Сказки старого дома

– Зубейда, иди садись рядом со мной. А то кто-нибудь из присутствующих подавится невзначай или вывихнет себе шею, оборачиваясь к тебе.

– Я не смею, Шехи-ханум. Только если Сержи-сахеб разрешит.

– Зубейда, не позорь меня перед друзьями. Ты прекрасно знаешь, что тебе никто ничего не запрещает. Стало быть, и разрешений никаких не надо.

– Тогда я сяду рядом со своим повелителем, – улыбнулась она.

– Вина выпьешь?

– Спасибо.

Между тем Ахмед на минуту вышел и вернулся с другой служанкой, уже нагруженной всяким разным. Что она и принялась расставлять перед гостями.

Шехерезада тяжело вздохнула:

– Счастливая ты, Зубейда. Тебе не нужно никому никаких сказок рассказывать по ночам. Ты сама сказка. Я бы с радостью приняла тебя в нашу компанию.

Багдадский вор мечтательно и завистливо сказал:

– А вот мне бы для отвлечения внимания такую напарницу, как Зубейда. Пока все, раскрыв рот, пялятся на неё, я мог бы вернуть себе не только Око Света. Дворец халифа разобрал бы по кусочкам, и никто ничего бы не заметил.

– Брось, – отмёл такую возможность Али-Баба. – Зубейда не создана для воровских махинаций. Вот если бы взять её к нам в лавку, то продавать стали бы вдесятеро больше. Весь базар сбегался бы к нам, чтобы полюбоваться на такое диво.

– Блестящая идея, – воскликнул Ахмед, – и спасение от домашней скуки. Ты как, Зубейда?

– Я не знаю, Ахмед-ага.

– Ладно, потом обсудим.

– А мне бы от неё ничего кроме вреда, – посетовал Синдбад. – Матросы посходят с ума. Обидно.

– А мне, а мне…, – начал было Аладдин.

– А тебе ничего, – оборвала его Шехерезада, – ты уже продан царевне Будур. Вы только представьте себе, какая история произошла сегодня во дворце…

– Шехи, совсем не обязательно всем об этом рассказывать, – забеспокоился Аладдин.

– Как это не обязательно? Сам знаешь, что у нас друг от друга секретов нет. Так вот, явился Аладдин во дворец, разодетый, как модник на базаре. Пришлось даже кое-что тут же снять, чтобы не позориться. Провела его в верхний сад, где обычно гуляет Будур. Усадила на скамейку и настрого велела ему ни в коем случае рта не раскрывать и только вежливо поклониться, если Будур его заметит. Очень важно, чтобы она первая проявила интерес и начала расспрашивать у кого-нибудь о нем. У «кого-нибудь» – это, значит, у меня. Сама я спустилась в нижний сад и села у фонтана, словно совершенно ни при чём. Только прислушиваюсь.

И дослушалась. Буквально через четверть часа из верхнего сада донеслись истошные вопли Будур "Стража, стража!" Взбегаю наверх. Стражники уже тут и держат нашего Аладдина вполне надёжно. С Будур чуть ли не истерика. Упала мне на грудь и всё повторяет: "Это он, это он!" Больше ничего не может промолвить. Я распорядилась стражникам пока не уводить Аладдина из сада никуда, а привязать к колонне и присматривать. А Будур я увела к себе.

Когда Будур немного поуспокоилась, то выяснилась очень интересная вещь. Оказывается, что Аладдин кое-что утаил от нас. Будур его видела раньше. И при очень интересных обстоятельствах. Как я понимаю, имело место следующее событие.

Аладдин положил глаз на Будур, когда она шествовала в баню. Он последовал за процессией, проник в баню и стал подсматривать, как Будур раздевается. На этом сама Будур его и застукала. Конечно же, вопли, паника, стража. Аладдину удалось удрать только потому, что стражники, преследовавшие его, поскользнулись на мыле.

Повествование пришлось прервать из-за жуткого хохота охватившего всех.

