Пепелище

А Колька после школы пошел на кирпичный завод работать. Днем он ходил в цех, а вечерами сидел со взрослыми парнями на лавочке во дворе и играл в карты. Пару раз я к нему подходил, но он всем своим видом давал понять, что с малолетками больше не общается – у него теперь свои серьезные дела. Вскоре его делами заинтересовался уголовный розыск и Кольку посадили. За пустяки, можно сказать, на пять лет: вскрывал мой бывший товарищ автомобили и выдирал из них магнитолы. Талантливый и пытливый был парнишка, в отца, видать, к технике тянулся. Домой Колька не вернулся, в тюрьме его и пришили.

В классе шестом, наверное, стояли мы на переменке и толкались в коридоре, ожидая открытия кабинета. Работал принцип домино: толкаешь крайнего, а падает кто-то на другом конце. В общем, обычная школьная безобидная заваруха. Неожиданно надо мной суровой тенью нависает завуч – заслуженный учитель социалистической республики, преподававшая украинскую мову в старших классах:

– Тебе весело? Ты над чем смеёшься? Над тем, что твой товарищ упал?

– Да. А, что, нельзя смеяться?

– Нет, нельзя!

– Ха-ха-ха! – смеюсь я ей в лицо.

– Получай! – в ушах звенит от хлесткой пощёчины.

– Вот это да! – окружают меня одноклассники, мгновенно забывшие о проказах. – Ну, все, тебе конец!

К счастью, прогнозу не суждено было сбыться. Мама вскоре поняла, что надо срочно что-то менять в нашей жизни, иначе меня ждала колония для несовершеннолетних, а ее одиночество. Посоветовавшись со мной, мама приняла решение завербоваться на работу на Сахалин. Я поддержал ее решение, так как уже чувствовал, что границы маленького провинциального украинского городка становятся мне тесны. Мама через министерство образования списалась с директором детского сада в поселке под Южно-Сахалинском, и та предложила ей должность методиста, и комнату в общежитии. Она заказала контейнер, я помог ей загрузить вещи, мы нагрузили сумки консервированными овощами, и отправились в путь. По дороге, пару недель мы провели в гостях у маминой сестры, которая жила с мужем в бабушкином доме, расположенном в бывшем монастырском владении, одного из отдаленных районов Иркутска, в роще, носившем наименование по разбитому в этих местах в семнадцатом веке монашескому скиту. Дом стоял на берегу заросшего камышом болота, в окружении высоких сосен и разросшейся черемухи. В детстве я собирал здесь грибы, безошибочно определяя среди них съедобные. Это была настоящая охота, которую я предвкушал с вечера, упрашивая бабушку, уходя на работу, оставлять мне в сенях лукошко, но бабушка постоянно забывала это сделать, возможно опасаясь, что одинокие прогулки пятилетнего мальчишки по роще могут быть не безопасны.

Бабушкин дом, стоящей в сени действующей церкви, был местом таинственным и загадочным, пронизанным запахами хвои и старого дерева, где я чувствовал себя Одиссеем, вернувшимся после долгого путешествия к родным берегам. Еще одна иллюзия, которую мне предстояло пережить, но в тот наш с мамой приезд мне было вольно и весело. Учебный год уже начался, а наше путешествие едва достигло своей середины. Все самое интересное было впереди, я будто бы перешел рубеж, отделявший меня от подростковой бесправности. Я курил с мужем моей тетки папиросы, гонял с ним на мотоцикле, обмирая от страха на виражах от его полупьяного удальства, до утра зачитывался Мопассаном. Муж тетки рассказывал забавные анекдоты из жизни своего тестя – контуженного фронтовика, после смерти бабушки, заливавшего свое горе водкой. Дед, в свою очередь, тайно жаловался матери на то, что зять его связывает и избивает, что он настоящий фашист, который оттачивает свои приемы издевательств над пациентами медвытрезвителя, где работал зять. С нашим приездом я видел деда всего дважды. Где он ночевал, чем питался оставалось загадкой. На мои расспросы тетка отвечала как-то неопределенно, с ее слов дед практически круглосуточно работал сторожем на мясокомбинате, там же спал и столовался, беспокоиться было не о чем.

