Византиец. Ижорский гамбит

– Да уж, эти разберутся. Палец в рот не клади, по локоть откусят. – Боярин повел носом, пытаясь уловить аромат вина, заполнявшего комнату.

– Слушаю тебя, Сбыслав Якунович, – указывая рукой, мол, располагайся, Ильич уселся в кресло и пригубил тёмно-бордовое вино, наблюдая за гостем, который повторил действие за хозяином дома.

Ещё год назад Пахом и подумать не смел бы, что такой уважаемый человек окажется у него в гостях. Да что там в гостях, встреться они на улице, так и разговора бы даже не случилось. И дело вовсе не в деньгах, мало ли у кого их сколько? Просто до этого момента их интересы никогда не лежали в одной плоскости хитросплетённой системы координат сословных отношений. И когда пришло время, Пахом Ильич со всей остротой почувствовал, как оказался не только среди новых игроков, а и на новом для себя поле. Одно его успокаивало, что правила игры практически не поменялись. Безусловно, они стали чуточку жестче, и соперники круче, но всё остальное, сугубо хищническое, оставалось прежним.

– Божественный нектар, в жизнь не пивал ничего лучше. – Сбыслав не выдержал, осушил бокал до дна, перевернул, показывая, что не осталось ни капли. – Слышал я, что история с озимой рожью не совсем то, что затеял ты делать, Пахом Ильич.

– Допустим. А тебе-то какое дело?

– Ты, Пахом Ильич, не зарывайся. Если один раз поймал удачу за хвост, то задумайся, может, кто-то тебе это позволил сделать?

– Отчего ж, задумывался я над этим. И знаешь, к какому выводу пришёл? – Купец сделал ещё один глоток и достал из кармана кителя блокнот с карандашом. – Что некто иной, кроме меня, эту удачу бы не отхватил. А насчёт того, что кто-то позволил, так отвечу прямо – многие не позволяли. Только где они? Кого уж нет, а кто уже далече. Ты не подумай, что силой я своей кичусь перед тобой, вовсе нет. Верю я всей душой в свои начинания, а с такой поддержкой мне сам чёрт не страшен. Однако что-то плохой я хозяин.

Бокал гостя вновь наполнился до краёв. Однако в этот раз он залпом не пил и повёл свой разговор о пустяках, стараясь косвенными вопросами выудить хоть частичку полезной для себя информации. Вот только Пахом хоть и искренне отвечал, но ничего лишнего не сообщил, а под конец их задушевного разговора нить беседы и вовсе ускользнула от боярина. Коварная штука вино, особенно когда такое вкусное, как бастардо. Вскоре разговор перетёк о воинской справе, а затем и доблести.

– Тридцать семь человек у меня да с полсотни лошадей, воины опытные, не раз в бою были. Могут верхом на конях, могут пеше али на ладье. И немцев били, и чудь, и купчи… в общем, проверенные люди. – Глаза боярина забегали, сам того не осознавая, он стал предлагать свои услуги.

– Это хорошо, что у тебя почти четыре десятка всадников. Собрался я, Сбыслав Якунович, соседа северного пощипать. Известно стало, что в ижорских землях отряд большой высадится. Тысячи полторы воев.

Прозвучавшие слова стали подобны вылитому на голову ведру ледяной воды. Боярин резко утратил интерес к своему визиту. Большая рать ведёт к большим расходам, но что-то внутри подсказывало, надо влезать в авантюру. Лёгкая эйфория от выпитого вина вновь стала плавно обволакивать мысли в голове. Волшебное слово «казна», ещё не прозвучало, а значит, всё впереди. Сбыслав пожал плечами и ответил:

– Пахом Ильич, землю боронить, то княжье дело. Что такое у свеев будет, о чём я не знаю?

Ильич записал в блокноте тридцать семь человек напротив имени собеседника и долил в бокалы вино, отвечая на вопрос.

– Про князя, это ты верно подметил. Без Ярославовича дружины, боюсь, не обойтись. Но есть нечто, о чём никому окромя нас знать не обязательно. Надёжный человек шепнул, что казна у супостата велика, нельзя упустить такой куш. Только недостаточно у меня воев, а интервентов сотни. Вот если бы ещё парочку надёжных людей.

– Да что нам та сотня, Гаврилу можно позвать, у него двадцать два ратника без дела сидят, ты вон шестьдесят нанял, одолеем. – Гость отпил вина, пробежал глазами по столу в поисках закуски и утёр рукавом рот.

