У чёрта на куличках

20 ноября 1988 года, ночь

Это был самый странный момент распределения спальных мест в жизни Серёжи. Да, Вера разрешила ему тоже спать на печи, но у неё же было целых две стороны и куча возможностей как повернуться и куда смотреть! Если парню и было безразлично положение на следующие семь или восемь часов сна, – если ему вообще удастся уснуть, – то для маленькой девочки это было очередное поле брани, где она должна была доказать свою правоту и победить.

– Если я буду смотреть в стенку, то могу проснуться и увижу стенку, а если у стены, но спиной к ней, то увижу тебя, а если у края, то могу упасть, а падать я боюсь… Вот если бы я занимала одна всю печку! – С этим театральным выкриком Вера осторожно оглядела брата, до сих пор надеясь увидеть на его лице хоть намёк на эмоции. Если бы он начал её упрашивать или торговаться, это было бы очень здорово. Вера ведь умная девочка! Но нет, Серёжа был невозмутим, а его сестра была справедливой до мозга костей. – Ну нет!.. я ведь пообещала тебе место!

Если у Серёжи и был выбор в том, как и куда ложиться на печи, то он надеялся лишь на то, что не проснётся неожиданно ночью, и не увидит заплаканных глаз сестры.

Он сам не мог себе объяснить, почему его сестра почти всю жизнь плачет во сне.

– Ладно, буду спать у стеночки! Всё равно темно и ничего не видно. – Серёжа согласился, поскольку печь для него представляла из себя всего лишь огромный камень.

Собрав через несколько минут все возможные одеяла и наволочки, ложе окончательно было готово. Девочка залезла наверх, удивилась тому, насколько камень под ней был тёплым из-за огня внутри, и чуть ли не начала мурлыкать, укутавшись в одеяла. Парень уже поднял ногу и был готов подняться, как что-то укололо его в правое ухо. Инстинктивно он врезал по раковине и покачнулся, едва не свалившись на пол. Хоть Григорий и не спал, а всего лишь притворялся – Серёжа был в этом уверен на все сто, – такая маленькая оплошность могла стать отличным пусковым механизмом для очередных криков и матов.

Серёжа оглядел комнату, в которой практически ничего не было видно. «Муха что ли? – спросил он себя. – Какая к чёрту муха в конце ноября?..». Хоть перед глазами и было темно, но что-то всё же не давало ему покоя. Тишина вокруг позволяла прийти к мысли, что он здесь один. Только темнота была его милым соседом по комнате.

«Не стоит баловаться с тьмой», – раздался в голове отвратительный голос Бражника. Почему-то парень не удержался от представления, что этот пьянчуга выкинул бы какой-нибудь схожий перформанс, чтобы просто посмеяться с неуклюжих городских.

Он во второй раз закинул ногу на печь, но остановился. Всё желание сгинуло в никуда. И снова его взор упал на тёмную комнату, бессильно желая разрезать тьму.

Почему он решил вспомнить Бражника в этот идиотский момент? С чего вдруг какой-то полоумный алкаш стал эпицентром страхов? Разве не мог здесь оказаться тот же Фредди Крюгер или любой другой персонаж из фильмов ужасов?..

Но, может Бражник появился не просто так, а это своего рода была волшебная фея под этанолом. И тут вспомнилось, как этот добрый и бухой местный раздавал советы, как провести правильно ночь: закрытая дверь и печь.

Решётка в пасть каменного монстра была открыта, и угли медленно затухали. Взять их в руку было ещё нельзя, но держать над ними ладонь – вполне. Почему же надо закрывать печь? Поразмыслив над самыми невозможными и бредовыми развитиями событий, Серёжа всё же закрыл печь от греха подальше. Дверь также оказалась открыта. По крайней мере здесь он мог не спорить с безопасностью, поскольку никто не мог отвечать за гулящий народ, что решит познакомиться с приезжими с глазу на глаз.

