На далеких окраинах. Погоня за наживой
- -
- 100%
- +
Не более как через пять минут после того, как Перлович устроился в своей обсерватории, входная дверь дома дрогнула, звонко щелкнул запертый из-внутри замок, и на пороге показалась Марфа Васильевна, немного заспанная, натирая одною рукою глаза и придерживая другою не совсем аккуратно надетую длинную черную юбку. Выйдя на двор, она поправилась и привела в порядок свой туалет, нисколько не подозревая, что за нею наблюдают два нескромных глаза. Опытным взглядом она окинула седловку, растолкала спавшего под яслями татарина и, с его помощью, взобралась на седло. Хрипло загудела половинка ворот, пропуская наездницу; протяжно зевнул татарин, снова свертываясь клубком, на своем прежнем месте.
– Поехала! – произнес Перлович и начал осторожное отступление к своему чалому.
Когда он выбрался опять па проезжую улицу, то, на одно мгновение, заметил вдали, под самою кручею, над которой неясно виднелись громады новой крепости, белое пятно Бельчика, во все лопатки дующего иноходью, вниз по Ниязбекской дороге.
Тогда Перлович поехал совсем в другую сторону, в старое предместье города. Проезжая мимо одного из дворов, он приподнялся на стременах и заглянул через стенку: там тоже стояли две оседланные лошади… Перлович узнал обеих и слышал за запертыми ставнями дома знакомые голоса.
– Оно, конечно, – говорил один голос, – случай более чем подходящий, но я, право, думаю, что тебе не усидеть на седле.
– А вот увидишь! – говорил другой голос.
– Ведь это не близко…
– Пистолеты подай!..
– И какая это шельма писала?.. Вот бы узнать!
Перлович попятил чалого и, не решаясь ехать мимо окон, хотя и запертых войлочными ставнями, повернул в боковой переулок и стал дожидаться.
– Поехали и эти! – сорвалось у него с языка, и довольно громко, при виде двух всадников, крупною рысью проскакавших мимо него и повернувших как раз по той дороге, по которой отчетливо виднелись еще никем не заезженные следы Бельчика.
Перлович решил, что как Марфа Васильевна, так и рыжий артиллерист с доктором не будут терять времени, и если он поедет туда же не спеша, то попадет, как бы случайно, к развязке дела, а жгучее, болезненное любопытство не позволяло ему покойно, дома, дожидаться результатов, и ему большого труда стоило удерживать себя настолько, чтобы ехать шагом, не пускаясь вскачь за теми, которые уже давно скрылись из виду в узкой, извилистой дороге, проложенной между непрерывными стенами туземных садов и огородов.
Первый всадник, которого встретил Перлович, был, как уже известно, доктор. Взглянув на лицо и всю фигуру беглеца, Перлович догадался, что случилось что-то необыкновенное, и у него мелькнули следующие соображения:
– Доктор один… Брилло остался… Эти звуки, так похожие на выстрелы… – Перлович слышал, за несколько минут перед встречею с доктором, слабый далекий звук пистолетного выстрела. – Где же остальные?.. Батогов где?
– Доктор, доктор! – кричал Перлович. Но доктор, казалось, ничего не слышал и не видел. Вытянутое бледное лицо его было искажено ужасом, он гнал своего несчастного коня, машинально теребя поводья, колотя его каблуками в бока, щелкая нагайкою куда попало: по ушам, по шее, по крупу и даже, не чувствуя боли, по своим собственным ногам, обутым в походные сапоги.
Доктор пронесся мимо, чуть не свалив Перловича своею лошадью. Вот еще клубится пыль, скачут двое. Ба! Марфа Васильевна, с нею джигит. Наездница тоже, пожалуй, пронеслась бы мимо, но Перлович повернул лошадь и поскакал рядом.
– Марфа Васильевна, ради Бога, что случилось?!. – говорил Перлович, задыхаясь от страшного волнения, глотая густую пыль, в которой они скакали.
– Он убит, – простонала Марфа Васильевна. – Татары!..3
– Кто, кто, Батогов? – спрашивал Перлович, забыв, что проговаривается.
– Он!.. Все!.. – Марфа Васильевна вдруг зарыдала и на всем скаку припала к гриве своего Бельчика.
Перловичу вдруг стало необыкновенно весело.
– Юсупка назад… Юсупка там надо, – заговорил джигит, смекнув, что теперь его может сменить этот, другой тюра, что встретился им на дороге. Он выпустил поводья Бельчика и повернул назад.