Островитянин

С первыми утренними заморозками, в конце сентября мы вылетели в Южно-Сахалинск. Сахалин – это остров. Остров на краю земли. Сопки, туманы, леса, медведи, лосось. Место, словно созданное специально для таких, склонных к бродяжничеству подростков, каким был я в тринадцать лет. Здесь никого не удивляло, что ты хочешь сорваться в лес, в тайгу, пройти неизведанными тропами, покорить вершину. Здесь можно было шататься по лесу часами, до изнеможения. К подросткам на острове относились почти как к взрослым. Никто не занимался их перевоспитанием, потому что они с детства включались во взрослую жизнь: ловили рыбу, копали картошку, помогали выращивать овощи на огородах, собирали в лесу ягоду и грибы, ходили за папоротником и черемшой.

Я приехал на Сахалин с Украины, и для меня такая жизнь была в диковинку. Меня манили сопки, манила тайга, я чувствовал запах свободы, который веет над этими местами.

Первую неделю прожили в квартире новой маминой начальницы, а через неделю переехали в общежитие. Поселок, в котором нам предстояло жить, находился в паре десятков километрах от областного центра, куда ходил регулярный автобус. В первый свой день по дороге в школу будущий одноклассник угостил меня папиросой, выкурив которую я на некоторое время лишился дара речи и с трудом смог найти класс, в котором мне предстояло учиться. Школа была большой, трехэтажной, с просторным актовым залом, служившем столовой, огромным стадионом и теплицей. К школе прилегал сад, служивший предметом особой гордости школьной администрации, но со временем сад зарос и там находили себе убежище прогульщики, любители покурить и потолковать по душам.

Моим товарищем и соседом по парте в новой школе оказался Сергей О. Я поначалу недоумевал, что у человека может быть фамилия, состоящая из одной буквы, и даже залез в школьный журнал, чтобы убедиться в том, что это не ошибка, но никакой ошибки не было, Сергей был сахалинским корейцем, и полное его имя было О Су Ден, для простоты сокращаемое до Сергея О.

С Сергеем мы часто ездили гулять в Южно-Сахалинск, где он вместо посещения изостудии, спускал отпущенные матерью деньги на сигареты и мороженое. Для этих вояжей он выряжался в кожаные штаны, и мы, гуляя по центральным улицам областного города, наслаждались произведенным на горожан эффектом. Мода тех лет была куда строже и любое отступление от стандартов в одежде воспринималось как вызов общественному вкусу.

Благодаря Сергею я познакомился с бытом и кухней корейской семьи и даже однажды осмелился похлебать суп, приготовленный из собаки. Серега был бесхитростным парнем, он принял обложку моего дневника, который на украинском языке именовался «Щоденником» за некий фирменный лейбл, и предлагал мне за него пятнадцать рублей. Цена была ровно в сто раз выше номинала. Я не согласился лишь из соображений порядочности, так как знал истинную цену этому «диву» и не желал пользоваться простодушием своего товарища.

Поскольку контроля за мной никакого не было, я мог неделями не ходить на занятия. Так, однажды, я подбил Сергея О, и мы две недели вместо школы громили деревянные строения летнего трудового лагеря. Закончить этот тренинг в импровизированном лагере боевиков я предполагал поджогом, но нам помешали наши одноклассники, принесшие дурную весть о том, что классная руководительница собирается нагрянуть к родителям с выяснением причин нашего двухнедельного отсутствия на занятиях.

Для Сереги это означало неминуемую физическую расправу дома и, чтобы как-то выйти из сложной ситуации, я предложил ему побегать босиком по снегу, чтобы слечь в постель с ангиной и, тем самым, закрыть прогулы справкой по болезни. Несмотря на всю абсурдность идеи, Серега старательно в течении получаса добросовестно воплощал ее в жизнь. В моей памяти осталась картинка яркого солнечного дня на окраине поселка, ослепительно белый снег и мой бесхитростный друг, скачущий по долине, покрытой льдом небольшой речушки. В какой-то момент он поскальзывается и падает без сил. Я сочувствую товарищу, но, вместе с тем, в глубине души, меня разрывает от смеха.

– Все, достаточно! – решаю я – Теперь точно заболеешь.

Серега не заболел, и мы были вынуждены пойти к классной руководительнице с повинной. На удивление, эта мудрая женщина нас простила, с условием немедленной явки на занятия.