Стоило последней линии обороны выстроиться, как странное гнетущее чувство покинуло молодого кадета, словно поняло, что здесь ловить нечего и ушло прочь. Почесав затылок, Серёжа залез на печь к сестре, без каких-либо происшествий.

Да, всё было действительно куда спокойней.

Парень поднялся и оказался перед лицом засыпающей сестры. Девочка уже почти провалилась в сонное царство, пригретая тёплым камнем.

– Отвернись… – тихо прошептала она. – У тебя из рта воняет.

Поборов смятение и злость, Серёжа отвернулся. Надежды на то, что ему удастся заснуть, почти не было. Он просто закрыл глаза, надеясь, что этой ночью не произойдёт то, чего бы он не хотел видеть.

Камень под плечом был тёплым, настолько чтобы можно было думать только о нём. Сестра дышала в затылок, одеяла были недостаточно длинными, чтобы полностью закрывать тело, и пришлось свернуться калачиком. Тепло. Очень тепло.

Интересно, если он будет считать до тысячи, то сколько пройдёт времени? Семнадцать минут? Двадцать? Сможет ли он считать по единице в секунду, и как он вообще считает относительно времени? Может, посчитав до ста тысяч, он мог бы дождаться утра, и таким образом просто пропустить эту ночь?.. Интересно, кто-нибудь досчитывал до пятидесяти тысяч, пытаясь уснуть? Тогда и не нужно засыпать, когда ты всю ночь считал числа… наверное.

«Один, два, три, четыре… пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четы…», – Серёжа остановился. Нет, он не забыл, что идёт после пятидесяти трёх, он прекрасно мог бы досчитать и до миллиарда и дальше, он просто кое-что услышал. Он услышал это.

Со стороны кровати родителей доносились слабые стоны. Стыдливые, покорные, пытающиеся затихнуть за сжатыми губами, но вырывающиеся из сокрытых уст, сдержанные и в то же время страстные. Благодарящие.

Это произошло. Произошло именно то, чего он и хотел избежать, свидетелем какого события не хотел быть. Он понимал, что происходит на самом деле, и он ненавидел всех: свою сестру, за то, что та была ещё в таком раннем возрасте и не могла понять отвращения от царящего всего в метре от неё бесчинства; отца, за то, что не мог быть человеком, а склонялся к отвратительному животному; мать, за слабость и покорность, и себя, за бессилие и неспособность уснуть.

Он мог бы спрыгнуть с печи, налететь на отца и выбить из него всё. Дурь, запах сигарет, грязные помыслы, жизнь. Он сжал кулаки и представлял, как опускал их на плешивую голову человека, что был его биологическим отцом. Парень всю жизнь надеялся, что это ложь.

Он хотел взяться за его шею, и сдавливать её так долго и сильно, пока глаза не вылезут из глазниц и не будут напоминать зрелые помидоры. Но… его матери было хорошо, прямо сейчас в эту минуту, и, Серёжа думает не о семье, не о их мыслях и желаниях, а о себе… Его мать, Мария, прямо сейчас она… Почему он думает об этом?!

Он развернулся на печи и закрыл уши. Этот звук напугал родителей и заставил их закончить раньше, чем планировалось. Мир снова накрыла тишина.

«Пятьдесят четыре, пятьдесят пять, пятьдесят шесть…».

Отчёт дошёл до ста двадцати трёх, и Серёжа шёл на рекорд. Он не считал так упорно уже лет пять, и сейчас снова вернулся к себе, к двенадцатилетнему слабаку. Сил ему хватило чтобы убрать руки от ушей, которые уже ныли настолько, что боль и шум заглушали числа. Тихо. Он понадеялся, что оглох.