– Ты, наверное, не понял меня, свеев не сотня – сотни, идём, кое-что покажу.

Пахом встал из-за стола и направился к стене, слева от своего кресла, где находилась потайная дверь в чулан. Отогнув в сторону гобелен с лебедями, купец позвал за собой гостя. Пока Сбыслав вставал с софы, Ильич чиркнул зажигалкой, запалив две свечи на подсвечнике. В чулане находился макет, приблизительно показывающий устье Ижоры. Поверхность была ровная, без холмов и впадин, как будто птица, пролетающая по небу, запечатлела увиденное и рассказала о том. На левобережье, у края реки, закрашенной голубой акварелью, стоял домик убитого ижорского кузнеца, размером с четверть спичечного коробка. Рядом разместились пластилиновые деревца и даже крохотные макеты корабликов.

– Вот здесь, – Пахом указал указкой на место предполагаемого строительства, – на Кириков день, поганец Ульф Фаси собирается поставить острог, подмять под себя всю окрестную землю и перекрыть нам торговлю. Теперь понимаешь, почему без дружины Александра нам не совладать?

– А как же казна? – спросил Сбыслав. В голосе проявились нотки недовольства.

– Серебро, то моё дело. Пока он не обосновался, надо его отсюда выбить. Иначе всем туго придётся.

– Откуда ты всё знаешь? И место, где острог ставить будут, и дату точную. Ты ж не воевода, а вон, штуку какую имеешь, никакая карта с этим не сравнится. – Якунович перекрестился, заподозрив близкое колдовство.

– Знаю, ибо кун на послухов не жалею и Софийскому храму через Рафаила подношения регулярно передаю, ангелы мне помогают. – Ильич расстегнул китель, достал золотой крест на цепочке, виденный как-то боярином у самого Владыки или очень похожий на него, поцеловал его и три раза перекрестился.

Если посадник в Новгороде фактически носил портфель премьер-министра, то Владыка был чуть ли не главным прокурором и начальником ГРУ. Так что выражение «ангелы помогают» можно было расценивать как помощь разведки церкви. Уточнять Сбыслав не стал, но принял к сведению.

– А тут что за флажок? – Боярин аккуратно показал пальцем на правый берег макета, где был воткнут красный вымпел.

– Тут я со своими людьми ожидать супостата буду. Часть сюда попрёт, жрать захотят, обязательно придут.

Сбыслав улыбнулся, отсутствие провианта у войска выглядело нелепо. Но раз Ильич так уверен в своих словах, стало быть, что-то знает, о чём говорить не хочет или нельзя. Он и сам не отказался бы перекусить, однако намекать о том не стоило, а вот уточнить можно.

– Так они на ладьях, неужто харчей с собой не возьмут? Кстати о снеди…

– Ты когда понял, что история с озимой рожью пустой звук? – Ильич хитровато посмотрел на боярина.

– Да на днях. Ажиотаж, который возник, сразу отбросил. Пустобрёхов слушать – себя не уважать. Сопоставил цены на хлеб, спросил кое у кого, кто на хлебушке живёт, про урожай вот и понял, что не сходится.

– А твой в чём тогда интерес? Ведь не просто так ты ко мне в гости пришёл?

– Ладно, чего врать-то. Аниська сказала, что за казной свейской ты собираешься. Случайно услышала. А мне сейчас что-нибудь этакое, чтоб звенело по всему Новгороду, надо. Мы ж с посадником, сам знаешь… хоть и друзья с детства, однако должность эта выборная, а мой род к ней даже близко не подходил. Вот только как я посмотрю, ежели земельку мы эту уступим, то и на Корелу нам путь перекрыт будет. Так? Так, это ж совсем худо для меня получается. Но погоди, если я про хлеб догадался…

– Хм… тот, кто про хлеб узнал, давно уже из Новгорода уплыл да кому надо доложил. Так что вражины ни сном, ни духом и на хлебушек этот рот свой обязательно раскроют. Ты вот что скажи, ждать тебя в устье Ижоры пятнадцатого числа, али нет? – Пахом Ильич открыл дверь чулана и стал задувать свечи.

– Буду! И не один, Гаврила Алексич и Меша с ушкуйниками своими придёт. Я с их слов говорю. Да только не в казне дело, добыча, конечно, не помешает, биться мы всё равно не за неё будем. Сам понимаешь не хуже меня, дай бог, одолеем супостата. – Сбыслав Якунович, выйдя из чулана, подошёл к столу. Взглянул на кивающего Пахома, перевёл взгляд на вентилятор и уселся на софу.

