохранять дистанцию с женщинами, с которыми не спишь. Ферзь дал подруге не много времени. Через минуту развернулся и прошёл внутрь. Трур не удержался от того, чтобы сунуть следом любопытный нос.
Стерва сидела в той же позе, но теперь в чём-то похожем на раздельный чёрный купальник. Её можно было считать одетой.
Он смотрит на меня через гладкий жемчужный бортик. Вокруг так красиво, что не по себе. Ему, чурбану, по барабану. Он смотрит на меня, будто не видел. Имитирую трансовое успокаивающее действие под дрожь. Правда, знобит. Как бы не перегреться.
Кожу неприятно пощипывает, будто грызут крошечные ввинчивающиеся пасти. Что за пакость в меня плеснули?
– Почему он ни слова не говорит? – спрашивает один из чистых, его генетический донор.
– Его не учили говорить, – выровненным голосом сообщаю я, – для его задачи это было не нужно.
Как повытягивались их лица…
– Принеси молочка, – бросаю ему.
Он тут же поднимается, прочищает напором незамедляющегося шага дверной проём. Чистые тут же любопытно просовываются обратно, смотрят на меня блестящими выразительными глазами.
Когда рядом чужие, он не устраивает мне спектаклей. По обычной стратегии – играет в безропотную куклу. Я только ради этого удовольствия готова сидеть в гостях подольше, а тут ещё и чистые. И двое из них – мои. Сверхмужественный – мой мужской идеал, и другой, красивый, как девушка. Светлый и гибкий. Мою внешность частично построили по нему.
Он приносит мне пакет, лёгким движением пальцев отщипывает уголок. Жестом предлагает попоить. Я с охотой подставляю голову. Его движения отточены ударами по пальцам, он держит пакет так ровно, что не подавился бы младенец. Я глотаю холодное молоко. Щурусь от удовольствия.
Трое чистых смотрят, будто происходит что-то занимательное.
– Мы подготовили для вас комнаты… – медленно говорит сверхмужественный, когда я отнимаю губы от пакета.
– Потом, – коротко говорю я, будто подготовленные комнаты для персоны вроде меня нечто само собой разумеющееся.
Он, разведя значительные руки, выпроваживает чистых за порог, вручив своему ген-донору ополовиненный пакет. Я беззвучно захожусь смехом. Дверь закрыта, можно. Как же мне всё-таки плохо…
Под ногами в воде расходится зыбкое кровяное пятно. Чёртово нападение сбило цикл… Я стараюсь не показывать ему, что по-женски полноценна. Тут прятаться негде, из комнаты, где я, туда, где чужие, он не выйдет. В рамках распоряжений послушной куклой его можно выпроводить только на пару минут и недалеко. Сейчас посторонние не видят, значит он практически перестанет слушаться.
Вот он разулся и уже и забрался ко мне. А мне так здорово представлялось, как я нежусь в этой круглой жемчужной ёмкости с абсолютно гладкими стенками, в теплейшей воде, совсем без всего лишнего… Конечно, спасибо ему, что догадался принести сюда. Чистые бы, наверное, предпочли засунуть в постель и накрыть одеялом, как и он сам, впрочем. Его мышление очень похоже на мышление чистых, это я мутация на мутации. Мне, может, вообще напихали чего-то от рыбы, чтобы сляпать всё воедино…
Он пристально смотрит на растягивающееся от меня пятно, пока оно не растворяется в воде без остатка. Подпирает меня, выталкивает из воды.
– Не рассчитывай, – буркаю я, продолжая сотрясаться дрожью.
Он смотрит в глаза исподлобья. Очень долго. В его взгляде читается возвращённое «не рассчитывай». Укладывается спиной на бортик, выпрямляет длинные ноги, тащит меня на себя, так что моя спина и ниже в воде окажутся в последнюю очередь. Из меня течёт ему на штаны. Мерзость. А он очень «за» за гармоничную биологию. За по-мужски покушать, по-верблюдски попить, чистый воздух, физкультура, грудастые женщины и щекастые румяные младенцы. Что естественно, то не отвратительно.
Меня колотит так, что толком не шелохнуться, только дрожь по всему телу, неконтролируемая. Нет, ну что за гадость очередную изобрели уроды? Ни здрасьте, ни до свидания, плеснули в рожу и фамилии не спросили… И это ещё мне не достаёт образования! Продукты развитой цивилизации!