Серёжа пошевелился, пытаясь размять затёкшие пальцы. Услышал он только хруст ткани, но не со стороны родителей. Парень оглянулся, кроме тьмы он обнаружил только тишину, а у стены была сестра, на бледном лице которой наблюдались привычные подтёки. Облегчённо выдохнув, он упал на остывающий камень печи. Внутри что-то треснуло. Должно быть уголь разорвало от температуры.

Звук повторился, сместившись чуть в сторону.

Серёжа обратно поднялся и прислушался. С улицы завывал ветер, в комнате тишина, а в печи кто-то шевелился. То ли это было наваждение, то ли там кто-то был. Через дымовую трубу могла попасть птица, но эта мысль казалась невозможной – ни одно животное не решилось бы лезть в горячий дымоход.

Несмотря на нелепость суждений, он слез с печи и посмотрел в решётку. На фоне чёрных углей и обугленных остатков древесины действительно что-то было, медленно перемещаясь из стороны в сторону закрывая обзор. В темноте сложно было понять, кто это был, и парень прильнул к решётке всем лицом.

Нечто словно замерло, поскольку любое движение сошло на нет, и только в глаза отдавал жар углей. Серёжа пытался вглядеться в ничто, и, возможно, оно пыталось ответить взаимностью.

И тут, резко в глаз что-то прилетело. Парня отбросило на пол, он вцепился руками в лицо и завопил, разбудив всех членов семьи.

20 ноября 1988 года, утро

Даже спустя пару часов после того, как вся семья была поднята ночным криком боли, Григорий крутил эту картину перед глазами снова и снова. Он продолжал смеяться, не стыдясь, не пытаясь прикрыть это грубое оскорбление прямо в лицо сына.

– Как так можно было учудить?! Прямо в глаз! – давясь смехом и едой продолжал Григорий. Очередной отвратительный звук из его пасти.

Правый глаз Серёжи промыли водой и… и ничего. Медикаментов не было, трав или настоек тоже, всего лишь вата из одеяла и какой-то ремень. Теперь же будущий выпускник кадетского училища походил на ветерана Первой Мировой.

– Ну брось, Гриша, бывает же так. Просто уголь лопнул, и прямо в глаз…

– Зачем этот идиот смотрел ночью в печь? Он бы ещё туда с головой залез!

Мать никак не ответила на замечание мужа, и всего лишь ласково погладила сына по голове. Он был немногословен, ещё больше немногословен чем обычно. Его сейчас не тянуло на общение с семьёй, особенно с матерью. Да, она предала его, хоть и не знала об этом.

Вера сидела за столом и уплетала хлеб с сыром. Ночной вопль разбудил её и вогнал в слёзы. Бедную девочку сковала паническая атака – она снова думала, что в семье вспыхнула ссора. Смех отца в тот момент только ухудшал положение. Когда она успокоилась, всё вокруг утихло.

Сильная боль прошла быстро, и это точно был не уголь. Это больше походило на то, словно чем-то ткнули прямо в глаз, словно пальцем.

Когда ночью зажгли свечи, а Серёжа катался по полу, его лицо слегка было запачкано кровью, но без серьёзных повреждений. Возможно, пару дней ещё поноет, а там и всё залечится.

– Теперь твой брат пират, Вера, – говорил отец дочери, пока приступы смеха уходили в недалёкое затишье.

– Пираты весёлые, а он всё дуется…

– А может, сделаем его двойным пиратом, а? – Григорий помахал перед лицом дочки вилкой, намекая на то, что Серёже стоит выколоть второй глаз. – Авось так станет веселее.

Девочка о чём-то задумалась и замотала головой. Да… с таким воспитанием ей придётся не сладко.

Серёжа проглотил обиду, раз, наверное, в тысячный. Хоть он и стал временно слеп на один глаз, в отце он видел придурка и нелюди как никогда раньше.

Завтрак закончился, и вся семья принялась собираться на работу. Хоть вчерашний осмотр и создал призрачное представление того, какие работы ждут Бегловыых. Оставалось только найти то, чем можно будет работать и составить поверхностный план.