К обеду Пахом Ильич и боярин стали друзьями – не разлей вода. Вспомнилось, как отцы их грабили Сигтуну, чуть ли не ворота в Софию привезли. Вот только на какой ладье они ворота эти везлись – подзабыли. Амфора опустела, и в бой пошли бутыли, Ильич стал рассказывать про неведомые страны, которые лежат по ту сторону окияна, и если был бы огромный корабль, то он непременно бы посетил их и привёз в Новгород живого индейца с перьями на голове, а то и двух. Сбыслав мечтал полонить орденского рыцаря, желательно покрупнее, дабы впрячь схизматика в сани и гнать его на Загородский конец, катаясь вокруг кремля. Вечером за Якуновичем приехали слуги, в бессознательном состоянии погрузили упившегося вусмерть на телегу, упав в ноги Пахому Ильичу, мол, дома у боярина переживают не на шутку, после чего уехали со своим хозяином. Купец немного расстроился, выпил ещё, поискал глазами собутыльника, позвал его, а когда понял, что остался один, принял решение идти вызволять Сбыслыва из домашнего плена. И если бы не Марфа, то, наверное, дошёл бы. Жена повисла на купце, не давая тому ступить и шагу. Так и уснул Пахом Ильич, стоя на ногах, не дойдя до ворот девяти шагов.

Через несколько дней после этих событий бывший зерновоз бороздил воды Невы, как раз напротив того места, где в моё время находится солодовенный завод. Вчера был закончен девятиаршинный стропильный мост для переправы отрядов бояр через Ижорку, завершены земляные работы стоянки, и навестивший нас Пахом Ильич остался приукрашивать ложный склад, а вот я попёрся на корабль. Только что мы закончили тренировку, и большинство вповалку лежало на палубе. Команда была полураздета, жара стояла неимоверная, ветерок, который был с утра, выдохся, и от вынужденного безделья я закинул удочку, пытаясь наловить на обед рыбы. Причём крючок и фурнитура были мои, а блесна и работа по сборке местного умельца. Так что «вертушка» уже по праву считалась новгородским товаром и начала пользоваться немалым спросом.

«И дёрнул меня чёрт в это патрулирование, ведь звал же Пахом остаться с ним, как чувствовал, что под навесом палатки жару пересидеть легче, – размышлял я, всматриваясь в неподвижный поплавок. – Рыбе, наверное, то же жарко, на дно ушла».

– Две шнеки, прямо на нас идут! – прокричал вперёдсмотрящий, наблюдая за рекой в подзорную трубу.

– Гореть вам в аду! Рыбы половить не дают, – выругался, сматывая катушку спиннинга.

Один из ушкуйников, по прозвищу Филин, за свои округлые глаза, приставив ладонь к бровям, стал всматриваться в пару тёмных точек. Спустя минуту перевёл взгляд к себе под ноги, после чего ещё раз посмотрел вдаль и выдал то, от чего на корабле начался переполох.

– Это не купцы, хотя осадка и низкая. Левый даже крупнее нашего будет. Очень много народа.

– На, посмотри через это, – сказал ушкуйнику, протягивая тому бинокль.

– Ух ты, змея даже на носу не сняли, они оружаются! Это свеи! – Филин протянул мне назад оптику, видимо, с его дальнозоркостью он не особо нуждался в ней.

– Первым тройкам брони вздеть, остальные помогают, – подал команду Людвиг, – зарядить арбалеты!

По виду, мы были крупным торговым кораблём с минимальной охраной и богатым товаром. Только плаката не хватало с нарисованной толстой уткой, говорящего о том, что мяса и пуха много, а защититься не может. Вот и летели к нам хищные ястребы, используя мощь всех своих вёсел, забывая о том, что даже утка, будучи русской, может заклевать до смерти. Экипаж был разбит на двадцать троек. Если на суше легче оперировать десятками, то судовые работы удобнее вести тройками. Так же поступают и в бою, когда тот идёт на водной глади. Только вот этих битв на воде за сто лет можно по пальцам пересчитать. Мне, как морскому офицеру, было интересно узнать, что при волнении более трёх баллов ни о каком морском сражении речи быть не может. Только крайняя необходимость толкала людей на бой, когда малотоннажное судёнышко ходит ходуном и устоять на палубе очень сложно. Прибавить к вышесказанному ограниченность пространства, мешающий любому манёвру такелаж, и начинаешь понимать, отчего все отношения старались выяснить на берегу. Но сейчас был не тот случай.

