Сережа. Рождение воина

И в это время она услышала за своей спиной слова матери:

– Так, Оля, перестань дразнить брата!

– Мам, скажи, что не надо забирать!

– Да успокойся ты хоть, никто, ничего забирать не собирается.

– Ура-а! – закричал Артемка топая вокруг поезда.

– Кто тут в атаку пошел с криком «ура!»? – услышал они сзади голос подходящего к ним Романа, он уже опять вернулся и улыбался счастливо.

– Ну, что, сказали? – встревоженно спросила Раиса Максимовна сына.

– А, ничего не сказали…

– Как ничего?

– Говорят, чтобы я вас ни в коем случае одних на новый год не оставлял…

– То есть?

– То есть мое увольнение продляется до утра, а значит, что сегодня мы вместе будем встречать этот новый год!

– Ура-а! – протянула Раиса Максимовна, подражая Артемке.

– Ура! – обрадовался, захлопав в ладоши Сережа, но все же несколько сдержанно, он ни на мгновение не забывал, что рядом с ним стоит Оля и боялся дать ей хоть какой-то повод для насмешки или мысли, что он еще тоже ребенок.

– Жаль, я шампанского мало взял, – сказал Роман с сожалением.

– Какое шампанское?! У нас есть кое-сто получше! – указал Василь на ту бутыль горилки, что красовалась на столе.

– Нет, я воздержусь от крепкого, – категорически отказался Роман.

– Хватит спаивать, ему завтра ехать! – накинулась на Василя Раиса Максимовна.

– Понял, – развел руками Василь, – это я так, просто предложил. Нельзя, так нельзя.

– Ничего, у меня кажется, дома где-то припрятана бутылочка… Я принесу, – встревая в разговор, сказала Оксана. – Все равно, я одна не стала бы пить, мне было бы многовато.

– Вот и славно! – вставила Раиса Максимовна. – Как раз с нами и встретишь.

– Да нет, я лучше дома, не хочется вас стеснять…

– Какое стеснение!

– Вместе веселее будет!

– Еще чего выдумала, домой одной с детьми встречать?!

Заговорили все в один голос.

– Оставайтесь! – кивнул головой и Роман. – Детям вместе веселее будет!

– Ну что дети, остаемся? – сдаваясь, соглашалась Оксана.

– Да! – закричал Артемка.

– Да, – сдержанно, по-деловому проговорила Оля, совсем как взрослая.

– Значит так, тому и быть! – сказала Оксана.

– Ура-а! – опять закричал Артемка.

– Так не кричи, – наигранно сурово сказала Оксана сыну. – А то ты так кричишь, что стены рухнуть могут. Будьте здесь, я сейчас вернусь, только домой сбегаю, шампанское принесу.

И она направилась к выходу из подвала. Роман, встрепенувшись, нагнал Оксану и сказал:

– Подождите, я вас сопровожу.

– Фонарь возьмите, – сказал Василь и вручил в руки Романа старый шахтерский фонарик, – а то зажигалками особо не насветишь.

– Спасибо, – кивнул Роман и посмотрел вопросительно на Оксану.

– Пойдемте, – согласилась она и они, выйдя из подвала, вместе зашагали по небольшим сугробам через двор в соседний дом, где жила Оксана со своими детьми.

– Страшно на войне? – спросила она.

Роман усмехнулся:

– Так и вы на войне или среди войны… Разве сами не знаете?…

– Я не-то хотела спросить… Страшно на передовой под пулями, все-таки там опасней?

– По-всякому бывает, – уклонился от ответа Роман. – Нам мужикам и положено воевать, самой природой, а вот вам женщинам, тем более с детьми, действительно несладко приходится.

– Да, тяжелое время… Никогда не подумала бы раньше, что нам всем придется такое пережить. Казалось, что война это где-то там или по телевизору или в далеком прошлом, – в истории. Ан нет, оказалась она совсем рядом ходила, а потом и в дверь к каждому из нас постучала.

Они помолчали. Роман спросил:

– А вы детей одна воспитываете? Если не секрет, конечно… Я в том смысле, что отец их не на войне ли случайно.

