Дарханна

Раздумывая над предложением Бадмы, Дулма сидела у белого камня на берегу реки и смотрела на горы. «Посмотри туда. Начнешь сомневаться, посмотри туда. Эти горы вечны, как вечна и моя любовь к тебе» – прозвучал в голове голос Аюши. Дулма помнила наизусть каждое слово, произнесенное им, помнила каждое мгновение, с ним проведенное, помнила каждую черточку на его лице, а вот голос с годами позабылся. Но сейчас, в эту минуту, он прозвучал так, будто Аюша был где-то рядом. Дулма подняла глаза вверх. Сквозь темные макушки деревьев на той стороне поляны проглядывали полуседые вершины Хамар-Дабана. Снег в горах выпал недавно, и сразу похолодало.

Жизнь течет своим чередом, а горы стоят, и так тянется вечность. Люди рождаются и умирают, любят, ненавидят, болеют, воюют и мирятся, радуются и печалятся, а горам все нипочем – в их бесконечной жизни не меняется ничего.

Вопреки рассуждениям Дулмы из-за гор внезапно появился самолет. Она и раньше видела самолеты, когда ездила в Улан-Удэ, но те были большие и громкие, а этот маленький, юркий, гудел совсем тихо. Самолет сделал небольшой крюк и снова скрылся за горами. Вдалеке послышалось гоготание местной ребятни – «Кукурузник, кукурузник, смотрите!», разве ж каждый день им приходится видеть такое чудо? Дулма улыбнулась и мысленно поблагодарила горы за такой явный, неоспоримый знак.

Законной супругой Бадмы Ирдынеева Дулма стала в октябре. Сначала она чувствовала неловкость перед матерью Аюши. Дарима Пурбуевна все еще ждала сына. Каждый вечер она выходила за ограду и садилась на скамейку, молча куря папиросы и глядя на пустую дорогу. Изредка Дулма к ней присоединялась.

В один из воскресных дней, выгоняя скот на водопой, Дулма увидела несостоявшуюся свекровь без сигареты. Женщина напряженно смотрела себе под ноги. У Дулмы перехватило дыхание, она подбежала к соседке и присела перед ней на корточки, запыхавшись от волнения.

– От Аюши что-то пришло?

Дарима Пурбуевна подняла на Дулму выцветшие глаза. Дулма в нетерпении схватила ее за руки.

– Ты прости, дочка, меня. Я обижалась на тебя сначала. Но ведь тебе надо свою жизнь устраивать, детей рожать. А мне сегодня сон приснился. Будто Аюшка вернулся и родила ты ему сына. Погиб он, наверное. Пора и мне это принять. И просится на свет, чтобы у тебя переродиться. Так что ты правильно сделала, что замуж вышла. Рожай уж поскорее.

В начале зимы Дарима Пурбуевна умерла. Со дня ее смерти Дулма не могла ни есть, ни спать. Ее постоянно тошнило. Бадма привез фельдшера, который диагностировал беременность.

– Родится мальчик. Я его Аюшей назову, – заявила Дулма мужу, и тот молча ушел из дома, а вернулся только первого января, пьяный, но с подарками.

– Называй как хочешь! Вот как хочешь назови! Я его все равно любить буду. Потому что это мое дитя. Ты поняла меня? Мое дитя. А не Аюшкино. И точка.

Осенью у Дулмы родилась дочь. Бадма пришел в роддом навеселе и радостно кричал под окнами, перепугав рожениц. На выписку явился с похмелья. Виновато глядя на жену, осторожно взял в руки нарядный кулек.

– На меня похожа, – улыбнулся Бадма. – Как назовем?

– Как хочешь, так и называй. Мне без разницы.

– Тогда Мариной назову. Красивое имя! Марина Бадмаевна – очень прилично звучит.

– Домой поехали, приличный ты наш.

Бадма не чаял в дочери души. Баловал ее и ничего не запрещал. Брал с собой на рыбалку, когда подросла. Бывая в городе, умудрялся находить для нее самые лучшие наряды.

– Отец он хороший, – делилась с сестрой Дулма. – Хоть и пьет безбожно. Зря я тебя послушала тогда. Никакой радости от семейной жизни не испытываю. Хоть бы мальчик родился, а нет ведь, девка получилась.

