Машинополис

Мы были третьими. Первый и второй экипажи отправились к ближайшим звёздам. А мы к тем, что подальше. Но и первые никуда не доберутся, пока живы люди, их отправившие, дети и внуки тех людей. Мы же затратим на полёт не сотни, многие тысячи лет.

И вот, две недели прошли, а мы все заболели. Нас охватила глубокая тоска, сравнимая с тоской умирающего в тот момент, когда ему становится ясно: он действительно умирает. Только умирающий тоскует недолго, какие-то мгновенья, а до того у него есть надежда и в самых безнадёжных случаях. Нам же выпали годы такой тоски. Конечно, со временем мы привыкнем, страдания поутихнут, останется шрам, бесконечно тикающее в голове воспоминание, больше не такое болезненное.

Мы остались одни, кругом чёрный космос и Солнце яркое, нельзя смотреть. Яркое Солнце и ночное небо. Сотни людей летали до нас к другим планетам, полёты их занимали годы, но они не знали этой болезненной тоски. Они ведь возвращались на Землю. А если не возвращались, всё равно намеревались вернуться. И они всегда считали дни. Нам же считать дни не до чего.

– Как же всё странно, – сказал мне Беркут, по специальности техник, коренастый, мускулистый парень, судя по карим глазам и смугловатой коже, когда у него были волосы, он был брюнет.

– Странно, – согласился я.

– Мы как будто умерли. Или они, они умерли. Все. Когда я буду жить, они все умрут, все, кого я знал: родители, жёны, дети.

– Через месяц. По нашему внутреннему времени через месяц. У тебя что, были жёны и дети?

– Нет, это я так, в общем. Если бы были. Не верю. Так быстро. Через месяц мы ляжем в анабиоз. А откроем глаза – тысячи лет промелькнут.

– Ещё и время замедлится. Мы же пойдём на околосветовой скорости. Время должно замедлиться. Сколько там пройдёт?

– К замедлению времени я отношусь скептически, – сказал Беркут. – Это всё теории. Поживём – увидим.

Релятивистские метаморфозы экспериментально проверили первые экспедиции. Замедлилось у них там время или нет, на Земле станет известно не скоро. Сомневаюсь, чувствовали ли это они, без привязки к абсолютным часам. Ну, с их точки зрения корабль должен лететь быстрее, чем на самом деле. До скорости света. Да они не поймут: где быстрее, а где нет. Надо бы спросить об этом нашего умника, Стратега, если, конечно, пожелаю принизить перед ним самого себя. А лучше узнать у Здешнего, робота со знаниями центрального интеллекта.

Корабль вздрогнул, ощутимая вибрация оповестила, что полёт скорректирован манёвренным двигателем.

Вообще, реактивные двигатели на нашем корабле не главные. Нужны они для первоначального разгона, поворотов и торможения. Основную часть полёта они отдыхают законсервированные. А ускоряется корабль благодаря парусам. Самым тривиальным парусам. Не таким, как у старинных морских судов, но принцип абсолютно тот же. Только в наши паруса дует не ветер, гонимые перепадами давлений молекулы воздуха, а простые фотоны, сгустки энергии из Солнца. Наши паруса тонки и огромной площади. Толщина их плёнки в молекулу, а площадь несколько десятков квадратных километров, чудесным образом умещающихся в нашем корабле. Понятно, что корабли нашего типа назывались клиперами в честь самых быстрых старинных морских парусников. Сейчас мы только раскинули, развернули паруса. На это ушло две недели. Вот какие они большие. Есть у парусов и мачты. Невидимые. Удерживает их в нужном положении электромагнитное поле. Много лет будет дуть в паруса наше Солнце, прибавляя нам скорости с каждым дуновением. И ещё бездну лет будем лететь мы в пустом пространстве, не встречая сопротивления, по инерции, на огромной скорости.

Цель нашего полёта, равно как и остальных клиперов, – поиск обитаемых миров. Затея вовсе не утилитарная: о какой выгоде можно говорить, когда речь о тысячах лет. Любопытство ныне живущих мы не потешим. Глядишь, пока мы будем спать, нас перегонят более совершенные корабли наших далёких потомков.

Я так вовсе думаю, Земля от нашего полёта получила лишь толчок к развитию технологий, да ещё избавилась от уродов, нас, над которыми вдосталь поэкспериментировали. Ведь из нас, обычных парней и девушек, соорудили самых настоящих мутантов, без волос и ногтей, с усиленным обменом веществ. Наши жизни продлили вдвое обычного, как нам обещали. Могли и вдесятеро, всё равно отвечать за обещания не придётся.