– Интересно, эти олухи и дальше будут нас кормить и греть у себя, пока мы занимаемся этой чушью? – спросил отец вслух, когда все одевались на улицу.

На часах возможно было семь утра, или восемь, или все девять. Неважно. Серёжа только помнил, что он очень долго не мог уснуть, наверное, всю ночь, удар в глаз и всеобщее пробуждение. Он осторожно почесал повязку. Нет, это однозначно был не уголь – в печи что-то сидело.

Ранее утро, возможно даже слишком ранее, встретило недавно прибывших холодным ветром. Никто не сопротивлялся воле Григория и его убеждениям, что нужно работать, и работать нужно всем.

Сейчас Неясыть выглядело как-то иначе, возможно это была игра света и ракурса, но некоторые избы показались куда лучше прежнего.

Когда Серёжа отстал от членов семьи, он оглядел это мертвое село, представляя, что в сегодняшний день, когда у него не вышло сомкнуть глаз и на минуту, всё будет очень тяжело и неприятно.

Очень быстро все вернулись к знакомой избе, что говорило о том, что им хоть и немножко, но удалось привыкнуть к местными видам и маршрутам.

Григорий помнил только большую и уродливую во всех представлениях избу, а то, что было рядом с ней – вообще ни капельки. Когда в его голове были надежды на сарай или подвал (некоторые городские не могли представить себе жизнь без подвала, а подполье казалось чем-то выдуманным и недееспособным), его надежды столкнулись с плачевной реальностью – у старушки не было ни сарая, ни какой-либо пристройки. На земельном участке, который можно было продать вместе с избой, находилась только сама изба.

– Карга даже после смерти любит поглумиться, – вырвалось у отца, и он сразу принялся курить. Его сыну так и не удалось понять, помогали ли сигареты или наоборот разжигали ненависть и раздражительность…

– Сука, – продолжил он, – надо подумать… Серёжа, найди инструменты, иначе мы без них ничего не сделаем и застрянем здесь, или, оставим тебя, чтоб ты всем и занялся, если не сможешь сейчас нас обеспечить! Я заново всё осмотрю и прикину план.

– А мы, папа? – спросила Вера, приблизившись и подёргав отцовское пальто за подол. – Я тоже хочу помогать. И мама.

– Хм, можете спросить у соседей, как те проснутся и выйдут, где и какая была земля у старухи. Если мы будем продавать это место, – а мы будем, – нужно будет хорошо подготовиться. Парочка денежных мешков не откажется от «Коттеджа в паре сотен километров от большого города, с крупным земельным участком»… Да, с этого точно что-то выйдет.

Серёжа проследил за тем, как все члены семьи скрылись в избе, поскольку снаружи было слишком холодно чтобы оставаться там надолго, в добавок было ещё слишком рано. Но подобная щедрость не распространялась на него, как и всегда…

Молодой кадет отошёл от обветшалого здания, которое за ночь стало чуть более отвратительным и чахлым, и пошёл вглубь села. Какие нужны инструменты и где их брать – загадка, но она мало заботила парня, поскольку он нашёл отличный способ уйти от всех прочь и заняться тем, что он любил и умел делать больше всего – размышлять в полном одиночестве.

Найти где попало бесхозные инструменты казалось чем-то нереальным, как и то, что найдётся добрый самаритянин, что поделится с незнакомцами своим добром. Да, местные уже это провернули с едой, но у любого здравого человека был предел доброты.

Домов словно стало больше, что не до конца успел заметить Серёжа в прошлый день, и некоторые из них выглядели совсем необитаемыми, – смотря на эти памятники истории, то и дело можно было разглядеть ту или иную деталь, которая так и намекала, что здесь нет никого. Разбитые окна, высаженная с петель двери, огромные дыры в крышах или обвалившиеся углы. Если смотреть именно на избы и их состояния, то жителей в селе могло быть около одиннадцати, но реальных цифр парень не знал, и что-то ему подсказывало, что не захочется знать.