– Разве есть разница? Ведь это твое дитя! Да и какие твои годы, еще роди, будет тебе мальчик, – посоветовала сестра.

– Ни за что в жизни! Где гарантия, что сын будет? А рожать от этого пьяницы я уж точно не буду. Хватит Маринки. Вся в него она, совсем от рук отбилась.

Марина росла красивой девочкой. Она была на порядок выше и казалась взрослее своих сверстниц. Всегда одетая в лучшие наряды, с прической и макияжем, Марина пользовалась успехом у парней, и все реже бывала дома. С матерью отношения у нее были натянутыми. Зато с теткой она очень дружила.

Холодным апрельским вечером, в очередной раз разругавшись с дочерью из-за "тройки" в ее дневнике, Дулма убежала к сестре. Сестра никогда не одобряла методов ее воспитания. В тот вечер она сказала, что уезжает. Партийная карьера ее мужа пошла в гору, и его назначают на хорошую должность в Улан-Удэ. Сестра предложила Дулме забрать Марину.

– Я вижу, что тебе с ней тяжело. Она любит тебя, а ты ее нет. Пусть закончит десятилетку в городе. Какая разница, уедет годом раньше или годом позже? В любом ведь случае поедет поступать в институт, – уговаривала сестра.

– С ее знаниями и тягой к учебе наилучший вариант – Тункинское ПТУ, – зло усмехнулась Дулма.

– Прекрати говорить так о родной дочери, Дулма!

Домой Дулма вернулась за полночь. Бадма храпел на продавленной софе. Марины не было. Ночь прошла спокойно, а Марина так и не пришла, и Дулма с трудом растолкала

Бадму, чтобы не он не опоздал на работу.

Выпустив коров на водопой, Дулма хотела сразу же вернуться в дом, но заметила, что дверь сарая приоткрыта. «Неужто воры залезли?» – подумала женщина. Зашла в сарай, ища рукой выключатель. Глаза привыкли к темноте, и Дулма увидела дочь. Уже мертвую и остывшую. О, как порой поздно приходит к нам осознание чувств, в которых так нуждаются при жизни, но так и не получают их, любящие и любимые люди… Сестра Дулмы открыто обвинила ее в смерти Марины. "Пусть бурхан тебя простит, а я не смогла" – эти слова Дулма услышала вместо прощания перед переездом сестры в город.

Спустя несколько месяцев после похорон дочери Дулма в который раз достала с верхней полки серванта сверток и отправилась на берег Иркута.

У белого камня, частично покрытого мхом снизу, Дулма присела и развернула сверток. Там лежало ровно пять писем от Аюши, в каждом из которых он обещал вернуться, последнее датировано февралем 1943 года, две фотографии – одна портретная, где он в форме, на второй он с товарищами, на обороте зачем-то написал их имена и фамилии. Семь человек, верные его товарищи, все такие разные, молодые, веселые, улыбаются, как будто у них вся жизнь впереди. Где они сейчас? Выжил ли кто-нибудь из них и вернулся ли домой или так же числятся безвестно пропавшими, как Аюша?

Лежали в свертке и ножны. Те самые, из которых в их последнее свидание у камня Аюша вынул подаренный нож и обещал вернуться. После стольких лет серебро стало еще краше. Дулма с грустью посмотрела на эти нехитрые вещи, единственное напоминание об Аюше, последнее доказательство того, что он был, жил, что он ее любил и хотел к ней вернуться. Проклятая война!

Дулма завернула сверток и положила его в маленькую котомку из выделанной овечьей кожи. Посмотрела на Иркут. Река несла свои воды далеко на восток, туда, куда увезли отца, признав его врагом народа. Бросить сумку в Иркут и начать новую жизнь?.. Нет, ведь там очень важная часть ее жизни, но надо идти вперед, хватит жить прошлым.

Дулма приняла компромиссное решение.

Придя домой, она застала мужа за столом. Он приготовил закуску и вознамеревался опохмелиться. Знакомая до боли картина, изо дня в день одно и то же. Нестерпимо надоело! Дулма уверенно подошла к столу и закрыла пробкой бутылку с водкой.