– А мне было не до смеха, – обиженно проговорил Аладдин, когда все немного поуспокоились.

– Да ладно тебе, – смахивая набежавшие слезы, отмахнулся Ахмед. – Шехи, продолжай, пожалуйста. Только поосторожнее. У меня сердце может не выдержать.

– А дальше вот что. Когда истерика кончилась, то началось обсуждение того, какой казни потребовать у отца для наглеца. Нужно так, чтобы помучился, но без крови и хрипов. Будур очень впечатлительна и не выносит крайностей, а понаблюдать за жертвой ей хочется. Я ей сказала, что всё это можно устроить. А одновременно и получить большую пользу для себя. У тебя, мол, Будур, куча старших, ещё незамужних сестёр. Когда тебе выпадет черед выйти замуж, одному Аллаху известно. Тебе представилась возможность опередить всех и избавиться от дворцовой скуки. Нужно только наглеца поставить перед выбором. Или женитьба на Будур, или топор палача. Понятно, что он выберет. Ну, а пытку ты уже после свадьбы устроишь ему сама. Главное, чтобы отец не узнал о преступлении наглеца. Тогда и твои просьбы о помиловании не помогут, а безголовых мужей не бывает.

Тут Будур и призадумалась. А потом высказалась, что наглец, вообще-то, недурён собой. Поинтересовалась, кто он. За что отец собирается наградить его титулом. Какой у него дом. Ну, и всё такое прочее. Осталось только передать наглецу наши условия. За тем я и вернулась в верхний сад.

– Ну, ты и дипломат, Шехи, – восхитился Синдбад. – Раз Аладдин здесь, то значит, твоя миссия увенчалась успехом. И как удивительно просто у тебя всё получается. Восхищаюсь.

– Ты подожди восхищаться простотой. Во дворце её не бывает. Там на каждом шагу возникают неожиданные сложности. Так получилось и на этот раз. Поднявшись наверх, я застала в саду халифа. Гарун стоял напротив привязанного Аладдина и о чем-то расспрашивал стражников. Увидев меня, Гарун оставил стражников в покое и между нами состоялся примерно вот такой разговор:

"– Шехерезада, что это значит? Почему он тут привязан? Стражники говорят, что Будур истошно кричала "Это он, это он!". Что происходит?

– Просто Будур признала в Аладдине человека из своих снов. И это её так возбудило, что она и начала кричать, а стражники подумали, что на неё напали, и схватили парня.

– А зачем он привязан? Стражники говорят, что это ты приказала.

– Будур попросила как-нибудь задержать его. Она застеснялась своих чувств и убежала. А этот вот претендент на её руку тоже норовил удрать. То ли испугавшись криков Будур, не поняв их значения. То ли испугавшись стражников. Не могла же я разорваться надвое. Бежать за Будур и стеречь этого парня. Вот и сказала, чтобы его здесь придержали.

– Да? А можно было бы подумать, что виной всему вспыхнувшая с такой силой страсть, что предмет страсти приковали поближе к себе, чтобы удобнее было пользоваться. Но тогда нужно было бы этот предмет утащить в комнату Будур. Здесь её сёстры быстро парня растерзают.

– Ваше величество, очень хорошо, что вы оказались тут. Не уходите. Сейчас я приведу Будур, и всё разъяснится.

– Веди. Посмотрим, как она выкручиваться будет. Знаю, что тебя-то на обмане так просто не поймаешь.

Прибегаю к Будур.

– Всё, нас накрыли! Твой отец наверху и пытается выяснить, почему парень привязан. Ты врать, как я, не умеешь. Поэтому на любые вопросы отвечай, что хочешь выйти за него замуж. Только это и больше ничего. Поняла?

– Поняла.

– Побежали!

Наверху всё та же картина.

– Будур, что всё это значит?

– Папа, я хочу выйти за этого человека замуж.

– А почему тогда он привязан?

– Я хочу выйти за него замуж.

– Ты его знаешь?