Миновав ещё несколько халуп, он остановился. Его внимание привлёк странный звук, доносящийся из одной из брошенных изб. Он походил на резкое и прерывистое дыхание, но не напоминал что-то конкретное и знакомое.

Дверь висела на одной ржавой петле, из окна торчало толстое бревно, а внутри был виден ковёр белоснежного снега. Снег. Почему-то только сейчас Серёжа обратил внимание на то, что в Неясыти не было снега. Совсем. Будто только и подтверждая свою отречённость от всего мира, село даже не позволяло природе командовать погодными условиями. Ни сантиметра белых хлопьев не было на улице. С самого прихода Бегловыых. И это не казалось странным. Странным было только то, что снег был внутри избы, хоть и брошенной, но избы.

Он подошёл поближе и остановился на пороге, в паре шагов от белоснежного ковра. Это определённо было неправильно, ведь не могло деревянное строение работать как морозилка… А чьё-то тяжёлое дыхание, в котором уже сложно было сомневаться, доносилось как раз изнутри.

Серёжа все же решился на то, чтобы сделать шаг вперёд, и снег под его ногами приятно захрустел. Дыхание резко прекратилось, а парень остановился, скованный неприятным ощущением, что он нарушил чей-то покой и ворвался на частную территорию. То и дело он ожидал, что кто-то выйдет из тёмного угла и начнёт прогонять незнакомца, но ни чуда, ни кошмара не случилось. Тишина продолжала висеть в воздухе.

Ещё парой шагов он дошёл до конца сеней, вторая дверь которой также была снесена напрочь, и в отличии от первой, вовсе отсутствовала поблизости. Внутри были и личные вещи бывших хозяев, что было странным. «Может, Григорий прав, и бабушка действительно была сумасшедшей, если у неё дома не было ничего? – подумал он. – А может, нас и вовсе обманули, и это был не её дом, а чей-то чужой».

Закончив подбадривать себя мыслями, он продолжил изучение избы. В голове даже появилась мысль обчистить это место, чтобы можно было украсить избу бабушки Жданы, но зачем это лично ему, может он просто хочет покрасоваться перед отцом, возвыситься над ним? В его голове не было ни капельки представления, что его отношение с Григорием были хоть на чуть-чуть похожие на обычные отношения отца и сына, за которыми он часто наблюдал в детском саду или средней школе. Это был совершенно чужой человек, от него тошнило, бросало в жар, хотелось сделать что-нибудь броское, ужасное, отвратительное, лишь бы избавиться от него и никогда больше не видеть. И даже если Серёже удастся помочь Григорию в его плане по ремонту и облагораживанию избы, пропасть между ними ни за что не станет меньше. В этом было невозможно не сомневаться.

Наконец-то придя к выводу, что любые попытки помочь отцу окажутся тщетными, Серёжа осознал, что уже стоит в жилой комнате. И кроме него внутри был кто-то ещё. В центре, лёжа прямо на заснеженном полу, находился огромный комок из чёрной шерсти, который тяжело дышал. Непонятное существо напоминало собаку, но ничего в её фигуре нельзя было разглядеть, ни лап, ни морды, всего лишь чёрный, дышащий комок вонючей шерсти.

– Ты живой?.. – тихо спросил Серёжа, точно собака могла ответить на вопрос.

– Жи-ав, – раздался неожиданный ответ. Это был то ли тихий и озлобленный лай, то ли попытка отхаркнуть слизь из горла.

Парню показалось, что пёс умирал. Ему хотелось разом и помочь, и уйти. Серёжа ничего не знал о ветеринарии, и единственное, что он мог сделать для пса, так это согреть его и утешить, но трясущиеся колени не позволяли подойти ближе.