Чтобы закончить рассказ о Сереге, я должен забежать немного вперед, и рассказать о том, что жизнь его сложилась не очень удачно. Его мать, работавшая на Сахалине портнихой, вместе с младшим сыном, в конце девяностых уехала в Южную Корею, где жила на скромную пенсию. Серега остался в отцовском доме, пытался поступить в институт, но провалив вступительные экзамены, ушел работать на стройку. В девяностые занялся упаковочным бизнесом, но прогорел.

Сергей так и не женился, детей у него не было, жил огородом, выпивал. За год до его смерти, впервые за тридцать пять лет, я поговорил с ним по телефону. Серега жаловался на временные трудности, но не унывал и собирался подкопить деньжат и съездить ко мне в гости. Мне обидно, как незаметно и покорно мои одноклассники уходят из жизни. Мне хочется задать вопрос о том, какой в этом был смысл, и мне не хочется думать, что его не было: так ярко и по сей день воспоминание о том ослепительном солнечном зимнем дне, где мой друг бегает босиком по белому снегу вдоль замерзшей речки.

Для седьмого класса я выглядел вполне взрослы, мне без проблем уже продавали и сигареты, и спиртные напитка, но, к своему удивлению, я обнаружил, что мои одноклассники мало уступали мне в росте и физическом развитии. Витя Бархатов, например, даже намного превосходил, что не удивительно, учитывая то, что он дважды просидел в одном и том же классе. В общем, я напрягся, поскольку по опыту знал, как трудно новичку завоевать авторитет в новом коллективе, и внутренне приготовился к тому, что мне придется первые дни участвовать в гладиаторских схватках после уроков во дворе. Впрочем, я зря напрягался, одноклассники приняли меня на удивление дружелюбно, чего не скажешь о старшеклассниках, которые неожиданно увидели во мне конкурента за сердца прекрасной половины. Многие из них дружили с моими одноклассницами и не желали видеть никого, кто мог бы помешать развитию этих отношений. К счастью для меня, я оказался не один в таком сложном положении. Миша Попов считался в классе бесспорным плейбоем. И физически, и материально он вполне соответствовал этому статусу. Отец Мишки ходил в загранку и регулярно привозил ему оттуда музыкальные новинки, джинсы, «Кока-Колу» и чувство превосходства над окружающими, которое он с удовольствием и по праву носил. Не сразу, но довольно скоро мы стали друзьями. Дружбе нашей способствовали еще и то обстоятельство, что Мишка тоже был чужаком. Он перевелся в обычную поселковую школу из школы с углубленным изучением английского языка Южно-Сахалинска, считающейся элитной. Дружить с Мишкой было непросто, он находился в постоянной конкуренции со всем миром, а подколы и насмешки были естественным стилем его общения.

Как-то после уроков мы спонтанно поднялись с ним на пик Чехова. Не зная дороги, не имея цели, мы шли вверх по тропинке, подначивая друг друга, и на закате вышли к вершине. Вокруг расстилался ковер из ярко-красной брусники, с вершины открывался вид на южную оконечность острова, окруженного морем. Видимость была идеальной, открывшаяся нам картина, казалась вымыслом художника.

Возвращались уже в сумерках. Поскольку родители не были предупреждены о наших планах, я был уверен, что нас уже ищут. Но Мишка хвастливо уверял меня, что его родители приучены к тому, что он может приходить домой во сколько ему вздумается – никому в голову не придет его искать. Добравшись до поселка, мы разошлись каждый в своем направлении. К моему удивлению, когда я поднялся к себе на этаж, Мишкина мама уже сидела у нас на диване, и пила успокаивающие таблетки. По телевизору шла программа «Время» с вечерними новостями.

Через неделю мне удалось повторить восхождение, но на этот раз мы вышли с моим одноклассником Андреем Пасошниковым – Мишку не отпустили родители.