– Рехнулась, дура? – Бадма с похмелья всегда был злым.

– С этого дня в моем доме больше никогда не будет спиртного. Если тебя что-либо не устраивает – скатертью дорога!

Бадма злобно стукнул кулаком по столу. Дулма отшатнулась, не выпуская бутылки из рук. Внезапно муж расхохотался. Дулму взбесил его смех и она яростно кинула бутылку с водкой в стену напротив. Осколки разлетелись по комнате мелкими кусочками и застыли в густой тишине. Дулма, обессиленная, села на пол и расплакалась. Бадма опешил. Он плохо помнил похороны дочери и, следовательно, слезы своей всегда жесткой и непростительно черствой жены. Теперь они его напугали. Он налил воды в стакан, который совсем недавно собирался наполнять водкой, и подошел к Дулме. Неспешно сел рядом и протянул ей воду. Дулма билась в рыданиях. За годы своего непростого супружества Бадма разучился проявлять чувства к избраннице, заливая их горячительным. Он отставил стакан и неумело обнял Дулму за плечи. Она уткнулась в плечо мужа и сквозь радыния сказала:

– Почему мы не можем жить, как нормальные люди? Хватит воевать, Бадма.

Всю свою нерастраченную любовь Дулма выместила на втором ребенке. Танечке доставалось все, о чем могла только мечтать девочка этой эпохи. Дулма дала ей то, чего не дала Марине: и свою любовь, и время, и принятие, и полноценную, здоровую семью. До самой смерти Бадма не выпил больше ни капли спиртного, и в их доме впервые за долгие годы воцарилась любовь и дружба. Танечку оберегали от всего. Она росла смышленой и активной. За успехи в школе мать с отцом освобождали ее от всех домашних дел. Таня любила танцевать, и после школы поступила в институт культуры. Спустя полгода вернулась обратно. Официальной причиной назвала смерть отца. Бадма скоропостижно умер от остановки сердца. На самом же деле, Татьяне просто не нравилось жить в общежитии. Не сложились отношения с другими девочками, которые требовали от нее мыть пол по графику и убирать за собой посуду, к чему Таня не привыкла. Дулма договорилась и устроила дочку в местный клуб. В глубине души она порадовалась, что Таня вернулась. Тем более, после смерти Бадмы дом совсем опустел. Сначала Тане в клубе не нравилось, и Дулма подумала, что скоро она уволится. Но потом девушка втянулась и стала ходить на работу с радостью. Все чаще Таня возвращалась навеселе, а иногда не ночевала дома. Дулма начала сильно переживать. Поэтому, когда Таня привела в дом веселого светленького паренька и объявила, что выходит замуж, Дулма порадовалась.

С ЗАГСом молодые не спешили, и жили в свое удовольствие. После празднования Восьмого марта в семейном кругу Таня и ее жених ушли на вечеринку. Утром Дулме позвонили и вызвали в милицию. Жених приревновал Таню и устроил драку. В результате девушка оказалась в больнице с переломом ребер и многочисленными ушибами. Сам же ромео скрылся в неизвестном направлении. О своей беременности Таня догадалась поздно. Рожать она не планировала, а аборт делать не разрешили. Дулма умоляла оставить ребенка, а Таня кричала:

– Ты его растить будешь?! Мне он не нужен! Он никому не нужен! Помрешь, и что я с ним делать буду? Рожу и откажусь в роддоме!

Родился мальчик. Таня, как и обещала, написала отказную. Но чуткие врачи сообщили об этом Дулме. Бабушка прибежала в роддом, принеся все свои накопления, которые предназначались на случай похорон, как это принято у стариков. Отдала деньги главному врачу. Уж какими правдами или неправдами убедил он Таню забрать ребенка, никто не знает. Но вернулась она в свой дом с новорожденным на руках. Оставив ребенка с престарелой матерью, Таня практически сразу же уехала в город, якобы на заработки. Пару раз приезжала, на Новый год. В 1992-м приехала немного раньше, и застала мать совсем больной. Маленький сын сидел в холоде и голодный, и Тане пришлось остаться.

Дулма умерла спустя неделю, держа за руку любимую дочь.