– Нехорошо обворовывать мёртвых, – раздался голос извне. Парень поспешил выбраться наружу, поскольку почувствовал себя пойманным за страшным преступлением – лицезрением смерти, но никак не кражи.

На улице стоял Бражник, и на этот раз он не выглядел весёлым и загадочным. Он с какой-то осторожностью и любопытством рассматривал внутреннее убранство заброшенной избы, остановившись прямо перед входом.

– Я ничего не трогал, просто увидел снег и удивился!.. – попытался объясниться Серёжа, но остановился, продемонстрировав нервозность и неряшество совсем маленького шкодника.

– Я помню это, и людей, что здесь жили. Лет тридцать прошло, как здесь никого нет, только ветер. Знаешь, что мёртвые часто приходят в собственные дома, чтобы посмотреть на те вещи, которые хоть что-то значили для них?

– Нет, впервые слышу.

– Бывают такие индивиды. Не все, конечно, но есть…

– Я не верю в подобное, – резко прервал его Серёжа.

– В какое «подобное»? – Бражник не особо выглядел довольным, когда его грубо оборвали, но вскоре на лицо вернулась знакомая ехидная улыбка.

– В мистику.

– В мистику… А почему не веришь? Такому вас учат в кадетском?

– Есть наука и учёные, они объясняют всё или находят объяснения. Весь мир взаимосвязан, он имеет логику и закономерности, а мы всего лишь изучаем его.

– Умная мысль… Но это говоришь ты, или, кто-то другой, такой же разумный как и ты, – если не более, – скажет что-то схожее. То, что ты говоришь про логику и закономерности говорит и о том, что не везде будут они прослеживаться, пока их не увидят, – достаточно удивительная демагогия от такого человека.

– Но всё же найдут, – начал спорить Серёжа. Ему даже понравилось, что из Бражника выходит вполне интересный собеседник. Возможно, если бы не бросающийся в глаза отвратительный вид, из него мог бы выйти превосходный оратор. А также в глаза бросалось и то, что для своих лет и места жительства, этот человек был дьявольски умён. – Откуда вы знаете, что я кадет? Никто из моей семьи вслух не упоминал этого.

– Можно получить те знания, которые вам позволяют получить, молодой человек, и это не означает, что что-то до сих пор может прятаться на виду, даже если и живёт бок о бок с человеком с самого его рождения. А про кадетский корпус не бойся, я всего лишь маленький и любознательный мышонок, сижу и умничаю у себя в углу, грызя зёрнышки… От тебя несёт коммунизмом и военной выдержкой за милю, а таких фанатичных детишек держат только в одном месте.

У Серёжа нервный ком застрял в горле. Он совершенно не знал человека перед собой, который на самом деле мог оказаться шпионом. Точной причины резко возникшего страха он не смог бы назвать, но то, как Бражник заговорил о кадетах и коммунизме, вынудили его по-новому открыться перед молодым гостем села. Он всё же не нашёл что ответить, и как можно было бы продолжить тему разговора.

– Там внутри собака. Она, похоже, умирает.

– И ты пришёл посмотреть?

– Я хотел помочь…

– Ты ветеринар?

– Нет.

– И чем же тогда ты хотел помочь? – хмыкнув, спросил Бражник. Ехидная улыбка на лице вернулась назад, почти разделив его на две части.

– Не знаю… Не хотелось бы, чтобы живое существо умирало в одиночестве.

– Честные кадеты и благородные дети, как всегда… – Бражник прошёл мимо Серёжи и углубился в избу.

Когда Серёжа вышел на встречу к Бражнику, тяжёлое дыхание стало тише, чем в первый раз, и сейчас оно исчезло полностью. Парень бы подумал, что пьяница добил бедняжку, но тогда он бы расслышал хоть что-нибудь, но не полную тишину.

– Да, такое бывает, но не особо часто, – сказал мужчина, вернувшись на крыльцо к парню. – Был собой, теперь такой.

«Мёртвый?».