– Да нет, ничего, спрашивайте. Я честно, не знаю где он. Он оказался предателем и перешел на сторону бандеровцев. То есть, я, конечно, знала, что он самостийник, но не думала, что до такой степени. Он когда наш поселок заняли, одним из первых ринулся сепаров выловлять, то есть своих же с кем рос и сдавал. А потом и на себя форму укропскую натянул. Хотел детей забрать у меня. У нас много по этому поводу скандалов было, и я не удивилась бы, если бы он и меня сдал в их СБУшнее гестапо. Последний раз обещал, что как придет, так сразу детей и переправит на украинскую сторону. А тут наши начали наступать, котлы стали образовываться и он на время пропал. Вот я и взяла детей, да и бежала на территории уже занятые нашими. Вначале хотела к родне, но приехав их уже не застала, – вместо дома руины стоят, а они соседи сказали в Россию бежали. Мы с детьми помыкались, помыкались, пока сюда не попали. Я нянечкой в детсаде работала, вот и у вас в детсад тоже устроилась. А люди добрые уезжая, вроде тоже в Россию, мне с детьми жилье свое на время уступили. Спаси их Бог!

– Да-а, – протянул Роман, – хоть книгу пиши.

Оксана усмехнулась, сказав:

– Когда-нибудь, кто-нибудь обязательно напишет. И не обязательно мою историю, у нас она здесь у всех одна и у всех схожая.

– Точно, – согласился он.

Они уже стояли возле подъезда соседнего дома, где жила Оксана.

– Спасибо, Роман, что сопроводили. Постойте минутку, я туда и обратно. Думаю, что на минуту вас глупо приглашать, я сейчас. Давайте фонарь.

– Может вас проводить?

– Нет, я сама по быстренькому. Глядишь не уволокут, – и она улыбнулась.

Роман согласно кивнул и закурил, дожидаясь пока вернется Оксана, которая исчезла в черном проеме подъезда. Он осмотрел дом. Примерно из тридцати квартир четырехэтажного здания, тусклое освещение горело только в двух, наверное, это были или свечи или керосиновые лампы, решил про себя Роман. Вскоре огонек от фонарика вспыхнул и забегал на втором этаже, – Роман догадался, что это Оксана зашла в квартиру, где она проживала со своими детьми. В остальных окнах было темно, – наверное, часть жильцов, вообще бежало из города, а некоторые, как собственно и мать Романа с сыном, жили и спасались где-то по подвалам. Этот дом построенный во времена Брежнева или Хрущева мало чем отличался от обычных домов постсоветских стран и республик и проезжающий мимо мог в темноте ничего не заметить, но внимательному наблюдателю сразу кинется в глаза свидетельства войны, – часть окон не имело стекол, а многие из них для защиты от осколков или пуль, были заставлены всевозможными щитами, диванами или шкафами. Вскоре появилась Оксана.

– Ну, что пойдемте? – улыбаясь, сказала она, держа в руке пакет.

Роман взял из ее руки пакет, в который она кроме шампанского наложила еще каких-то вещей и они зашагали обратно.

– У вас в доме света вообще нет? – спросил Роман.

– Да был, это просто пару недель назад попал снаряд, и перебило линию, которая наш дом питает, – такое уже не раз бывало!

– Да-а, тяжело вам приходится… Скажите, Оксана, а вы тоже с детьми сейчас в подвале прячетесь и живете?

– Периодически… Сейчас да, с некоторых пор, мы от греха подальше перебрались в подвал из-за праздников. ВСУшники, как какой праздник так они еще сильнее лупить из своих пушек начинают, чи что там у них, я уж и не знаю. Хотя у нас сейчас многие в этом деле поднатаскались и стали профессионалами. Вот и ваша мама тоже, как какой разрыв, сразу сообщает, что прилетело с той стороны.

Роман улыбнулся:

– Да, она может…

– Мы втроем в нашем подвале ютимся, я, да мои дети. Все остальные жильцы разъехались, а нам куда ехать, мы только здесь немного обживаться стали. Еще два пенсионера есть, но те только если сильно обстреливать начинают, только тогда спускаются к нам в подвал. Они наверное устали и все на Бога возложили – будь что будет!

– Не страшно втроем с детьми, одной в подвале?

– Страшно, но когда стены трясутся и окна вылетают от разрывов еще страшнее! Так что из двух зол, мы выбираем меньшее.

– Я вас понимаю, сочувственно сказал Роман.

– А я вот, иногда думаю, а мой бывший, если палит в нашу сторону, интересно думает ли о том, что у него здесь не только много друзей из прошлой жизни, как говорится, но и его же родные дети?! Так бы и поубивала их за все то, что они нас заставляют переживать! За каждого убитого нашего ребенка!