– Хочу выйти за него и всё тут!

– А он хочет взять тебя в жены?

– А мне плевать, – заявила Будур и получила от меня больный щипок пониже спины. – Ой, я хочу выйти за него замуж! Чего тут непонятного?

– Сил у меня нет с вами ладить. Вретё вы всё! Сговорились, – заявил Гарун и повернулся уходить. – Не забудьте отвязать парня и готовьтесь к свадьбе".

– Вот, собственно, так, наконец, мы и продали Аладдина в мужья. За избавление от топора.

– Ловко, – заметил Синдбад. – А ты, Зубейда, не хочешь рассказать нам какую-нибудь историю?

Зубейда прижалась к моему плечу и помотала головой.

– Я ещё ни одной истории не прожила, – звонким, как серебряный колокольчик, голосом призналась Зубейда.

– Ничего, у тебя в семнадцать лет ещё всё впереди, – обнадёжила Шехерезада.

Так за разговорами и шутками разошлись уже только после полуночи.

В гостевой комнате только мы с Зубейдой. Она сидит у меня на коленях и, склонив голову на плечо, дышит мне в шею. Весь дом уже спит, а мы никак не можем оторваться друг от друга.

– Какие у вас хорошие друзья, Сержи-сахеб, – промурлыкала Зубейда.

Она где-то в оборудовании моего организма отыскала правую руку, разогнула пальцы и прижала мою раскрытую ладонь к своей груди. Я и не подумал сопротивляться такому бесстыдству.

– Наши друзья, Зубейда, наши. Теперь они и твои друзья тоже, – шепчу ей в маленькое ушко, ласково поглаживая упругую округлость, к которой мне открыли доступ. – А не пора ли нам ко сну? Как ты думаешь?

– Наверное, пора. Я пойду, переоденусь.

– Зачем? Снимай своё парадное платье прямо здесь.

– Как скажете, Сержи-сахеб.

Какая прелесть это парадное платье! Его приходится очень долго снимать. Откровенно любуюсь сложной процедурой. Зубейда уже не стыдится свой наготы, а, закончив процесс и тряхнув своими роскошными волосами, ныряет под покрывало нашего ложа.

Хорошо быть хозяином, не обременённым заботами. Хотя бы даже хозяином только самому себе. Когда хочешь, тогда и просыпаешься. Просыпаюсь, когда солнце уже довольно высоко. Вокруг на всём ложе ни души, кроме меня. Бросили меня одного без зазрения чего бы то ни было! Время, наверное, где-то между пора вставать и пора завтракать. Намного ближе ко второму. Черт, задумавшись, чуть не вылетел на террасу в чем мама родила, а там, у дверей уже ждёт засада. Едва успел прикрыться какой-то салфеткой, сдёрнутой на лету со стола.

– Сержи-сахеб, а чего ты такой голый? Зубейда ограбила? Ну, я ей задам! Хотя нет, вон твои штаны позади тебя лежат.

Подлетает мать Джамили. Смеясь и отводя от меня глаза, хватает дочь.

– Сержи-сахеб, меня опять уносят! Да вы что, сговорились все, что ли? Каждый день одно и то же…, – доносится уже откуда-то издалека.

Полить некому. Так что моюсь одной рукой, в другой держа кувшин. Хорошо хоть, что вчера Ахмед снабдил меня безопасной бритвой. Скребусь. Вроде ничего рожица в мутном зеркальце. В меру смазливая, в меру мужественная, а вообще-то ничего особо примечательного. За что она меня любит? Загадка. Семнадцать лет, как заметила Шехи? Или восемнадцать? Сам как-то стесняюсь спросить. Наверное, всё же не больше. Почти крайний срок девичества на Востоке.

Прибыл завтрак, а с ним и гость.

– Сегодня я позавтракаю с вами, – говорит Ахмед, – поговорим заодно о некоторых делах в наше отсутствие.

Все трое расселись и принялись вкушать.