Непродолжительный, но весьма свирепый шторм разбросал караван экспедиционного войска Ульфа Фаси. На этот случай было оговорено, что суда встречаются у конечной точки маршрута, а именно в устье Ижорки. И так вышло, что отходящие одни из самых последних оказались ближе всех к месту встречи, и вот она – удача. Два к одному. Новгородский торгаш, торчащий на середине реки при полном штиле. «Мы ещё не дошли до места, а добыча сама идёт к нам в руки, – подумал капитан крупного свейского корабля, – жаль, что придётся всех пускать под нож, иначе добычу, взятую на воде, придётся делить с ярлом. Если всё пройдёт хорошо, то Биргер, как и планировалось, пойдёт дальше, в Альдейгию, а нам можно даже слинять по-тихому, водная гладь всё спишет». Командиры знаками объяснились, как будут проводить бой: зажать в клещи и напасть с двух сторон. Воины стали готовиться к абордажу. Поправили амуницию, рассортировали метательное оружие, определили порядок действия и даже подготовили пару крюков с прочной верёвкой. Вот только ничего из этого не пригодилось. Сражение продлилось ровно то время, сколько было отведено на прохождение двух судов параллельно друг другу. Всё пошло не по намеченному плану, когда на новгородской ладье, словно по взмаху волшебной палочки, приподнялись деревянные щиты и два арбалетных болта вонзились в кормчего первой лодки. Купец ловко стал разворачиваться, работая вёслами обоих бортов, и теперь сам шёл на встречном курсе с немыслимой скоростью. За тридцать шагов до полного сближения вёсла новгородцев втянулись внутрь, а судно вильнуло в сторону, расходясь бортами в каких-то десяти метрах и оставляя два корабля противника по правую сторону. Через пару мгновений струя пламени вылетела с ладьи и залила жаром огня столпившихся на носу воинов. Ещё через несколько секунд огонь прошёлся и по остальным. Повезло только тем, кто был на корме. До них «дыхание Фафнира» не добралось. Ни о каком нападении речи уже не велось, брошенные несколько копий угодили в борт, а стрелы если и не пролетели мимо, то кроме щитов никуда не попали. Это всё, что они успели сделать, но несчастья на этом не закончились. Когда корма новгородского судна оказалась напротив миделя, в свеев полетели какие-то горящие горшки, разбивающиеся о борт и палубу. Создалось впечатление, что судно угодило в гигантский кузнечный горн. Огонь был везде. Растекающиеся огненные языки побежали по доскам, проникли в трюм, и всё заволокло смрадным дымом. Общей панике поспособствовали десятки сулиц, брошенные в сторону обезумевших воинов. Казалось, смерть везде. Объятые пламенем люди прыгали за борт, пытаясь в воде найти спасение. Дико заржала лошадь, огонь опалил бедное животное, и теперь кобыла, позабыв о спутанных ногах, стала подпрыгивать, внося ещё большее смятение. Наконец щедро просмоленное судно вспыхнуло целиком, живые позавидовали мёртвым. Нет ничего хуже пожара. Даже пробоина, повлекшая обильную течь, не так страшна. Все знали, что загоревшийся корабль не спасти, ему оставалось жить несколько минут. Настала очередь второго ястреба.

В боевом расписании моё место было на носу судна, где стоял огнемёт, накрытый брезентом. Два ушкуйника прикрывали меня ростовыми щитами с боков. Спереди защищал лист из двухмиллиметровой стали, как на станковом пулемёте «Максим». И признаюсь, с того момента, как я нажал на педаль насоса и закрыл клапан, прошло секунд пятнадцать-двадцать.

– Что? Не по нраву? Приходите под Полтаву, там ещё дадут! – кричал я горящим шведам.

Всё же возможность посадить на вёсла тридцать гребцов, к тому же полных сил, многого стоит. Вроде простой обманный манёвр, которым новгородцы классически переиграли имеющего численное превосходство противника, но лёгкость его кажущаяся. Не вывели бы из строя одного из рулевых, или как его тут именуют – кормчего, шиш бы мы провернули такое действо. Вторая лодка, которая обходила нас с правого борта, пытаясь зажать в клещи, застопорила ход. Похоже, неудачное начало их не особо смутило. Немногие выжившие с горящего корабля были подняты на борт, и десять вёсел с каждого борта вновь ударили по воде. Да и мы вроде не собирались выходить из боя.