Роман немного помолчал, а потом сказал:

– А что толку их убивать? Да хоть и вашего мужа… Они пешки в большой политической игре. Конечно, они взяли этот меч войны и поэтому если не опустят его, то должны будут погибнуть. Но в конечном итоге, погибнут одни, на их место наберут других, а если не захотят, то и силой заставят. Наказывать или убивать нужно прежде все не их, а их командиров, того же Турчинова или Порошенко, который все-таки сдержал свое слово и отправил наших детей по подвалам! – и желваки вновь заиграли на скулах Романа.

– Да, конечно, вы во многом правы, но и эти молодчики, что устраивали здесь чистки, никак на безобидных ребятишек не похожи – звери одним словом, да и только.

– Согласен… Впрочем мы уже пришли и думаю не стоит наших стариков и детей сейчас в столь невеселые разговоры посвящать, – и он улыбнулся Оксане, приоткрывая перед ней дверь подвала и пропуская ее вперед.

– Вы правы, – согласилась она, включая фонарь на своем телефоне, чтобы освятить им путь. – Осторожней, я подсвечу.

– Знаете, Оксана, – спускаясь, сказал он. – Ведь насколько я знаю, по правилам этикета в такие опасные помещения как подвал мужчина должен заходить первый, а я вас вперед пропустил. Все потому, что наш подвал, наверное, одно из самых безопасных помещений в городе. Разве что в комендатуре в убежище может побезопасней будет. А так сейчас под землей намного безопасней, чем там наверху, особенно в людных и общественных местах. Я к тому, что война многое кверху ногами переворачивает.

– Точно.

В это время, когда Роман и Оксана отсутствовали, между женщинами шел разговор полушепотом. И самая крупная из них, работавшая до войны кладовщицей в шахте, звали ее Татьяной, тяжело вздохнув, проговорила:

– Как же это война достала! Иной раз бабы грешным делом подумаешь: хоть кто-нибудь пускай уже побеждает, даже бандеровцы!

– Чтобы они здесь все опять кровью залили?! – посмотрев на нее, спросила Раиса Максимовна.

– Здесь и так все кровью каждый день заливается! – не унималась она. – Как-нибудь с Киевом договорились бы. Пусть уж хоть Бандеру, хоть черта или сатану на свои плакаты вешают, хоть самого Гитлера, лишь бы война кончилась! Это же они нас здесь уничтожают, потому что мы их чертям кланяться не хотим, а если поклонимся, то они сразу и перестанут по нам лупить и Бог даст, без зачисток обойдется на этот раз. Мужики наши покаются за противостояние свое и все сразу наладится. Да вы не смотрите на меня как на изверга! – поглядев на округлившиеся глаза женщин, сказала она. – Мне просто война поперек горла уже встала! Я внуков три года не видела и даже не знаю, где моя дочь сейчас с ними и с зятем находится. И так как я многие думают, просто тоже боятся говорить! – отрезала она.

– Так чего же ты на Украину не уехала с семьей?! – спросила Раиса Максимовна.

– А я эту их нею Украину ненавижу! Вы поймите, я не против наших, мне просто война опостылела! Да и не призываю, я сдаваться… Просто притаиться и претвориться, а потом на выборах мы за своих проголосуем.

– А мы разве эти годы не голосовали и не притворялись? – сказала ей Раиса Максимовна. – Мы все это время только этим и занимались, потому эта война, наверное, и началась, что мы все притворялись, да с нашими согражданами бандеровцами пытались договориться, мол, они просто глупые и недалекие селяне с Галичины и не более того. А эти селяне тихой сапой делали свое дело: улицы переименовывали, храмы отбирали, язык русский все урезывали, да притесняли, – на долгую играли! Вначале там у себя, а потом и по всей Украине, пока мы молчали, стали свои порядки наводить. Они все это время знали, что делали! Мол, пусть пока эти русские полуукраинцы поживут, а их дети, внуки и правнуки все равно нашими бандеровскими укропами станут! Неужели ты глупая этого не понимаешь?!

Татьяна смутилась и сконфуженно проговорила:

– Да, ты меня Рай не так поняла… Я что? Я ничего!

– Ладно тебе, оправдываться, – примирительно сказала Раиса Максимовна. – Ты смотри Роману свои мысли не выказывай. Сейчас страшное время, я с тобой согласна, но унывать не надо! Бог даст, и война скоро кончится. Может Россия все-таки соберется с силами и заступиться за нас?!..

