Сволочь

В одном селе, жила-была, обыкновенная Сволочь. Жила она не тужила, нормальным людям служила – и жить им мешала. Сволочью же, по мнению односельчан, она была законченной и изрядной. У этого мерзкого существа, все было никак у нормальных людей: она никому не завидовала, не убивала, не воровала, ни с кем не ругалась и не сплетничала. Оттого односельчане ее презирали и считали умалишенной. Сволочь ко всему прочему, делала и совсем уж по их мнению, мерзости: она постоянно постилась и молилась; некоторые говорят, даже видели и вообще несусветные вещи: будто бы она благословляла тех, кто ее колотит и проклинает. В общем изрядной сволочью, она была – слова плохого ни про кого не сказала.

Ранее на селе был молокозавод. Но потом его закрыли, а добрые, честные люди, все до кирпичика растащили, по своим домам: металл сдали, а остальное в свои подсобные хозяйства пристроили, где и бычий хвост, как известно – веревка. Работы на селе не было, и селяне кто мог, ездили на заработки в город. Сволочи не на чем было, туда добираться и поэтому она батрачила на сельчан круглые сутки, с утра и до поздней ночи. За что добрые односельчане, ее подкармливали и колотили – кто чем мог.

– Ух ты, сволочь! Бездельничать привыкла! – лупцевали ее, очередные, хозяин с хозяйкой. – На сволочь, корку пожуй! Попробуй честный хлеб, заработанный честным трудом!– бранили они ее жалея, и реставрируя, начавшую было подживать под глазом застаревшую гематому. Это обычно происходило, после того как эта ленивая сволочь, вспахивала им огород.

Любой нормальный, вменяемый человек, глядя на сволочь понимал, что она сволочь изрядная, законченная и неисправимая: хромая, косая и заикается. На вид ей было неизвестно сколько лет, но одни говорили, что она помоложе будет, а другие – что постарше. Худющая она была зараза, словно с концлагеря, имени ее никто не знал, а кто и знал, тот давно позабыл, и вспоминать не хотел. Так и кликали ее, то Сволочью, то еще какой-нибудь паскудиной. Редко кто, глядя на нее, ни сплюнет в презрении и ни процедит сквозь зубы с ненавистью и с придыханием:

– Сволочь!!!

Один ее, маленький, плюгавенький, рябой вид, вызывал у нормальных людей, тошноту и отторжение. Ко всему прочему, сволочь напостившись и намолившись досыта: стерев колени и разбив свой дурной лоб, – порой запивала на неделю, а то и на две. Нормальные люди, лечили и учили ее, как могли – били всем, что под руку попадет. Более всего, нормальных людей раздражало, что они хоть и пьют, и курят; сношаются налево и направо, плачут, но все равно друг друга обманывают, друг другу изменяют; никогда без выгоды друг другу не помогут, но зато они – не молятся и не постятся. А эта сволочь бессовестная! постится, молится, всем помогает, да еще и запивает. Как ни крути, а все у нее не по-людски получается.

Запивала же Сволочь, почему-то, как правило, от какой-то тоски, совершенно непонятной для окружающих – нормальных людей. Делает-делает, постится-постится, молится-молится, а потом внезапно устанет от чего-то, пригорюнится и давай гулять и куролесить. Напьется гнида и спит под лопухом или песни дурные поет – народные. И так изо дня в день, и из года в год, проходила бессмысленная жизнь Сволочи. Ничего-то, эта сволочь и не нажила, за свою никчемную жизнь: только труд и нужда, были ее постоянными спутниками.

– А все зря старается! все без толку! – говорили про нее, умные люди, которые круглый год собирали и умножали свое богатство, расширяли закрома, наполняли свои погреба и сундуки добром. Про Сволочь же они толковали самодовольно. – Вот детишки, посмотрите на нее! Она не такая как все мы – нормальные люди! Для чего живет? Чему и кому служит? Да, помогает нам, иногда, но она ведь пришибленная! Ей и положено помогать! Все равно она бессмысленное существо. Спит в хлеву, да по сараям: людям помогает, а сама вся в заплатках ходит! Гол как сокол – это точно про нее!

Еще добрые люди, замечали, что она хоть и с дурью, но все же немного сострадательная, жалостливая какая-то, – все что ни попросишь – сделает, да еще и всю тварь по деревне жалеет и подкармливает. Ей краюху хлеба дадут, а она кусочек съест, а остальное, хоть сама недоест, но нуждающимся отдаст: воробушков покормит, котенка лишайного приголубит или отдаст свой хлеб, издыхающей псине, у хорошего хозяина, который молодец, так зарабатывается, что кроме своего пуза, ему и подумать то, не о чем и некогда. Но даже в своей жалостливости Сволочь, к всеобщему неудовлетворению и раздражению, всегда доходила до какой-то крайности и неприличия, – жалела она всех и вся: скотину, больных, хромых и прочую дрянь, блуждающую иногда по деревне, без дела, и всеми презираемую. Сволочь часто видели в окружении этой дряни убогой, ибо как в народе говорят – дурак дурака видит издалека. Ее и за это тоже поколачивали: дабы она эту нечисть на улицу не выводила и не таскала за собой по деревне, потому как нехорошо, хорошим людям, на эту всю низость смотреть, да волноваться. А то ведь и захворать можно, всем же известно, что все болезни от нервов.