– Я, собственно, больше по поводу Зубейды. Неизвестно, сколько мы будем отсутствовать, а ей нужно будет чем-то время занять. Гюльнара, конечно, может её чем-нибудь загрузить по дому, но для молодой девушки это скучно. Али-Баба вчера хорошую мысль подал. А, Зубейда? Не хочешь торговлей тканями заняться или фарфором? Интересно, весело и время незаметно летит.

– Спасибо, Ахмед-ага. Я подумала. Наверное, интересно. Но я ведь не умею торговать. Да и этим обычно мужчины занимаются. Как смотреть на нас будут? Что скажут?

– Да пусть говорят, что хотят. Поговорят и перестанут. Мы убедились ведь, что чувство красоты у тебя есть, и при этом изрядное.

– Вот-вот, – поддержал я, – взять, скажем, торговлю тканями. Что может подсказать торговец-мужчина женщине о ткани на платье, которая была бы ей к лицу? Ничего. А ты можешь, и со стороны женщин к тебе будет больше доверия. Тем более что у тебя теперь есть новый друг – Али-Баба. Он как начальник тебе поможет, научит. Ну что – попробуем?

– Как скажете, Сержи-сахеб.

– Ну вот, опять то же самое. А свои-то желания у тебя есть?

– Я согласна. А вдруг не получится?

– Вот и хорошо. Всё у тебя получится, Зубейда, – Ахмед поднялся, – собирайся, и пойдём учиться продавать ткани и ковры. А ты, Серж, чем займёшься? Не забудь, что днём мы уезжаем.

– Не знаю, пойду прогуляюсь. Потом зайду к вам в лавку. Оттуда и двинемся.

Захватил мешок со своей отстиранной, отглаженной джинсой и зашёл попрощаться с Гюльнарой-ханум.

– Очень благодарен вам, Гюльнара-ханум, за кров и пищу.

– Да что там, Сержи-сахеб. Мы всегда вам рады. Ахмед сказал, что угловая комната навсегда ваша. А за Зубейдой я присмотрю. Не беспокойтесь. Очень хорошая девушка, – помолчала и, вздохнув, добавила: – Мы с Ахмедом встретились почти сорок лет назад. Он и тогда был взрослым мальчишкой. Таким и остался до сих пор – старый мальчишка. А я так и не могу привыкнуть к его внезапным появлениям и исчезновениям. Хотя и ни о чём не жалею. С ним интересно и покойно, когда он здесь. Вы ведь, Сержи-сахеб, тоже оттуда, куда он исчезает? Конечно же, оттуда. И характер у вас похожий. Почему-то думаю, что Зубейда тоже ни о чём жалеть не будет. Возвращайтесь. Здесь вас всегда ждут.

Бреду потихоньку к базару и размышляю. Почему-то во всех мирах, которые я посетил, нас – пришельцев – воспринимают одинаково. Как сказала Гюльнара-ханум: "С ним интересно и покойно". Несмотря на сумасбродства. Наш Дом отобрал схожих по характеру, морали людей? Как это ему, Дому, а, вернее – Генриху Швейцеру, удалось?

Теперь я начинаю понимать, почему там, у себя в Питере, мы обречены на самоизоляцию. Это вовсе не только ради свободы перемещений. А потому что создали в другом мире то, что больше нигде повторять нельзя. Во всяком случае, по нашим собственным моральным принципам. Зубейда – это хотя мне и очень дорогое, но ещё не неповторимое, хотя может им стать. А вот семья Ахмеда – уже то неповторимое, которое нельзя множить. Думаю, что если Ахмед почувствует, что его время на исходе, то он уйдёт сюда насовсем. А что касается меня, то всё-таки Багдад – это не мой мир. Чёрт, а что может помешать перетащить Зубейду в свой мир? С её согласия, разумеется. Надо же, какая мыслишка любопытная проскочила!