В нашу сторону полетело несколько крючьев на верёвках. Два из них зацепились за борт. Мимо меня просвистело короткое копьё, сразу за ним стрелы. Один из смертоносных подарков оцарапал каску, другой угодил в щит охранника. По правилам абордажа, нос боевой ладьи должен протаранить борт неприятеля по касательной, дабы сбить защитников на палубу, после чего лучшие воины перепрыгивали на соседний корабль и начинали резню. Знали это и новгородцы, присевшие в ожидании предстоящего столкновения. Верёвки натянулись, но резкого толчка не последовало. Успев развернуть раструб сопла, я нажал ногой на педаль насоса, затем ещё и ещё. Смесь в бачке закончилась, свеи ухитрились прикрыться щитами, спрятавшись за бортом лодки. От жалкого плевка огня досталось тем, кто тянул абордажные крючья. Около десятка человек побросали верёвки, тем самым сведя силу удара на жёсткое касание. И тут проявили себя новгородские стрелки. Ох, не зря в летописях постоянно ссылались на грозных славянских воинов с луками. Туча стрел не заслонила солнце на небе, но заставила неприятеля уйти в глухую оборону. В каждой тройке один был вооружён дальнобойным оружием, второй щитом с копьём или секирой, а третий был мечником и одновременно метателем дротиков и лёгких копий. Вот этот смертоносный дождь из стрел и сулиц посыпался на противника, лишая их отяжелевших щитов и нанося смертельные раны. Били в упор. Хорошо, когда не надо экономить на боеприпасах. Лучше утопить десяток метательных копий и пару дюжин стрел, но не дать врагу даже голову высунуть из-за щита, не говоря уже об ответной атаке. Борт зерновоза возвышается над боевой лодкой на полметра, вроде незначительно, но как порой важны в бою эти сантиметры. Два корабля прилипли друг к другу, образовав если и не единую палубу, то похожий на логотип «Сеат» какой-то периметр. Середина вражеского судна представляла собой наваленную друг на друга кучу тел, мачт, бочек и всяких мешков, отчего свеи оказались разделены на две части. Огромные потери в самом начале боя должны были деморализовать врагов, и многие посчитали, что победа уже в кармане. Оставалось перешагнуть через борт и добить противника. На секунду обстрел прекратился, стрелки освобождали место, и в это время бойцы неприятеля зашевелились под щитами, метнули пару копий в сторону новгородцев и с рёвом бросились на абордаж, активно работая баграми, пытаясь проделать брешь в стене щитов. Напор длился с минуту, секироносцы, плотно сбив щиты, за исключением одного момента, не дали ни единого шанса неприятелю. Богатырского телосложения свей, сумевший на первых порах проломить строй своей огромной деревянной кувалдой, был зарублен Бренко, который выдвинулся тому навстречу. Хорошо поставленный удар и надёжный меч, что ещё нужно профессиональному бойцу? Как оказалось, ещё немного удачи и истончившиеся железные кольца старого доспеха противника. Вложившись в удар, он рассёк кольчугу шведа, а вслед за ней и ключицу с рёбрами. Клинок, добравшись до сердца, застрял на мгновение в груди умершего и с каким-то свистяще-чавкающим звуком выскочил назад, потянув за собой струю крови. Атакующие отхлынули, собравшись у заваленной мачты, выставив перед собой круглые щиты. Вообще-то, разрубить кольчугу с одного удара мечом практически невозможно и, если такое произошло, то силу рубака должен был приложить просто исполинскую. Видимо, на здоровяка возлагали большие надежды, и после его гибели, причём такой невероятной, тактика боя нарушилась. Новгородцы вперёд тоже не пошли. В последней схватке враг показал себя достойно, даже превосходные доспехи не сильно помогли. К корме уже отнесли несколько тел. Преимущество было ощутимым, но какой смысл лезть на копья, если можно расстрелять стрелами неприятеля? Как только стрелки вновь взялись за луки, из-за щитов кто-то закричал:

– Zweikampf! Zweikampf! (Поединок! Поединок!)

Наши бойцы первой линии расступились. Бренко положил меч на плечо, поправил на поясе кортик и сделал шаг вперёд, приближаясь к борту. Навстречу ему вышел воин в золочёном шишаке с полумаской, желая попробовать изменить ход боя. Когда-то давно, в северных морях существовал такой обычай. Если в бою между командами кораблей никто не мог одержать победы, то, стараясь избежать лишних жертв, устраивали поединок двух бойцов. Делалось это из практических соображений. Пиррова победа на море могла привести к гибели победителя. Сейчас же, свеи хотели просто уйти.