***

Мунко, 14 июня 2019 года, с. Кырен, Тункинский район

Свою малую родину Мунко не любил. Слишком уж неприятные воспоминания связывали его с ней. Точнее, и воспоминаний-то практически не было. Так, ощущения. Вырос он в Шимках, в интернате. После девятого класса поступил в Иволгинский техникум, который окончил с отличием. Затем – армия и работа, работа, работа. В самом Кырене он не был, казалось, целую вечность, но за эту десятилетнюю вечность ничего в поселке не поменялось. Последний раз приезжал перед армией, уладить кое-какие формальности. Тогда он пообещал себе не возвращаться сюда, и вот не сдержал данного слова. В списке, который имелся у Ханны, был только один красноармеец родом из Тунки, с Кырена – Аюша Гармаев. Вероятнее всего, нож принадлежал ему, ведь дархан Ошор

Раднаев жил в Кырене. Вот и пришлось Мунко ехать вместе с Ханной в Кырен.

– «Дархан» – это что значит? Красивое слово, очень с моим именем созвучно! – спросила Ханна, указав на баннер с рекламой кованых изделий.

– Переводится как «кузнец», а значит много больше. Раньше дарханы считались своего рода магами, одаренными людьми. Не каждый мог стать дарханом. Семьи дарханов не знали бедности и горя. Так нам рассказывали в техникуме на истории Бурятии, пояснил Мунко.

Они с Ханной направлялись к учительнице, которая всю жизнь посвятила изучению истории Бурятии. Мунко не знал ее лично, его к ней направил Бато, пообещав, что свет на историю с ножом она точно прольет.

Долгорма Санжеевна оказалась приятной и интеллигентной женщиной.

Передвигалась она уже с трудом, но сохранила ясность ума.

– Батошка мне звонил, просил помочь вам. А мне что, только за радость! Садитесь чаек пить да рассказывайте, что у вас приключилось.

Выслушав рассказ Ханны и посмотрев копии архивных справок, Долгорма

Санжеевна внимательно посмотрела на молодых людей.

– Вас, видимо, сам Бурхан ко мне направил, а вовсе не Бато. Я всех земляков воевавших пофамильно знаю, биографию каждого рассказать могу. У меня кандидатская диссертация с этой темой связана. А Аюша был сыном подруги моей покойной бабушки, правда, я его не помню, маленькая была, когда война началась. Вот мать его хорошо помню. Аюша официально числился безвестно пропавшим. По крайней мере, так было еще пятнадцать лет назад, когда я занималась наукой и располагала актуальными данными. Сейчас же век цифровых технологий, информация постоянно корректируется. Ну а что касается его самого, биография у него скудная. Родился в обычной семье, воспитывался одной матерью, отец его умер задолго до войны. Сразу после школы ушел на фронт. Братьев и сестер родных у него не было, его мать умерла в одиночестве, так и не дождавшись сына. Жены и детей у него здесь тоже не было, молодой совсем ушел воевать. Так что родственников у него не осталось, разве что дальние какие. Поэтому мой вам совет – отдайте нож в музей.

Поблагодарив пожилую женщину за рассказ и чай, Мунко и Ханна вышли из ее дома. За рулем Мунко задумался на несколько минут. Ханна терпеливо ждала. Она оказалась очень чуткой девушкой и понимала его без слов. Мунко встретил такого человека впервые в жизни.

Очнувшись от собственных мыслей, он резко развернул машину и остановил ее возле продуктового магазина. Набрав две тележки продуктов, всего необходимого в быту и деликатесов, и сложив их в пакеты, Мунко сказал:

– Давай сначала заедем в одно место. Я должен…

– Конечно, я никуда не тороплюсь… А в музей мы всегда успеем заехать, – Ханна по непонятной ей самой причине не торопилась отдавать дедов нож государству.

Мунко остановил машину возле полуразваленного забора, обрамлявшего старенький, невысокий, но очень большой по площади дом. На нескольких окнах не было не то что ставней – даже стекол. Зияющие дыры наспех закрыты пленкой, местами порвавшейся. Мунко поймал себя на мысли, что почти ничего и не изменилось. Только возле забора кучами лежал мусор, в его детстве такого не было. Сейчас же этот мусор красовался повсюду. Маленькие и большие горы пестрого разносортного пластика заполонили красивый тункинский край. Даже у черствого Мунко сжималось сердце при виде этого безобразия.