Мы вышли еще позже, но я убеждал Андрея, что мы заночуем в домике на вершине горы, который я приметил в прошлый раз. По дороге нас несколько раз полил прохладный осенний дождик, который потом уже не прекращался всю ночь. В полной темноте, под порывами сильного ветра, уже совершенно обессиленные, мы добрались до домика, который никак нас не защищал ни от сильнейших порывов ветра, ни от холода. Нам так и не удалось разжечь огонь и мы, обнявшись, забылись сном на бетонном полу, куда мы наспех набросали еловых веток. Но мы не спали, а бредили наяву, причем нам снились одни и те же картины: прилетал вертолет и снимал нас с горы. От обезвоживания судорогой сводило ноги, каждые пять минут приходилось бегать в туалет. Мы едва дождались рассвета, и, как только скрылись звезды, мы начали спуск вниз.

Домик, который послужил нам укрытием, оказался полуразрушенным синтоиским храмом богини солнца Аматэрасу, построенный в период японского владения. Сорок два года спустя, я совершил ритуальное восхождение на гору, чтобы поблагодарить богиню за наше спасение.

Джинсы Мишка носил под страхом остаться в трусах, но всякий раз удавалось вывернуться из щекотливых ситуаций. Однажды в центре Южно-Сахалинска, куда мы приехали с целью привести в трепет местных красоток, с него сняли фирменные солнцезащитные очки Менты, к которым он обратился, вычислили, что с собой у него был штык-нож, который он отдал грабителям в надежде откупиться. Из потерпевшего Мишка переквалифицировался в преступника. Лишь благодаря вмешательству родителей, его отпустили, а очки перекочевали в руки оперов.

Как-то у меня в раздевалке украли новую кроличью шапку, а когда стали выяснить ценность пропажи, Мишка с усмешкой объявил, что пропаже грош цена, не стоит хлопот. Так я лишился и шапки, и друга одним днем.

Я пережил Мишку уже на тридцать лет. В девяностые его убили в тяжбе за морские ресурсы Сахалинского шельфа, которые он грабил, не желая ни с кем делиться – таков характер героев 90-х. Один выстрел в живот и контрольный в голову. Другой мой одноклассник, работавший в ту ночь в смене, производил вскрытие. Ах, Мишка-Мишка, хрен бы с той кроличьей шапкой, и в самом деле.

На Сахалине, в отличии от украинских школ, была традиция отправлять школьников по осени на уборку урожая. Школьники эту забаву любили и воспринимали как дополнительные каникулы, где не только получали трудовое воспитание, но и закалялась физически.

Новость о том, что нам предстоит ехать в колхоз на уборку турнепса, или кузики, как его именовали местные, я воспринял с осторожностью. Когда я прибыл на сборный пункт, мои одноклассники и одноклассницы, а также ученики из параллельных классов, уже заполнили площадку перед школой, расхаживая в резиновых сапогах, телогрейках и с огромными, напоминающими мачете, ножами за поясом. Моему удивлению не было предела, но те, в свою очередь, посмеялись над моим кухонным ножом, который я притащил с собой.

– Этим ты ботву не отсечёшь, щегол, – важно сказал мне дважды второгодник Витька Бархатов. – Будешь с девками работать.

С "девками" работать было весело. С кузики нас перевели на морковь и разбитные девицы, намазав щеки свежей свеклой, заостряли мое внимание на причудливых корнеплодах с двумя ножками и небольшим отростком между ними.

Не помню, как получилось, но я подбил ребят "свалить" с полей в сторону реки, где, по их рассказам, должна была проходить "путина". Горбуша шла на нерест, и ее, якобы, можно было поймать голыми руками. К моему удивлению, так оно и было: рыба сплавлялись по реке, но уже отметав икру: вниз по течению сплавлялись избитые на перекатах, обречённые на гибель особи. И все же, нам удалось среди них выловить одного прилично выглядевшего самца, которого и вручили мне в качестве трофея. Вернувшись с полей с рыбой, я немало удивил родителей своей промысловой сметкой, о которой прежде они не подозревали.

Что же касается обычая приносить с собой на уборку турнепса мачете, то он был отменён уже после того, как один из учеников порезал старшеклассника, в отместку за издевательства, которым тот его подвергал.