Хоть ему самодовольство отравить, а то вообще настроение ни к чёрту…
– Вот зачем ты изображаешь из себя воспитанного самца? – чувствую себя так, словно установила на старт пластинку. Монолог отрепетированный, но с вариативными развязками. С ним я не сдерживаюсь в словах, как не сдерживалась прежде в ударах. – Мы с тобой всё сто раз обсудили и обдумали. Из-за того, что нас генетически подогнали друг под друга, вовсе не следует, что мы должны осчастливить мир очередной банальностью… Думаешь, если будешь строить из себя кавалера всякий раз, когда мне своротят на сторону рыло, то я оттаю и увижу в тебе потаённые глубины и решу, что пора! Пора привести в мир живорождённый млекопитающий шестерной гибрид?! Честное слово, если отбросить генетический налёт, то останется одна невыносимая банальщина… Тебе не стыдно за мещанский образ мыслей? Тебе близко не давали мещанского образования… ты скорее что-то вроде ребёнка-дикаря, Маугли, если тебе это о чём-то говорит…
Он пожал плечами. Я уже не рассчитывала, что он следит за моей мыслью. Губы под ровными усами вдруг складываются в усмешку. Глаза не присоединяются. Его тяжёлая убойная рука лежит на моей ноющей от всех обстоятельств пояснице.
Я такая слабая, что тошно. Что мне с ним делать? Когда его самодовольство настолько отвратительно моему язвительному и саркастическому образу мыслей, я просто валю от него подальше. Без петлей и игр, далеко-далеко, со всех ног. Он бежит на износ, чтобы не потерять, за пределами своего потенциала, потому что меня строили под большую скорость. Но он всякий раз упёрто догоняет. Или у меня всегда меньше терпения. Хотя, в тот, в первый раз, разве не бежала я на пределе, уверенная, что он мог запечатлеть в своём уме одну лишь ненависть и жажду мщения? И с другой стороны – разве он продирал путь на свободу?
– Уплыву от тебя, – угрожаю я, пару раз вяло шлёпаю по низкой воде ладонью.
Последнее, на что я способна. Сознание отключается.
Просыпаюсь у него на груди, сложенная эмбрионом. От чистого сердца ненавижу всё, связанное с эмбрионами, инкубаторами и акушерами. Мои первые палачи.
Всю ночь просидели в ванной. Во мне заложена способность определять время суток. По остальным ощущениям – странно, что руки-ноги на положенных местах, а не наоборот. Всё тянет, везде ноет, но двигаться можно. Сбрыкиваю себя с него, преспокойно спящего, не пытаюсь быть деликатной. Включаю воду, подбираю идеальную температуру, подкручивая изогнутые сияющие тускло-жёлтого металла вентильки. Продолжаю с места, на котором меня прервали – мою голову, вычёсывая пальцами чужие пряди. Свою службу они сослужили, теперь на какое-то время от них не будет толку. Подставляю голову под струю, пропускаю через них, запрокидываю в глубоком поклоне, полощу – на расставленных пальцах остаются пугающие густотой клоки длинных женских волос. Даже вчерашняя бяка все не растворила. Некоторые покусала, некоторые действительно сожрала, но от наведения порядка на голове меня не избавила. Я не жалуюсь, но рассчитывала, что возведённый не так давно стог из чужих волос послужит мне долго. Я немало промаялась с его возведением. Он смотрел на меня немигающими глазами, терпел, не вмешивался. У меня даже неплохо получилось, в своём роде артистично. Огромный объём волос, у каждого мерзавца сразу рука тянется. Богатая текстура – так я оправдала тот факт, что не особо парилась с подбором подходящего цвета. Не надо считать меня зверем – все женщины отдали мне пряди своих волос добровольно, некоторые за плату, некоторые даром. Для одурачивания детекторов вполне годилось. Он, конечно, не позволил бы вешать себе на голову всякую дрянь, его я переводила за руку, на силе своего скачка. Хотелось бы ещё знать, как они нас нашли…
От чистых так сразу драпать нельзя, мы и не рассчитывали на встречу… Чистые – они ведь как боги, что-то возвышенное и недостижимое. Нам всегда преподносили, что мы слишком чумазые и дремучие, чтобы показываться им на глаза. Может, я поэтому так озабоченно отмываюсь после любой работы?
Обожаааю воду… Какая она здесь… идеальная. Тёплая, как не знаю что. Как сердце? Говорят «тёплая, как сердце»? Как сердечко? Не удивлюсь, если близко так не говорят.