– Посиди в машине, ладно?

Мунко открыл калитку и направился в дом. Во дворе было еще более грязно, чем за оградой. Откуда ни возьмись, к нему подбежал щенок. Мунко присел на корточки и погладил его по блестящей кофейной шерстке.

«Совсем худой!» – подумал Мунко и вынул из пакета пачку сарделек. Открыл ее, отдал собачке пару жирных ароматных сарделек. Щенок уткнулся в угощение и благодарно завилял хвостом.

Мунко вошел в дом. Знакомый с детства запах ударил в голову. Мать спала на панцирной кровати со старым, пятнистым от грязи матрасом, укрывшись серыми засаленными лохмотьями, в добрые времена именовавшимися покрывалом. На тумбе в зале стояла плазма с разбитым экраном, в кухне красовался новенький, но уже замызганный холодильник, не подключенный к сети, остальных вещей, которые Мунко периодически отправлял через знакомых, в доме не было, либо их надежно спрятали, что маловероятно.

Мунко выгрузил в холодильник продукты, подключил его к расшатанной розетке, но тот не заработал – электричество отключено. Он подошел к матери. Запах перегара ощущался с порога, а рядом с ней находиться оказалось просто невозможно. Мунко не пил. Никогда в своей жизни, ни разу. Он презирал алкоголь и все, что с ним связано.

Он стоял и молча смотрел на мать. Ее лицо, испитое, опухшее, не вызывало ни одной положительной эмоции у взрослого сына. Мать открыла глаза, со злобой взглянула и хриплым голосом спросила:

– Принес на опохмел?

– Нет, – честно ответил сын.

– На хрен пришел тогда? – с этими словами мать схватила с подоконника пустую стеклянную бутылку и швырнула в него. Он увернулся, бутылка стукнулась о стену и разлетелась по комнате мелкими кусочками. Мунко выбежал на улицу вне себя от злобы и чуть не наступил на щенка, игравшего на грязной траве с пестрой бабочкой. Он взял щенка на руки и сел с ним в машину.

– Куда мы едем? – Ханна подала голос, когда они были уже в пролеске перед берегом Иркута.

Мунко понял, что, действуя интуитивно, совсем как в детстве, после пьяных дебошей матери и ее собутыльников, сбегал к берегу реки. Ребенком он играл возле большого белого камня до самой ночи. А домой возвращался в темноте, когда пьяницы спали крепким сном. Зимой он прятался под стол или в шкаф и ждал, пока все угомонятся. Став постарше, он сам пришел в милицию и попросил забрать его у матери. Так Мунко оказался в интернате, а его мать лишили родительских прав, что нисколько не повлияло на ее образ жизни.

Он остановил машину у камня и вышел. Выпустил щенка, и тот с радостью зарезвился на поляне. Ханна подошла к Мунко сзади и обняла его, прижавшись щекой к его спине.

– Сколько помню, она всегда в таком состоянии. Представляешь, человеку пятый десяток, и ни дня трезвой жизни после моего рождения. Хотя и до него, я уверен, она пила. Родила меня неизвестно от кого. Только зачем? Рос сам по себе. Сама-то она выросла избалованной. Бабушка воспитывала, все для нее делала. Вот и избаловала, видимо.

– Знаешь, мне матери тоже всегда не хватало. Она у меня умерла… И отца не хватало, хоть он жив-здоров. Он живет своей жизнью, ему не до меня. Меня только дед любил, а теперь я никому не нужна.

Мунко повернулся и обнял девушку.

– Ты нужна мне.

Мунко хотел поцеловать Ханну, но их отвлек щенок. Он отчаянно скулил где-то рядом. Его местонахождение молодые определили быстро. Щенок забрался под камень, в углубление под ним и, по всей видимости, застрял. Мунко просунул руку, но освободить щенка не сумел.

– Лопаты нет с собой. Блин, зря я его забрал. На эмоциях подумал, что эти забулдыги его съедят.

Ханна открыла дверь машины и вытащила нож.

– Ты предлагаешь этим сокровищем копать землю?