– Кот! Кот! – Котом зовут меня. – Пойдём, посмотришь, как красиво.

Это Стрела. Стрела – большая оптимистка – единственная, похоже, не томилась тоской. Либо она переживала глубоко внутри, старалась приободрить остальных, либо голова её варила иначе. Выглядела она как все наши девушки: лысая, без ногтей, без бровей, с красными веками без ресниц. Все мы были без ресниц, но веки краснели только у девушек. Думаю, оттого, что они тайком плакали. Я полагал, через тысячи лет страшненькие эти девушки станут для нас самыми распрекрасными. А пока я видел какого-то фальшивого подростка. Ни грамма женственности.

– Куда? – спросил я.

– В рубку. Там такие звёзды.

– Я уже две недели любуюсь. Одно и то же. Осточертело, – я говорил сварливо. Будь Стрела красавицей с причёской, макияжем и в платье, конечно, я пел бы иначе. Но за Стрелой всё же последовал.

Корабль наш большой, но таковым не кажется, потому что очень тесно в нём. Коридорчики узкие – вдвоём не разойтись. Потолки низкие. Идёшь как по трубе, вернее, ползёшь. Перебираешь руками по поручням. Всё-таки невесомость.

И вот мы в рубке. Рубка у нас просторная, хоть в баскетбол играй. Она вверху корабля и из неё видно во все стороны, кроме низа. Четыре кресла пилота, большая гладкая приборная доска. Кресла пусты, а доска потушена: корабль идёт управляемый роботом, не людьми.

– Смотри, узнаёшь, южные созвездия, – сказала Стрела, сама прислонилась ко мне.

Выглядело это вполне очевидно: парень с девушкой тесно прижавшись смотрят на звёзды. И, следуя закону ситуации, я должен был приобнять Стрелу, а она податься ко мне, мы бы слились в поцелуе. Но не здесь, не на корабле. Потому как если вдруг станет мне Стрела отвратительна, бросить мне её будет не просто, заперты мы вместе на тысячи лет.

– Послушай, – сказал я, а губы мои отчего-то пересохли, – если честно, хоть я и весь такой замечательный космонавт, в созвездиях ничего не понимаю. Мне, понимаешь, как их не соединяй, ничего знакомого не видно.

– Жалко, – вздохнула она, – ну ничего, скоро мы окажемся далеко-далеко. И там будут новые звёзды. И мы сложим из них свои созвездия.

– Звёзды будут те же самые. Не обольщайся. Не так уж и далеко мы отправляемся. Может, они будут видны под другим ракурсом.

Мне не хотелось выглядеть грубияном. Но и романтический настрой девушки следовало сбить.

– Стрела, а ты ведь тоже плачешь, когда одна, – сказал я зачем-то. – У тебя глаза красные, как и у остальных девушек.

Всхлип был мне ответом. И отчего девушки такие, даже те, что прошли специальную подготовку? Мне не оставалось ничего другого, кроме как прижать её к груди.

Смерч – наш командир. Он старше всех остальных, ему больше тридцати лет. Он опытный, побывал в двух экспедициях. Одна, проторённая дорожка на Марс, а вторая – к Венере – растянулась на семь лет. О последней своей экспедиции Смерч мог много порассказать. И рассказывал. На их корабле случилась авария, и почти месяц они жили в скафандрах, пока заделывали развороченную взрывом обшивку и восполняли утраченный воздух. А близкое Солнце жарило их. Ели они в специальной камере. У них была одна шлюпка, но входить в неё оказалось расточительно из-за больших потерь воздуха в её шлюзе.

– Разве у вас не было системы отсеков? – спросил однажды Стратег.

– Были, но управление сломалось, защита не сработала и все отсеки оказались открытыми.

Стратег многозначительно хмыкнул. Понятно, он знал все подробности того полёта и не разоблачил вслух преувеличения Смерча лишь ради поддержания авторитета командира. Да и многие из нас слыхали, что с аварией на том корабле справились за пару дней. Что Смерч делал в скафандре оставшийся месяц?

– Послушай, Кот! – окликнул меня Смерч. – Чем вы со Стрелой занимались в рубке?

– Смотрели на звёзды, – ответил я.