Вздыхаю. В месте чистого не смею трогать флаконы с косметикой. Обойдусь. Лучше бы, конечно, отмылась в бассейне. И супер. Всю жизнь мечтала явиться на глаза чистым голой как курица.
Наверняка, никто не говорит «голая как курица», но я что-то ни одной одетой курицы не видела. А я была сразу как курица магазинная – синюшная и в пупырышек от озноба.
На гладкой, сияющей чистотой стене настоящее зеркало в рост. Внимательно разглядываю себя на предмет чумазости и дремучести. На отмытом теле две чёрные, изощрёно перекрученные полоски ткани. В жизни у меня таких красивых вещей не было…
Он тоже смотрит на моё отражение. Проснулся и умылся. Одно название. Дважды провёл ладонями по лицу, сфыркнув излишки влаги с кончиков усов. С меня на гладкий цельный камень набежала лужа. Он, поднимаясь из чаши, протягивает мне пухлый свёрток ворсистой белой ткани. Это то, что называется полотенцем? Специальное приспособление, чтобы вытирать голое тело после приёма ванны?
Чего удивляться? Конечно, мне такие вещи известны только понаслышке. Я ведь чаще всего моюсь в полной одежде в открытых диких водоёмах. Какой придурок станет вытирать такой ворсистой мягкой тканью мокрую одежду?
Вот и моя накидка. Я потянулась к ней, оценивая, что осталось. Ткань расползлась у меня в руках. Что ж. Ты честно сослужила мне службу, подруга…
– Кхм… вы проснулись? Как у вас дела? Мы приготовили завтрак, присоединяйтесь…
Я перевела взгляд на дверную щель, продолжая прижимать белое мягкое полотенце к груди. Мы действительно должны выйти. Чего хотят эти чистые?
Он не выпускает меня в купальнике. Какие манеры… святые угодники… Приходится надеть принесённое сверхмужественным. Одежда какая-то… непривычно забавная. Кофта с длинными рукавами и штанишки из одинаковой ткани сидят плотно по фигуре, но этот костюмчик, он жёлтый, и на нём изображены мелкие розовые звёздочки, голубые полумесяцы и красные ракеты в клубах белого дыма. Отродясь у меня такой забавной одежды не было. Я даже не предполагала, что имею право надеть что-то такое. Всё равно что ядовитая гюрза вырядится плюшевым зайкой.
Смотрю на него, пожимаю плечами. Он пожимает плечами в ответ, сам не чувствует нужды переодеваться… зараза, где-то майку умудрился посеять.
Я неуверенно выступаю из ванной комнаты первой. На нас смотрит его ген-донор. Конечно, они с нас глаз не спустят. Пахнет едой. Ориентируюсь на нюх. Ген-донор идёт сбоку, ровно между мной и им, который всегда идёт следом.
– Кхм, – снова прочистил горло ген-донор, бросив взгляд на мой костюмчик.
Что не так? Но не могла же я по дремучести перепутать верх с низом?
– С размером не угадали, к сожалению…
Невразумительно повожу плечами. Подумаешь. Влезла же.
Тут же исподтишка посещает коварная мысль. Не соответствую принятым женским параметрам. Выгоняю её из сознания. Мои параметры подобраны искусственно и отвечают запланированной функции. Вон он даже для приманки не годится и хоть бы гран переживал по этому поводу…
В большой просторной кухне со сверкающими машинками и хромовыми шкафчиками ждут мои ген-доноры. Сверхмужественный и красивый, как девушка. Все глаза на нас. Про костюмчик они слышали, сразу стали соотносить свои впечатления. Правда, ничего не сказали из воспитанности.
Мне совершенно некомфортно. Значит, я компенсирую свою неловкость язвительностью. Меня не учили вести себя в воспитанном обществе. Мне не требовалось уметь поддержать разговор и производить приятное впечатление. Максимум вербального общения на деле – выкрикнуть дразнилку, чтобы подстегнуть ярость противника. Это мне всегда удавалось. Говорили, я так высовываю язык, что меня любому придушить хочется, а язык вообще змеиный, только что яд не капает…
Прохожу за вытянутый каплей стол. Тут же с детской непосредственностью спрашиваю:
– Вы даже доверите нам приборы?
Вилки, ложечки и ножи, все сверкающие, как ювелирные изделия, лежат на белых тканевых салфетках с белой вышивкой.
– Разумеется, – подтверждает сверхмужественный, не поведя бровью. Матёрый. – Мы начали общаться, даже не выяснив, знакомы ли друг другу по именам. Нам, к сожалению, о вас известны только клички. Вы знаете, как нас зовут?