По той же самой причине, раздражала она всех и своими бесконечными похоронами, – сдохнет какая-нибудь живность у хозяев, они ее на свалку выбросят, а эта гнида найдет дохлую псину или кошку и ямы роет – хоронит. «Самая сердобольная, что ли?!» – возмущались люди. В общем посмеивались, подтрунивали и поколачивали Сволочь, почти все, кому не лень и за это тоже. Единственное кто любил Сволочь – это дураки, дети до социализации и скотина. Ну, это наверное и логично, ибо в свои годы, Сволочь была изрядной дурой, с младенческим умом и скотской жизнью. Зимой Сволочи, доставалось не так сильно, как сказал поэт – это торжество для крестьянина. Вот Сволочь и торжествовала: питалась мерзлой картошкой и полусгнившими бураками, в общем перебивалась, как могла. А вот весной и особенно к лету, начинались ее труды: огороды, покосы и прочая сельская канитель. Тут Сволочь впрягалась, как шальная лошадь, и вся в пене, хрипя и стеная, трудилась до изнеможения. Так она весь сезон и кочевала, от огорода к огороду, и от двора ко двору, – одновременно помогая и раздражая односельчан, своим поведением.

Со Сволочью, нормальному человеку было трудно, а порой и просто невыносимо, разговаривать ведь она совершенно не умела, – ну, чтобы поддержать интересную беседу, с умным и хорошим человеком. Она не могла ни нормально поругать власть и односельчан, ни нормально посплетничать и обсудить соседей; она не могла сволочь, даже повесить ярлык, и объявить кого-нибудь сволочью, а лишь покорно и смущенно, понурив голову, говорила:

– Я сама сволочь, куда мне за другими смотреть?! У меня своего дерьма достаточно, чтобы еще в чужое лезть!

Односельчанин кивал и соглашался, что иногда даже Сволочь подает признаки некоторого здравомыслия, думая справедливо: "Да-а, я то нормальный человек, мне можно людей определять: кто каков и кому куда. А этой гниде, куда рот открывать?! На нее то и смотреть тошно и противно! Еще не хватало, чтобы она своей скверной пастью, начала ярлыки на людей вешать. Это моя почетная обязанность! Я хоть и не святой, зато точно не хуже других – умный и хороший".

И он начинал рассказывать недалекой Сволочи, разные пошлые анекдоты, но она дура не смеялась и даже осмеливалась перечить, говоря, что это нехорошо. Хорошему человеку и нехорошо?! Приходилось эту гниду подучивать и пересчитывать ребра, чтобы она не умничала и не прекословила.

Получив изрядную долю тумаков, Сволочь переходила к соседу мужика, о котором он так нелестно отзывался и уже там, все повторялось по-прежнему, только теперь ярлык вешал сосед, на предыдущего мужика. Иной раз Сволочь выполняла на селе и миротворческую миссию. Поспорят, допустим, Степан и Петро, об общей меже, между их огородами, да и до драки дойдет дело. Сволочь увидит, прибежит разнимать, да и ляжет бедная между ними, прямо на межу. Ну мужики и начнут, душу отводить, не жалея своих ног, вонзая кирзовые сапоги в тщедушное тело Сволочи, по самые щиколотки. Потом запыхаются бедные, отведя душу и разойдутся до следующего раза, как ни в чем не бывало. «Вот и Сволочь пригодилась, – думают односельчане, – а то ведь мужики, ненароком могли и покалечить друг друга!»

Так Сволочь и жила, пока к осени все дворы перейдет, ребра у нее ломят, бока болят – хоть скули. А она возьмет тогда, да и запьет, вроде как со своего горя непутевого, – от той самой непонятной для других тоски. Тупая же сволочь, что с нее взять?! А народ тут то и пожалеет ее – еще бока под намнёт, чтобы сволочь знала, что пить это грех, тем более для нее. Раз ты курва нам на зло молишься и постишься, то не смей гнида, стакан трогать. А то безобразие получается! вроде как под святую косишь, а в стакан лезешь. А на самом деле дрянь дрянью, пьяница и забулдыга безработная. И договорятся до того, что уже не только Сволочь чихвостят, ну и попам достается – мол, и ты, и попы твои сволочи! Тоже о чувствах добрых рассуждают, а на самом деле, как сволочи все живете, да еще и нас поучать беретесь?! Сроду мы, пока гром не грянет: не крестились, не молились и не постились, и не собираемся! После всех этих слов, Сволочь опять били вдоволь, изрядно, чтобы гнида кровью харкала и имя Господа не произносила, своими мерзкими устами:

– Мы Его не трогаем и ты своей скверной пастью – не трогай!