– Ну-ну, – хмыкнул он. – Тебе надо поспешить. Скоро в анабиоз, а очнёшься среди тысячелетних старух, – и засмеялся. – Только особо не увлекайтесь, анабиоз беременным вреден.

Этот Смерч считал себя демократичным командиром, позволял себе панибратство, как мне виделось, одностороннее: я не мог отсыпать в ответ равную меру хамства.

– Надеюсь, тысячелетия не испортят наших старух, – сказал я.

Смерч истерично, с визгливыми нотками, захохотал. Он нашёл мои слова удачной шуткой. При этом из его раззявленного рта вылетали маленькие белые шарики слюны. Я поспешил молча удалиться, оставив его наслаждаться весельем. Хотя по корабельному уставу я, как подчинённый, обязан был испросить разрешения уйти. Но таков наш командир, я принял его и посчитал, что нам повезло, бывают экземпляры гораздо хуже, уж я их повидал.

За месяц бодрствования я решил получше изучить устройство нашего корабля. Ведь неизвестно, что будет через тысячу лет. Глядишь, проснусь один, тогда мне придётся взять на себя всю ответственность.

Корабль наш огромен. Он сделан в форме шара диаметром семьсот метров. И весь этот объём набит под завязку оборудованием. Его делали не на Земле. Специальный завод собирал его в космосе. На Земле изготавливали отдельные части и отправляли их вверх. Это завораживающее зрелище, когда десятки грузовых капсул уходят в небо, а оттуда спускаются ещё десятки, опорожнённых. Я и сам поднялся на корабль в такой капсуле, только пассажирской. Капсулы эти поднимались не сами собой, а в электромагнитном поле. С космического завода свешены ленты из молекулярного материала, точно такого, из которого сделан наш парус. Они весили ничтожно мало: несколько граммов километр внизу и ещё меньше вверху. Но всё равно набиралось изрядно веса, ведь до завода тридцать две тысячи километров. Так что тонну эта лента запросто держала. В ней, по напылённым проводкам, тёк ток. Капсула, в центре которой охлаждённые смесью сжиженных газов сверхпроводящие обмотки создавали мощное поле, летела по этой ленте вверх или спускалась вниз, добиралась до завода два дня. За это время до Луны можно долететь. И я тоже тащился в пассажирской капсуле два дня. А до Африки, куда спускались ленты, долетел самолётом за час.

Наш корабль никогда не коснётся поверхности планеты. Он родился в космосе и предназначен в нём остаться. Да и не пролететь ему сквозь атмосферу, его корпус ничем не защищён. Шлюпки покрыты толстым сверхпрочным полимером, а корабль нет. Никакой полимер не спасёт, если столкнуться в космосе с маленьким камушком. На световой скорости камушек запросто насквозь прошьёт весь корабль, или разлетится и выбьет большую дыру, невзирая ни на какую защиту. А если камушек побольше? Одно радует, в межзвёздном пространстве немного вещества, пусто там. Да ещё далеко во все стороны, на сотни тысяч километров, распространилась чувствительная область нашей активной защиты. Она должна уберечь и парус, и корабль. Все опасные камушки сжигает, отбрасывает она концентрированным лучом. И превосходно работает, по крайней мере, на медленных скоростях.

Есть ещё и очень крошечные камушки, всевозможные частицы. Они вполне себе портят наши клетки, и если их много, то можно и заболеть. В космосе хватает таких частиц. Наш корабль индуцирует магнитное поле, наподобие такового у Земли. Поле не даёт проникнуть внутрь частицам, имеющим электрический заряд.

Наш корабль долго разгоняется. Через месяц, когда мы ляжем в анабиоз, мы ещё не дойдём до орбиты Марса. И через несколько лет мы не выйдем из солнечной системы. Но скорость наша будет всё больше. Именно Солнце в конце концов заставит нас лететь так быстро, как никто ещё не летал. Мы получим как бы пинок по нашему мячу, который загонит нас очень и очень далеко.

Я бродил по кораблю, осматривал и расспрашивал обо всём, на что натыкался. А натыкался я буквально. В невесомости чудесно было ощущать полёт, оттолкнувшись и несясь по какому-нибудь прямому коридору. Иной раз больно стукаясь невесомым телом. В нашем корабле не было замены гравитационному притяжению, центробежной силы при его вращении, например. Поэтому наши мышцы стремительно деградировали, через тысячи лет анабиоза они вообще переродятся в бессильную ткань. Никакая физическая нагрузка не может заменить влияние гравитации.