Девочки, показывавшие мне морковь с "особенностями роста", после восьмого класса покинули школу, и вскоре выскочили замуж. Одна из них родила после восьмого класса от учителя английского языка. Беременность несовершеннолетней девочки в восьмом классе поставила крест на педагогической карьере педагога-новатора. Ему пришлось развестись с женой, бросив ее с двумя детьми, и жениться на своей ученице. После восьмого класса девочка поступила в техникум, родила ребенка, больше о ней я ничего не знаю. Надо сказать, что девочка была вполне зрелой, и мне на себе как-то пришлось испытать силу ее привлекательности, когда мы случайно встретились с ней в набитом битком автобусе. Девочка села ко мне на колени, мои ноги оказались между ее ног, рукой она ласково приглаживала пробивающиеся у меня на груди волосы и при этом что-то нежное ворковала мне на ухо.

Курить ходили за угол в любое время года. Директор школы лично лупил курильщиков если ловил их в туалете. С опоздавшими на урок тоже боролся физически. Один раз, правда, его ученик в ответ по голове звонком ударил, пришлось директору в темных очках недели три в школу ходить. Ну, а в остальном золотой мужик. Я постоянно на уроки опаздывал, но он со мной не боролся, а любил про коммунизм поговорить. Заведет, бывало, в свой кабинет и начнет вопросы задавать:

– Ты, в коммунизм веришь?

– Не верю.

– Как так, почему?

– Не верю я в сознательность. Не будет народ за бесплатно работать.

– Зря не веришь. Я бывал на больших заводах, там народ уже почти в коммунизме живет. Вот ты куда после восьмого класса пойдешь?

– Возьму газету, почитаю куда училища приглашают, туда и пойду. Может на пчеловода.

– На пчеловода, говоришь, ну-ну.

– Эх, – говорит, – уйдут старики, не на кого будет страну оставить.

Как в воду глядел, дядька. А я к концу года тройки исправил, курить бросил, и в девятый класс, подальше от завода. Коммунизм без меня так и не построили.

Моя одноклассница сейчас в этой школе учителем работает. Отстроили ее – не узнать. А на входе баннер с Чарльзом Дарвином повесили: «Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всего приспосабливается к изменениям». Борис Федорович бы не одобрил.

Школьный коллектив состоял как из русских, так и корейцев, проживавших на Сахалине со времени японской оккупации, куда их завезли в качестве дешевой рабочей силы. Старшее поколение говорила по-русски с акцентом, корейская молодежь практически ничем не отличалась от нас, за исключением того, что не имела советского гражданства, а, следовательно, не могла покидать остров без особого разрешения властей. Корейских подростков отличала невиданная среди русских ребят сплоченность. Сбиваясь в ватаги они завоевали улицы поселка городского типа, не мудрено, что всякий приезжий сталкивался с давлением и попытками подчинения с их стороны. Через год жизни под прессом, мне пришлось записаться в спортивную секцию, и из шатающегося по окрестностям без цели подростка, превратиться в атлета, завоевывающего на первенствах области по боксу призовые места. Мои школьные успехи тоже начали заметно прогрессировать, и вместо мореходки, куда на самом деле собирался после восьмого класса поначалу, я пошел в девятый класс.

Мама в общежитии познакомилась с разведенным инженером-строителем из Красноярска и переехали жить в его комнату на втором этаже, мне же досталась комната на первом, и в ней я и зажил, практически, самостоятельно, поднимаясь на второй этаж только для того, чтобы перекусить, или сыграть партию в шахматы с Константиновичем, с которым у меня установились взаимно уважительные отношения. На сороковом году жизни мама вступила с ним в свой второй брак, и это стабилизировало ее эмоционально. Финансово наша жизнь мало изменилась – Константинович выплачивал алименты на двоих детей, но я был неприхотлив, да и мама привыкла во всем рассчитывать на себя. В Красноярске у моего новоиспеченного отца оказалась однокомнатная квартира, которую удалось удачно поменять на двушку в центре Южно-Сахалинска. Летом, в год московской олимпиады, из поселка городского типа мы переехали в областной центр. Встал вопрос о смене школы, но я отказался забирать документы, мне совсем не хотелось вновь самоутверждаться в новом коллективе. Я принял решение тратить полчаса на то, чтобы ездить на автобусе в Луговое, и столько же обратно, лишь бы не подвергать себя рискам перемен. В нашей новой квартире у меня была своя комната, я посещал в городе спортивную секцию и лишь первую половину дня посвящал учебе, которая давалась мне легко, благодаря отлаженному как часы расписанию. Мама получила место директора детского сада по соседству с домом, Константинович ушел со стройки и устроился инженером в проектный институт, располагавшийся в соседнем дворе. Жизнь обретала контуры стабильности, которую, казалось, ничто не могло поколебать. Богатая природа острова захватывала мое воображение, я мог целыми днями ходить по лесу в полном одиночестве в поиске ягод и грибов, меня влекло в сопки, возвышающиеся над городом, чтобы ощутить вкус настоящего приключения, немыслимого для подростка, приехавшего из Украины.