Третья пожилая женщина, которую все называли по отечеству Михайловной, слушала разговор своих подруг, и волею судьбы соседок по подвалу, молча. Но по ее глазам видно было, что она была несколько растерянна и в нерешительности, поскольку с одной стороны она полностью поддерживала Раису Максимовну, а с другой она отлично понимала, о чем говорит Татьяна. Михайловна тоже уже очень давно не видела своих детей и внуков. Раиса Максимовна заметила эту ее нерешительность во взгляде и даже немного на них обиделась и прежде всего за своего Ромку, который их всех защищал на передовой, а они уже готовы были, как ей показалась, его предать.

В это время в помещение вошли Роман и Оксана. Мужики сидели чуть поодаль от женщин и неспешно вели беседу. А женщины оглядываясь, даже с какой-то опаской, – Роману кинулось это в глаза, – о чем-то озабоченно говорили, даже несколько эмоционально. Особенно это было заметно по виду Раисы Максимовны, которая казалось, как будто кого-то отчитывает за какую-то провинность, словно несмышленого ребенка, как когда-то его в детстве. Роман расслышал слова «война» и «страшное время» и он, подумал, что это проклятое «страшное время» не давало расслабиться людям даже в праздники.

– А вот и вы! – увидев их, встрепенулись женщины.

– Молодые! – засмеялись они, выходя из ступора и пытаясь разогнать тяжелую атмосферу только что случившегося между ними разговора.

Роман и Оксана заулыбались, немного застеснявшись, усаживаясь рядом с пенсионерами. В это время дети по-прежнему занимались игрушечной железной дорогой. Точнее ею занимался Артемка, а Сережа с Олей просто смотрели, улыбаясь, как он, кряхтя, то запускал ее, то начинал сам таскать тепловоз по игрушечным рельсам, при этом издавая всякие имитирующие звуки настоящего поезда: «чух-чух» или «ту-ту», что более всего и смешило Сережу с Олей. Которая внимательно посмотрела, как входили в подвал ее мать и отец Сережи и, немного подумав, сказала, повернув к нему свою голову:

– Наших родителей уже женят. Ты что моим братом станешь? – и она скривила, гримасничая свое личико: – Фи! Как это мерзко.

– Я тоже не без ума от такой мысли, – сказал Сережа в отместку. – Да и не могут они быть мужем и женою, потому что у вас уже есть отец, а у вашей мамы муж.

– Объелся груш…, – как-то грустно и задумчиво протянула она в ответ, наверное, уже не раз слышанное выражение.

Сережа внимательно посмотрел на нее, он был немного удивлен, увидев, как сразу с ее лица сползла улыбка при упоминании об ее отце. Они помолчали глядя на игравшего Артемку.

– Ты хорошо помнишь его? – спросил Сережа.

– Уже плохо. – Она посмотрела на Сережу, словно взвешивая все «за» и «против», можно ли ему поведать столь тайное и сокровенное ее сердца. Но наверное решив, что все же можно, вдруг без всякой игривости и высокомерия, с которым часто обращалась к нему, как-то грустно и задумчиво заговорила: – Стала забывать, я же была совсем маленькая, когда все это случилось. Мне было примерно столько же, сколько сейчас Артему. Помню только, что мама и отец сильно и постоянно ругались. Помню, как он ударил ее однажды. Еще помню, как мы уезжали: мам очень боялась, что он вернется и все повторяла: если он меня поймает, то он меня убьет. – Все это Оля говорила каким-то измученным и уставшим голосом, совсем как говорят о таких вещах взрослые люди.

– Ты его любишь?

– Я не знаю, – пожала она плечами. – Я маму люблю и очень за нее боюсь и переживаю. Помню однажды мы сидели на кухне, уже когда жили здесь и к маме пришла подруга. Потом начался обстрел, мы попадали. Мама схватила на руки брата и упала с ним прямо на меня, прикрыв нас обоих собой. Обстрел кончился быстро. Но мы на всякий случай все-таки спустились в подвал вместе с тетей Лерой и сидя там, мама сказала тогда ей: «наверное, это мой Павел по нам стреляет». До этого я не боялась отца и даже мечтала, чтобы он нас нашел, и мы зажили как раньше, но после этого случая, я тоже стала почему-то бояться отца. С тех пор я не хочу, чтобы он нас находил.