Шумит и суетится восточный базар. Карманные деньги, которыми меня обеспечил Ахмед, так все и не потрачены. Бренчат и оттягивают карман. Интересно, а то чудное вишнёвое платье Зубейды, которое я назвал парадным, уже было у неё или куплено на деньги Ахмеда? Тащить монеты с собой в Питер не стоит. Стало быть, надо спустить всё здесь. А на что? Кого это я пытаюсь надуть таким вопросом? Когда ясно заранее, на что – на подарки. Причём и известно кому.

Так, где тут европейцы? Вон они, держатся особнячком. Чего это они на меня с таким интересом уставились? Ну да, конечно – физиономия европейская, а штаны турецкие. А вот и лавка венецианского купца. Торговец очень похож на персону с портрета руки Леонардо. Зеркала? Пожалуйста. Ого! Настенное стоит двадцать золотых динаров. Это нам не по карману. А ручное? Да-да, вон то – овальное. Четыре? Это нам подходит – беру! Очень даже миленькое, чистое зеркало в изящной оправе. И низенький ларчик для него. В мешок! Куда дальше?

Вспоминаю о китайском фарфоре в одной из лавок Ахмеда. Пробираюсь к ней сквозь базарную толчею. Приказчик узнает меня. Дружелюбно здороваемся. Как же его зовут? Ага, вспомнил.

– Мустафа, покажи, пожалуйста, китайские статуэтки. Все, какие есть.

– Люди, животные или растения? Их много всяких, Сержи-сахеб.

Смотри-ка, и он меня по имени знает! Хотя в прошлый раз Ахмед нас не знакомил.

– А вот об этом-то я как раз и не подумал. Пожалуй, люди.

– Таких в этот раз привезли немного, и все женщины.

– Давай всех их и посмотрим.

Мустафа вытаскивает изделия из разных углов. Некоторые приходится распаковывать. Помогаю расставить их на одном из сундуков и начинаю рассматривать. Разные. Есть грубоватые, а есть и тщательно сделанные. Одна сразу привлекает внимание. Большая фигурка девушки – наверное, сантиметров тридцать пять в высоту. Идеальная, тонкая работа! Складки одежды. Гармонично подобранный, сочный колорит. Изящная поза и жест рук. Тончайшие пальчики и нежнейшие цветочки. Тщательно прорисованные мельчайшие детали лица совсем вроде бы не китаянки. Или китаянки, похожей то ли на индианку, то ли на персиянку. Слегка подрумяненные щёчки. И во всём вместе что-то неуловимо похожее на Зубейду. Восхитительно!

– Вот эту возьму. Сколько?

– Полтора динара.

Высыпаю на сундук всю наличность.

– Давай считать, Мустафа, хватит ли?

– Хватит, и ещё останется. Вот один золотой динар есть, и серебром отсчитаем остальное. Вот это остаётся.

– Понимаешь, Мустафа, мне ещё нужен гребень. Лучше из слоновой кости и красивый. Этого хватит?

– Должно хватить.

Статуэтка завёртывается в ткань, потом в циновку и укладывается в специально для неё сплетённую корзиночку. Мустафа объясняет, как добраться до изделий из кости.

Гребней и гребешков просто завались. Из слоновой кости тоже немало. Объясняю торговцу, для кого гребень и показываю, сколько есть денег. Оказывается, на такие деньги можно получить даже набор резных гребней из слоновой кости. Выбираю. Вот набор из пяти предметов разного размера и частоты зубьев. Недурно, недурно – беру. Всё! Пустой. Можно идти в лавку к Ахмеду.

Смотри-ка ты – у Зубейды уже клиент. Вернее, клиентка. Первая? Стоят у полок с пёстрыми тканями и, вытащив концы нескольких рулонов, что-то оживлённо вполголоса обсуждают. Али-Баба с помощниками внимательно за ними наблюдают из-за прилавка. Какой-то мужик в богатом халате с унылым видом сидит в сторонке и пялится на Зубейду. Наверное, он кошелёк клиентки и скучает уже давно. Не хочу мешать и, скинув в нужном месте башмаки, тихо проскальзываю во внутреннее помещение. Ахмед тут.