К девятому классу я так и не решил, какую себе профессию выбрать. Я с раннего детства хотел выучить иностранный язык, но школа была плохим подспорьем в моих планах. В Луговом учителя английского языка не было месяцами. После особо затянувшейся на несколько месяцев паузы в преподавании английского, в классе вдруг появилась довольно странного вида этническая кореянка, которая и на русском-то говорила с заметным акцентом.

Ее появление в классе для нас было полной неожиданностью. Мы даже не сразу обратили на нее внимание, продолжая каждый заниматься своим делом: кто-то делал домашнее задание, кто-то готовился к следующему уроку, девочки вязали, мальчики играли в морской бой. Чтобы ее наконец заметили, учительнице пришлось возвысить свой голос до истерических высот.

– Всем встать! Кто староста класса? Немедленно доложите мне, какую вы сейчас тему проходите?

Староста класса – Ольга Чепелева, – спокойно и вежливо, донесла до этой странной женщины, что последний урок английского у нас был полтора месяца назад, и никто уже не помнит, на чем мы тогда остановились.

Это была сущая правда, училке можно было бы смело начинать с самых азов.

– Вы лентяи! – неожиданно пошла на обострение новенькая, – Вас бы как комсомольцев тридцатых годов – на черный хлеб и воду!

Такой заход мне понравился. Я почувствовал в ней потенциал и, отложив все свои праздные занятия, приготовился к настоящему шоу. Мои одноклассники тоже приободрились, понимая, что долго она на таких дрожжах в классе не протянет.

– Ладно, – слегка переведя дух, – продолжила она – Я прочту вам один отрывок из литературного произведения, а затем задам вам вопросы, чтобы определить уровень вашего понимания.

По лицам одноклассников было понятно, что идея изначально провальная. Понять текст на слух с нашим уровнем английского было немыслимо. Закончив читать, учительница обратилась к классу:

– Ну, что? О чем этот текст?

Я, разумеется, тоже не понял ни строчки, но решил взять на себя инициативу, поскольку финал был для меня и так понятен – скандал неминуем, нужно помочь учительнице сделать правильное решение и не затягивать со своим уходом из школы.

– Об алкашах.

– О двух приятелях. – поправила меня учительница. – И что с ним случилось? Куда они пошли?

– В кабак! – нагло развалившись на задней парте, озвучил я первую пришедшую мне на ум версию.

Училка с удивлением посмотрела на меня, и продолжила чтение, оставив мои слова без комментариев.

–Ну, – спросила она класс, – и что они там сделали?

– Они там напились! – не оставил я героям ни единого шанса. Я просто нарывался на конфликт и шел к нему самой короткой дорогой.

– Как ваша фамилия? – спросила меня англичанка.

Я представился.

– Я ставлю вам пятерку.

По классу прокатился вздох изумления. Никогда прежде я не блистал на уроках английского, но с этого совершенно случайного и незаслуженного успеха, началось мое восхождение на лингвистический Олимп. По счастливому стечению обстоятельств, учительница зачитала отрывок из рассказа О-Генри, где автор повествовал о пьяных приключениях своих героев, и так случилось, что я угадал основную канву развития сюжета, не имея к этому ни малейших оснований.

С той поры, нас с этой довольно прямодушной и не слишком далекой учительницей связала чистая и искренняя любовь. Это была любовь к английском языку. Она тратила на меня все свои силы, знания и педагогические таланты. Когда я принял решение поступать в институт иностранных языков, она совершенно бескорыстно стала давать мне дополнительные уроки. Возможно, я и сам слегка уверовал в свои мистические способности к языкам. Как часто случай играет нами, и мы, порой, в отсутствии иных руководящих знаков, хватаемся за него, как за перст судьбы.