В корабле всем управлял не Смерч, Смерч считался официальным капитаном. А за каждую малейшую пылинку, за каждый винтик и каждый грамм воздуха болела голова Здешнего. Здешний не был помощником капитана, для него не нашлось места в людской иерархии, потому что и человеком он не был. Здешний выглядел как человек, самый заурядный человек, невысокий с крупным мясистым носом и близко посаженными маленькими глазками неопределённого цвета. Видно, кто-то из инженеров, его конструировавших, взял прототипом собственное невзрачное отражение. Здешний – не совсем робот, он – дублирующий, очеловеченный интерфейс корабельного интеллекта. Слишком уж очеловеченный. Всюду сующий нос, ворчливый человек с плохим чувством юмора, тут они со Смерчем друг друга стоили. Здешний был вездесущ в самом прямом смысле. Он всё разом слышал и видел, будучи машиной, должной за всем следить, при этом, имея скверный характер, разводил сплетни, хихикал и интриговал. Смерчу о моём свидании в рубке доложил, без сомнения, Здешний. Оба, небось, при этом гнусно посмеивались, обменивались шуточками. Но на вопросы мои Здешний отвечал без иронии, тут он гордился своей миссией. Не знаю, может ему специально ввели такую программу, вдруг это нужно, чтобы мы не сошли с ума?

– Здешний, где я? – спросил я, оказавшись на большом складе, где притороченные к стенам и друг к другу стояли ряды одинаковых ящиков, тут же к стенам прилепились несколько вспомогательных роботов,

– Это заводы, – ответил Здешний, голос его выходил из устройства в потолке и гулко разносился по помещению. – В каждом ящике отдельный модуль. Для работы достаточно трёх ящиков. Синего, красного и жёлтого. В синем исследовательская часть, в красном техническая, а в жёлтом добывающая. Чем их больше, тем быстрее можно достичь результатов. Два вспомогательных робота независимо от центрального интеллекта способны управлять производством. Представь, Кот, дай им достаточно ресурсов и времени, они смогут в точности повторить и наш корабль.

Ящики были большие, высотой мне по грудь, но для завода всё-таки слишком маленькие. Ясно, в них лишь первичное оборудование, небольшая мастерская с программой саморазвития. Сколько ей надо чтобы вырасти? Год? Хотя ящиков много, глядишь, создадут они столько же заводов, наделают ещё механизмов и транспорта, обустроят планету. Подобные заводы разрослись на Венере и вовсю её уже меняют. Людям, правда, туда пока ещё путь заказан. Но в обозримом будущем там зацветут сады. Хотя Венера и много ближе Земли к Солнцу, температура на её поверхности ожидается такая же, как и на нашей планете.

– Бродишь повсюду, энергию тратишь, – проворчал Здешний.

Ему не понравилось, что из-за меня пришлось осветить склад. Энергия – это его жизнь. Но пока мы в нашей системе, энергии от Солнца вдосталь.

– Что ты разворчался? На меня не ворчи, а то поссоримся, подерёмся? – засмеялся я.

– Я же из тебя котлету сделаю, у меня кости из керамики, а мышцы из железа.

Я представил драку в невесомости, да ещё с роботом, изображавшем неказистого типа, и пуще расхохотался.

– Смейся-смейся, вот выведу тебя из анабиоза посередине полёта, будешь меня развлекать хотя бы лет сто.

Я переместился в соседнее помещение. Оно было набито блестящими шарами.

– Здешний, что это за шары?

– О, это специальные усилители радиосигналов. Мы будем их выстреливать время от времени. Конечно, они будут следовать за нами, но медленнее, растянутся по всему нашему пути. По ним и найти нас смогут. И когда-нибудь люди увидят открытую нами планету и жизнь на ней.

– А как мы отыщем планету с жизнью?

– Есть ли на планете жизнь, можно понять по составу её атмосферы, по самому виду планеты, если мы подлетим достаточно близко, чтобы видеть планету или анализировать спектр света, прошедшего через атмосферу. Если жизнь развита и додумалась до радиосвязи, мы найдём её ещё проще, по радиосигналам. Уже сейчас мы выглядываем звёзды с планетами. У нас на борту есть очень мощный телескоп. Вам со Стрелой надо бы его снимки посмотреть, новый повод потискаться.

– Тебе завидно. Какая девушка взглянет на такого урода, как ты?

– Зато я умный.