«Тоже мне рыцарство, – подумал я, вынимая пистолет, – если Бренко будет угрожать опасность, выстрелю не задумываясь. Это не рыцарский турнир, тут или ты, или тебя».

– Ritter Birger (Рыцарь Биргер), – шведский предводитель отсалютовал мечом.

– Людвиг Люнебургский. – Бренко приподнял меч к глазам и резко опустил вниз. Капли крови слетели с клинка, и попали на лицо рыцаря.

Биргер пошёл в атаку, отбросив щит, перехватив меч двумя руками, в надежде то ли повторить невероятный по силе удар противника, то ли постараться превзойти. В общем, поступил не совсем обдуманно. На палубе нет места пробным выпадам, когда можно махнуть мечом и отскочить, будучи уверенным, что тебя не достанут. Площадка боя не позволяет. Только удар и парирование на щит. Серьёзно рискуя, Бренко так же избавился от щита, в результате чего пропустил первый удар перед собой в каких-то сантиметрах и, сделав шаг назад, едва не споткнулся. Второй, заметно ослабленный, нанесённый из невыгодной позиции принял на массивное лезвие у гарды, поддержав его левой рукой и сбрасывая вражескую сталь в сторону, ударил навершием. Прямо под полумаску.

– Ох! – Рыцарь качнулся назад. Гранёное яблоко рукоятки рассекло верхнюю губу и выбило зубы.

В следующее мгновение Людвиг эффектно подставил ногу и толкнул соперника в грудь. Тот рухнул, а, попытавшись подняться, чуть не наткнулся на сталь. Остриё кортика упёрлось в шею поверженного рыцаря. Молоденький оруженосец Биргера взвыл и бросился с коротким кинжалом на помощь своему господину, но, сделав один-единственный шаг, покатился на палубу. Седобородый свей, судя по гербу на богато украшенной кольчуге, занимавший видное положение в отряде, резким ударом кулака сбил пажа с ног. Пока один из участников дуэли не признает себя побеждённым, никто не вправе вмешиваться. Это правило ещё что-то значило для него.

– Sich kaum halten (Держаться на честном слове), – сквозь зубы прорычал старик.

Биргер выпустил меч из руки и показал ладонь, признавая себя побеждённым. Следом за ним шведы побросали оружие на палубу, заглушая стоны раненых, которые завыли от безысходности. Притихшие на время поединка новгородцы, наоборот, закричали здравницы. Всё как всегда: у победителей радость, проигравшим – горе. Простой рыцарь Биргер, с появившейся отметиной на лице, пусть и зажиточный, но никакой ни герцог и ни ярл, угодил в плен вместе с девятнадцатью своими земляками к ушкуйникам Пахома Ильича. Невосполнимых потерь со стороны новгородцев не было. Пара оглушённых здоровяком с кувалдой, правда так и не пришедших пока в сознание, пятеро ушибленных да семеро легкораненых стрелами и прочими острыми железяками.

На реке пахло гарью и палёной шерстью. Сожженную лодку отнесло по течению реки, где она окончательно затонула, похоронив напоминание о скоротечном бое. Мы вели на буксире захваченный приз к берегу, и как человек, интересующийся морскими судами, я оказался на борту трофейной ладьи. Пленных связали попарно, спина к спине, причём ушкуйники так ловко действовали верёвками, перехватывая локтевые сгибы и запястья, что уверенность в том, что в прошлом головорезы не раз занимались данным занятием, у меня только утвердилась. Пут избежал лишь владелец судна Биргер с оруженосцем, рулевой и бородатый рыцарь Магнус, который дал честное слово, что не попытается бежать, так как имеет при себе посольскую грамоту, и вообще не собирался участвовать в глупом, по его мнению, походе, задуманном упсальским саксом Томасом.

– Людвиг, спроси, что у него за грамота?

– Не утруждайся, Византиец. Я правнук ярла Рёгнвальда Ульвссона свободно говорю на языке руссов. Грамота составлена для конунга Новгорода. Ему и передам. – Магнус достал из мешка свиток пергамента и покрутил его возле моего носа. – Видел я, как ты управлялся с этим богомерзким оружием, изрыгающим огонь. Да падёт на твою голову кара всевышнего.

– «А ще можеши противитися мне, конунгу, то се уже есмь зде и пленю землю твою», – процитировал я часть текста письма шведских послов к Александру Ярославовичу. – Так там сказано? Можешь не крутить куском кожи с накаляканными буковками. Ценность сего послания равна стоимости пергамента, на котором оно написано.