Нужно сказать, что очень уж нормальных людей раздражала, не только какая-то нездоровая, дурная набожность Сволочи, но и ее тупые разговоры о том, что попы и их многодетные семьи, тоже есть хотят:

– Чего сволочь удумала?! Нам вечно, на одного не хватает, а им как может, на десятерых не хватать?! Эх, сволочь необразованная и считать то гнида разучилась! Дура, кто же не знает, что вечно этот поп, бедного Балду эксплуатирует?! Вот избавимся от них тунеядцев, тогда и заживем! – Говорил грамотный мужик, доставая из лесу свою дубинушку.

Вот так Сволочь и доживала свой век на селе, всех раздражала и всем помогала. Лупили ее постоянно, всем селом: и успитками, и под дых, и в харю молящуюся, и в руки дающие, и по мусалам благословляющим. Да и как, сами посудите, люди нормальные, такую паскудницу не лупить?! В народе даже поговорка родилась – сволочь не избить, жизнь зря прожить. Так эта гнида и существовала, – сама мучилась и людей мучила, пока не издохла. Да и издохла-то Сволочь, как и положено ей, не по-человечески. Батрачила на селян, до Юрьего дня, а там уж, как дела все поотделали, на радостях всем селом и загудели. Да тут-то хорошенько Сволочь и ухандохали. Били радовались, кто не ударит, тот дурак. Игра у них такая, на радостях народилась. По сезону Сволочь сильно лупить, маленько накладно, она же тягловая, т.е. себе дороже выйдет. А уж как уборная закончилась, скотину порезали, то тут, как ее уж родимую ни отмордовать хорошенько?! Даже думать об этом стыдно! Налили, как обычно Сволочи стакан для смелости, она его и проглотила залпом. И давай родненькую лупцевать: зубы повыбивали, кости переломали, живого места на ней не оставили, дубасили всем селом, даже социализированные дети помогали. Когда все выдохлись: руки с ногами, об Сволочь посбивали, то оставили ее на выгоне, под лопухом, где она частенько и ночевала. А к утру Сволочь уже холодной была. Тут же всем селом и порешили – сдохла эта дура, от пьянки. Говорили же ей, добрые, хорошие, умные люди, чтобы она не пила. Пьянка, она до добра не доводит! А она гадина, алкашиная душа, опять нажралась, вот Бог ее и прибрал. Такие, долго не живут! Если Бог есть, то Он обязательно должен ее наказать, как иначе?! Видно ли, где-либо такое – жизнь прожить, а ничего в гроб не скопить?! Хоть бы еще одну сволочь нам родила, а то и ее не оставила, после себя.

Хоронили ее на следующий день, чтобы не воняла и так при жизни вони от нее нанюхались. Похоронная процессия была невелика, в основном, всеми презираемая часть села: убогие, алкаши и прочие пришибленные, и в буквальном, и в переносном смысле. Да еще пара полудохлых, бродячих псов, которых по чьему-то недосмотру, еще не отстреляли – вот и вся процессия. Все нормальные селяне, кто дома оказался, смотрели на этот скоморошный ход, через свои окна или со двора: они опохмелялись и чихвостили новопреставленную алкашиную душу. Кое-кто из баб, даже всплакнул по привычке. А так ничего, все давно знали, что Сволочь плохо кончит! Похоронили ее опять же, под тем же самым лопухом, под которым она так часто спала и под которым ее – и ухандохали. Теперь лопух, то весело, то грустно кивает на ветру, своим дырявым, изъеденным гусеницами и жуками листом – словно головой. Он, наверное один, во всей округе, иногда грустит о Сволочи, чувствуя в ней родственную, лопушиную душу. И каждое утро, собирая из атмосферы влагу, он роняет на могилу Сволочи, свою скупую, лопушиную: росинку – слезинку…

А что же стало с деревней? Да ничего, все нормально, она благополучно выродилась. Церковь закрыли, попа со света сжили, молодежь разъехалась, рабочих рук не стало. Сволочь сдохла, и село опустело. Ныне говорят, доживают иногда там свои недолгие дни пенсионеры. А что делать?! они не хуже Сволочи, потомство не оставили, или оставили, но маловато; вот содержать их и некому, работают теперь почти до самой гробовой доски. Одним словом – умные!!!

«Многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф. 19: 30).

«Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится» (Лк 18:14).