Корабль наш, шар, разделён на несколько уровней, палуб. На верхних трёх палубах обитают люди, там каюты, там управление. Нижние палубы: склады, двигатели, жизнеобеспечение. На второй палубе, там, где люди, гидропоника. Там растут водоросли. Из них делается еда, всякая разная, поверить нельзя, что она из водорослей.

На одной из нижних палуб ракетное топливо. Оно хранится в виде густой, плотной чёрной жижи. На особой установке оно приводится в летучий и горючий вид, годный к использованию в двигателях. Ракетное топливо делается непосредственно перед манёвром, потому что оно недолговечно, портится за считанные часы. Чёрной жиже не страшны тысячелетия. Впрочем, если вдруг запасы жижи иссякнут, установка сделает топливо из чего угодно, лишь бы там был углерод. Так что стены и переборки корабля, многие вещи, всё, что сделано из органических пластмасс, потенциальное топливо.

Внизу хранятся шлюпки. Это настоящие красавицы, классические космические корабли, обтекаемые, продолговатые хищные рыбы. Им должно пробиваться сквозь атмосферное трение, им должно набирать космические скорости, это корабли прошлого, корабли мечты. Их корпуса покрыты толстым слоем особого вещества, напоминающим на ощупь человеческую кожу, мягкую и приятную. В полёте, нагреваясь от атмосферного трения, оно становится жидким, стекает к хвосту, где, благодаря катализатору, начинает испаряться, поглощая при этом массу энергии. Ледяной газ втягивается в корпус, прогоняется внутри и уже вновь сжиженный вытекает из носа корабля. Весь облик шлюпки подчинён этому процессу. Думаю, шлюпка может выдержать жар и на поверхности Солнца, при этом у экипажа останется риск получить обморожения.

Одно из занимательнейших мест на корабле – уровень анабиоза. Целый уровень на тридцать человек команды. Тут масса оборудования: сами анабиозные капсулы, что-то вроде ванн с крышками или гробов, кому как лучше представлять; криогенные установки, основные и дублирующие; роботы, пока неактивные, но обязанность следить за нами ляжет на их плечи. Сам процесс анабиоза делится на два этапа. Первый, мы в нём пока находимся, подготовка. Нам в кровь добавляют разжижитель, в анабиозе она, как и, впрочем, всё остальное в нас, не должна полностью замёрзнуть. Помещённые в капсулы, мы будем постепенно замерзать. Это как смерть и притом мучительная, от нестерпимого холода. Да это и есть смерть, все функции будут прекращены, всё в нас остановится и снов мы не увидим. А потом тысячи лет будет мчаться в пространстве корабль без жизни внутри, чёрный и мрачный. И только механизмы и роботы будут нести сонную вахту, оживая лишь когда в них возникнет нужда.

Войти в анабиоз оказалось совсем не больно. Нас попросту усыпили перед тем как замораживать. Здешний сам укладывал каждого в капсулу, сам прыскал снотворное в наши лица. Прямо как добрый папаша. Нить моей жизни разорвалась на десятки столетий, когда надо мной склонилась улыбающаяся физиономия. И тут же, по моему ощущению прошли секунды, я обнаружил себя плавающим в мерзкой жидкости, дрожащим от холода. Жижа эта была и во мне тоже, я дышал ею. Крышка капсулы закрыта, как открыть её я не знал и несколько минут бездумно вглядывался в кромешную тьму. Отходил от тысячелетнего сна. Поднял руку и миллионы, миллиарды крохотных заноз возопили внутри меня, в каждой моей клеточке. Я и кричать не мог, голосовые связки затекли тоже, а может жидкостью кричать было невозможно. Оставалось лежать и ждать. Вдруг вся склизкая жидкость исчезла, стекла разом, в мгновенье высосанная, поток тёплого ароматного воздуха обсушил меня. Датчики капсулы решили, что я готов к дальнейшей жизни. Крышка поднялась.

Я выплыл из капсулы.

Чем хороша невесомость, движение можно вызвать малейшим жестом. Из моего горла вытекала дыхательная жидкость и витала вокруг меня розовыми шариками. Я вызвал кашель, извергнув поток этой жидкости. И я закричал, как того требовали правила рождения. Я задвигал руками и ногами, зашевелил пальцами, заставляя кровь бегать по венам сильнее. Оттого занозы во мне таяли.