– Этого не требовалось для выполнения задачи, – звонко ответствовала я. Язвительность выпрашивала сожрать что-нибудь со стола для эффекта. Я не смела в месте чистого. Отчего-то вспоминались трескучие удары по пальцам.
– Я – Тибр, – низким голосом дохнул сверхмужественный.
– Трур, – поднял голову его ген-донор.
– Илан, – ласково мурлыкнул красивый, как девушка.
Я кивнула, сигнализируя, что оказалась способна запомнить сразу целых три слова.
– А как же вы нас узнаёте, если не знаете по именам? – удивился Трур.
– Чутьё, – буркнула я то самое, чем отделывались от меня долгие годы. Чутьё и всё. Больше тебе ничего знать не надо. Учись чутью. А как же ему учиться, если ничего непонятно? Ннуу, это только говорится – учись, на самом деле научиться нельзя. Оно просто есть. Или его нет.
Трур не казался удовлетворённым ответом.
– А как вас зовут? – спросил низким мужественным голосом Тибр.
– Вам же известны клички… – я сделала вид, что рассматриваю своё отражение в сверкающей ложке.
– Это несколько неудобно… – смешался Илан.
– Ну как они там нас обозвали? – заинтриговано засверкала глазами я. На голодный желудок и после ранения всегда очень натурально выходит.
Илан смешался ещё больше.
Стерва в модной пижамке была прелесть. Ничего общего с бледной куклой, прикованной к электрическому стулу. За время, проведённое на воле, она оправилась. Вчерашний инцидент с растворителем на ней не сказался, к завтраку она вышла самостоятельно, на лёгких ногах, вполне живо. Ферзь следовал за ней тенью. Тибр затруднялся определить, знал ли он, что так будет, когда стоял с каменным видом и медленно утихающим в зрачках адреналином над скомкавшейся от боли Стервой.
Кроме домашней одежды воины ничего не купили. Каждый имел близкий опыт общения с женщинами, и каждый знал, что подобная инициатива не будет поприветствована. Оказалось, что даже с пижамой для Стервы не угадали. Сидела она чрезмерно тесно. Стерва была как на ладошке, как обтянутая ярким фантиком статуэточка. Трур затруднялся оттянуть взгляд от груди девчонки, Илан пялился под стол на ножки. Манжетики брючин доходили до середин лодыжек. И опять-таки странно было осознавать, что девочку собрали из частей самих Тибра и Илана. И не только их. Девочка, в отличие от парня, была четверной, дополненной Кибрутом и Иладэном, ушедшими в странствия несколько веков назад. Какие у неё были волосы – просто сногсшибательная копна. И это они ещё не высохли…
Трур изнывал от вида. Илан стыдился своих эмоций. Тибр как обычно был самым хладнокровным.
– Ему дали кличку Ферзь, – начал с безобидного Илан.
Она повела головой к левому плечику, одновременно им дёрнув. Трур вперился взглядом в место, где от движения колыхнулась грудь.
– Банально, – оценила она. – Чёрный ферзь. Ферзь любит свой цвет. Ну а у меня какая кличка?
Как можно было не ответить ей? А врать Илан никогда не умел.
– Стерва…
Она замерла. Тибру показалось, что она оскорбилась. Через мгновение девушка ткнула сидящего справа от себя Ферзя локтем под дых, неожиданно сорвавшись на каменно невозмутимого парня:
– Чё ты ржёшь?! Неправда! – сообщила она Илану. – Моя кличка – Ехидна! Не знаю, кто вам ляпнул про стерву! Если брать, как меня надзиратели обзывали, то ещё удивительно, что стервой обошлось!
Илан страшно смутился. Тибр не приходил на помощь, Трур уже сдерживал улыбку.
– Ты знала ваши клички, – заметил Тибр. – Зачем спросила?
– Мало ли чего я знала! – она подняла подбородок, дальнейшее прозвучало несколько высокомерно. – Почему бы не узнать, как вы зовёте нас между собой?
Пришло время смутиться Тибру. Он называл её про себя Стервой совершенно беззлобно, но всё же… как-то некрасиво вышло.
Ферзь вытер пальцем под глазом, будто действительно отсмеялся до слёз.
– Мы же вам почти отцы, – повторился Трур. – Мы можем дать вам настоящие имена…
– Ничего подобного, – обломила его Сте… девчонка. – Право давать имя ему – за мной.