– Ничего страшного, серебро ведь крепкое, а щенка жалко, он же боится!

Лезвие легко разрезало коренья молодой травы и глинистые комки земли. Вскоре щенок был освобожден. Радостный, он вертелся у ног спасителей.

– Ой, а что там? – Ханна указала на углубление в земле под краем камня.

– Наверное, дети свои сокровища спрятали и забыли. Я в детстве здесь постоянно с друзьями играл.

– Давай посмотрим?

Мунко отдал Ханне нож, вытерев лезвие о траву, и вынул находку. Это был старый кожаный мешочек, практически сгнивший. Внутри него оказались ножны.

– Ничего себе! – глаз опытного ювелира безошибочно определил, что найденные ножны и нож – две части одного целого. – Смотри, Ханна!

Ханна подошла ближе, щурясь от яркого солнца, поднесла нож к ножнам, сравнивая орнамент.

– Инициалы на ножнах другие – А.Г. Аюша Гармаев! Мы правильно определили владельца этого ножа! Значит, он оставил ножны, надеясь вернуться и вернуть в них свой нож.

– Здесь еще какие-то бумаги, – Мунко развернул сверток и, мельком взглянув, отдал Ханне фотографии, – посмотри пока, мне эти лица незнакомы. Письма с фронта, надо же. И адрес моего дома! Раднаевой Дулме Ошоровне… Подожди, это же моя бабушка. Она умерла, когда мне было годика три, я ее почти не помню. Вот я дурак! Получается, дархан Ошор Раднаев – мой предок, прадед.

– А на фотографии – мой дед! Смотри – он самый высокий. На обороте даже написано: Нургали Джумалиев. Только почему-то его фамилия вторая в списке, а он посередине стоит, четвертым по счету. Кто из них тогда Аюша Гармаев? Ой, ничего не пойму!

Ханна осмотрела вторую фотографию. Портретный снимок солдата в форме красноармейца, сзади подпись – «Дулме с любовью от Аюши, 1942 год».

– Зачем этот Аюша отправил Дулме фотографию моего деда? Не понимаю!

– Ты уверена, что это твой дед? Наверное, это и есть Аюша. Для тебя все азиаты на одно лицо сейчас.

– Ну конечно, ты что говоришь! Смотри, он улыбается и видно, какие кривые у него зубы, прямо как у меня до того, как я брекет-систему поставила. Это мой самый больной вопрос. Дед таким красавцем был, а я от него только кривые зубы унаследовала. Он когда умер, ни одного вставного зуба не имел – все свои до старости сохранил, хоть и кривые.

– Ты говорила, что твой дед память потерял?

– Ты хочешь сказать, что… Не может быть!

– А почему нет? Представь: бой, все погибшие, гора трупов, когда там разбираться, кто есть кто! Вынесли живого, по спискам посмотрели потом – одна отличная ото всех фамилия, по фотографиям – похож, возраст – соответствует. Ничего не помнит, да еще и языковой барьер. Еще наверняка кто-нибудь по ошибке сразу его в казахи записал, бурятов же мало кто знает. Вот меня в армии и за тувинца, и за казаха, и за якута принимали, а когда говорил, что с Бурятии, удивлялись и спрашивали, где она находится. Примитивная логика, отсутствие времени на разбирательства – и вот результат: Аюша Гармаев превратился в Нургали Джумалиева, который, на самом-то деле, погиб в том бою.

– Это что же, выходит, мой дед хотел жениться на твоей бабушке?

– Возможно, не зря судьба распорядилась так, что этого не произошло? – Мунко отвёл глаза и улыбнулся.

Затем он вынул из кармана кольцо. На миг ему стало неловко – ювелир, а привычки хранить изделия в шкатулках так и не заимел. Взяв Ханну за руку, надел на ее палец кольцо в виде змеи с короной и крыльями, свое первое удачное золотое изделие.

– Как ты угадал с размером?

– Потомственный дархан, как-никак, – шутливо ответил Мунко.

– Если это предложение руки и сердца, то я согласна.

С этими словами Ханна взяла нож и вставила его в ножны, воссоединив две части единого целого.

14-15 апреля 2019 года, г. Улан-Удэ