Одежду я нашёл там же, где и оставил, в сундучке сзади капсулы. Но это была не та одежда, какую я снял моих субъективных полчаса назад. Ту я носил месяц, растянул по фигуре, кое-где запачкал. А эта белоснежная, абсолютно новая. Я подумал, что мои какие-нибудь микробы, затаившиеся в складках, почти вечность ели мою старую одежду и проели её в решето. Ведь, хотя на Земле стало модно носить сгенерированное облачение, в поле маленькие элементы строили любой наряд на сколько хватало фантазии художников, мы носили белые, как молоко, костюмы из классической натуральной ткани. Не тратили энергии на такие пустяки, как разнообразная одежда. Хотя, я уверен, девушки взяли с собой любимые свои генераторы.

Мне стало интересно: сколько же лет прошло.

– Здешний! – крикнул я. – Какой сейчас год?

– Как я рад снова тебя видеть! – донеслось сверху. – Не представляешь, какая тоска одиночество.

– Ты уж себя за робота не считаешь. Вас тут десятки.

– Все роботы тоже спали. Энергию надо было беречь.

– Ну, ты уж себя как-нибудь развлёк. Так какой год?

– Сейчас двадцать третье марта двадцать три тысячи восемьсот сорок третьего года. Двенадцать часов восемнадцать минут. Секунды тебе говорить не стану, они всё время обгоняют нашу медленную речь. Сказать честно, время отсчитали мои внутренние часы. А какой день на Земле, я сказать не могу. Мы всё ускорялись до двухсот тысяч километров в секунду уж как пить дать. Но точную скорость я не рассчитал. Приблизительную, по смещению спектра звёзд. Так что в уравнение Эйнштейна я должен подставлять примерное число. За полтора тысячелетия эта примерность стоила дни, месяцы, годы. Да и работает ли это уравнение – спорно.

– Здешний, я спал полтора тысячелетия?

– Это так. Что видел во сне?

– Перестань. Ты меня одного разбудил?

– Кто ты такой? Смерч, Стратег и другие важные персоны уже в рубке и я с ними сейчас работаю. Я и тут, я и там, хе-хе. Я нашёл нужную нам планету и сейчас мы двигаемся к ней.

Нас и надо было разбудить к концу путешествия. Ведь мы, команда корабля, на деле никакая не команда. Корабль спокойно обходился без нас. Мы – пассажиры. И каждый из нас подготовлен в своей отдельной области. Только командиры были причастны к управлению кораблём тем, что имели право принимать решения. В тех случаях, когда Здешний оказывался в положении Буриданова осла. Я же, например, специалист в области работы с оборудованием низкого уровня сложности. Думаю, меня взяли потому, что я изъявил желание участвовать в проекте. Нужны были просто пятнадцать парней и пятнадцать девушек. Чтоб род человеческий разросся на далёких планетах. Надо ли говорить, что девушки подобралось не самые красивые. Хоть тут каждая из них могла рассчитывать заиметь парня до конца дней своих.

Я последовал в рубку, где пристёгнутые к креслам с видом заправских космических пилотов сидели Смерч, Стратег, Пантера и Глубина. Глубина был благообразный парень с большими грустными глазами ярко-голубого цвета и тонким носом. Он, как и Стратег с Пантерой, считался помощником и заместителем Смерча. Стратег же с Пантерой стоили друг друга. Удивительно, как их на вид больных давно побеждённым туберкулёзом, взяли в полёт? Но ума им было не занимать. Здешний тоже сидел в кресле. А вдоль стен болтались ещё трое. Свободных кресел, как и командирских чинов, больше не оставалось.

– Кот! Давно не виделись! – это Стрела, проснулась раньше меня.

– Здравствуй.

Мы действительно не виделись давно. После объятий в рубке я избегал встреч с ней, насколько это было возможно на корабле. Теперь Стрела выглядела ещё хуже, чем тогда. Вся синяя после анабиоза, глаза затянули опухшие веки. Я сам, полагаю, выглядел не лучше. Но это же она ко мне лезла, а не наоборот.

– Мы теперь далеко-далеко от Земли. И Солнце – одна из миллиардов крошечных звёздочек. Странно, правда? – Стрела протянула руку коснуться моей. Не для рукопожатия, а для интимного прикосновения. Я поспешил спрятать ладони за спину, отчего сделал в воздухе неуклюжий кульбит.

– Узнала, куда летим? – спросил, не глядя в её смеющееся лицо.

– Да, мы обнаружили разумную жизнь. Притом развитую. У них есть радио. Радиопередачи. Это так интересно. Вдруг они такие же как мы?

– И что они передают?