– Что это ты набрал, – наблюдая за выгружаемыми свёртками, подозрительно спрашивает он.

– Наши подарки для Зубейды.

– Наши?

– А ты как думал? Деньги-то твои. Да и вообще – ты меня втянул в рабовладение и теперь думаешь в стороне остаться? Дудки! Последствия делим по справедливости. Мне радости – тебе траты.

– Ну-ну. Видел, что там творится? Зубейда прямо слёту уже вторую покупательницу обрабатывает.

– И как?

– Предыдущая модница пришла купить головной платок, а ушла с ним и ещё с материей на три платья, – со смехом говорит Ахмед.

– Ты знаешь, Ахмед, у меня в моем мире хорошая доля в модельном, пошивочном деле. Если что, можешь советоваться. Тут же можно так развернуться! А если наладить обмен опытом между мирами? Модник – он всегда и везде модник.

– Что-то ты городишь про обмен опытом между мирами? Обмен опытом хорош при личном ознакомлении, а не по переписке или с чужих слов

– Видимо ты, Ахмед, не до конца меня понял. Что, например, мешает нам ту же Зубейду в два приёма перекинуть отсюда в мой мир, а потом вернуть обратно. Вот тебе и личный обмен опытом. В моем мире есть чему поучиться. Я уж не говорю о нас самих.

– Знаешь, в этом что-то есть. Заманчиво. И новые приключения притом, – тут у него загорелись глаза. – Подумаем. А вот насчёт Зубейды, то я тебя насквозь вижу. Уж очень это смахивает на переманивание кадров. Вот она возьмёт и не захочет сюда возвращаться. Жулик! Из молодых, да ранний! Ай-ай-ай, старого Ахмеда решил вокруг пальца обвести!

Нашу пикировку прервало появление в комнате Зубейды и Али-Бабы. Зубейда довольно улыбается.

– Её и учить ничему не надо, – заявляет Али-Баба. – Покупатели-женщины – это её стихия и талант. Тут скорее нам есть чему поучиться. Только вряд ли. Я послушал, о чём они говорят. Мне бы такое никогда и в голову не пришло. Чтобы понять женщину, нужно самому быть женщиной. Давно нам надо было это усвоить и брать женщин на работу. Плевать на всякие торговые традиции, если они делу мешают. Пожалуй, надо присмотреть ещё одну такую работницу.

– А тебе, Зубейда, понравилось торговать?

– Понравилось. Только я не торгую. Я обсуждаю и советую, а торгуется уже Али-Баба. Мы решили, что так лучше будет.

– Замечательно. Нам с Сержем пора в путь, и он тебе на прощание подарки приготовил. Посмотри. Али-Баба, пройдём-ка в лавку.

Зубейда извлекает вещи на свет.

– Какая красота, Сержи-сахеб! И это всё мне?

Такое ощущение, что девушка вот-вот расплачется. Я обнимаю её, глажу по волосам, целую в лобик, носик, губки…

Пробираемся с Ахмедом сквозь базарную толпу.

– Откуда будем уходить?

– Эх, была не была! Давай рискнём.

Ахмед хватает меня за руку и втаскивает в проход между лавками. Потом сворачиваем и оказываемся позади двух рядов лавок. Поблизости никого. Закрываем глаза…

Каморка Ахмеда. Холодный чайник. Недоеденная «Белочка». И чуть ли не ошеломительное падение в тишину.

– Вот так, – нарушает молчание Ахмед, – что называется, применили и испытали новый метод.

– Сбегаю-ка я в магазин за фруктовым тортиком! – Ахмед вопросительно взглядывает на меня. – За большим, за большим. Надо нервы успокоить. А ты пока чайник ставь.

– Сбегай, сбегай. Тортик – дело богоугодное. Только шальвары смени на что-нибудь другое. А то мне тортика будет не дождаться. Вместо магазина в психушке окажешься!