Так же бессознательно, так же неистово погоняя своего коня, как погонял его доктор, несся Юсупка назад, дико гикая, стиснув зубами вынутый из чехла нож, сжав в правом кулаке железную рукоять туземной шашки.
Два всадника неслись в две противоположные стороны: в одну скакал трус в европейском костюме, в другую – герой в неуклюжем халате и в шапке кочевого дикаря.
Перлович снимал с седла Марфу Васильевну, совсем уже потерявшую сознание. Лошади, взмыленные, тяжело переводя дух, стояли посреди дороги.
Перлович, подхватив под мышки бесчувственную Марфу Васильевну, оттащил ее немного в сторону, где не было так пыльно и у самой стены зеленела довольно густая трава, и усадил ее, придерживая руками эту хорошенькую головку с растрепавшимися волосами, с закрытыми глазами, с нижней губою, хотя и отвисшей весьма некрасиво книзу, но зато открывшей ряд ровных белых зубов, судорожно стиснутых, едва пропускавших чуть заметное дыхание. Перлович вспомнил, что надо расстегнуть шнурки платья, – сунулся, стал шарить руками, шарил довольно усердно, но заметил, что его предупредили: платье было уже расстегнуто, и амазонка сползала вниз. Перлович запутался в бесчисленных шнурках и тесемках, сгруппировавшихся у пояса, наколол пальцы на какую-то скрытую булавку и ограничился тем, что тщательно принялся исследовать, насколько сильно бьется еще сердце Марфы Васильевны.
Красавица вдруг открыла глаза. Перлович быстро отдернул руку. Она, казалось, только сию минуту узнала его. Она изумилась.
– Вы как здесь?..
Марфа Васильевна быстро отодвинулась и хотела встать, но запуталась. Перлович помог ей подняться на ноги.
– Я… случайно… – бормотал он, сильно смущенный этим вопросом. – Вижу: скачете… Тут Юсуп, доктор тоже. Что случилось?
Марфа Васильевна все вспомнила и сообразила.
– Скорей, скорей в город, – произнесла она, – там на Беш-Агаче шайка барантачей… Они сейчас за нами…
Перлович понял и струсил. Он смекнул, в чем дело, и даже задрожал весь, как вспомнил, что они несколько минут потеряли даром, вот-вот могут показаться барантачи, покончившие уже, конечно, с теми, кто остался сзади… Доктор ускакал, Марфа Васильевна здесь, Батогова и Брилло нет, – они там: они, значит, оба погибли!
В городе, на старом кокандском дворе, длинными рядами стояли в коновязях казачьи лошади. Два часовых-казака лениво бродили у ворот с обнаженными шашками, по двору шлялись полусонные фигуры, в одном углу казак раздувал походный самоварчик, на плоскую крышу взобрался по лестнице трубач, прищурился на солнце, потянулся, подул свой рожок и приставил его к губам: он собирался проиграть сигнал к водопою.
Оба часовых едва успели отскочить и чуть не попали под ноги наскакавших лошадей. На двор влетела Марфа Васильевна, за нею следом Перлович.
– Седлать! – пронзительно крикнула наездница, и крикнула так, что все лошади шарахнулись и заметались на своих арканах, а во всех окнах показались озадаченные полупроснувшиеся рожи.
– Марфа Васильевна, они вас не послушают, – уговаривал ее Перлович. – Дежурный где? – начал он кричать в свою очередь. – Сотенный командир где? Голубчик, – обратился он к казаку, подбежавшему было к забору, но, заметив прибывших, принявшему иную, более приличную позу. – Послушай, голубчик, сотенный ваш где?..
– Да вам чего надо? – протянул голубчик.
– Эй, господин! Вы тут что? – кричал кто-то, высунувшись из окна. Он был в одном белье, но на голове была фуражка с кокардою, а в руках держал он китель с офицерскими погонами, который, по-видимому, собирался натягивать на свои широкие плечи.
Перлович понял, что это и есть сам сотенный, и объяснил ему, в чем дело.
– Без приказания не могу-с.
– Но, Боже мой! – вставила Марфа Васильевна. – Время уходит…
– Да вы пожалуйте в горницу пока, – приглашал сотенный, – чаю не прикажете ли?
– Послушайте, вы велите седлать, а я привезу вам сию минуту приказание. Генерал тут недалеко… все-таки время не пропадет даром… А вы, Марфа Васильевна, где же вы?.. а?!..
Перлович оглянулся: на дворе не было Марфы Васильевны: она, догадавшись, что нужно, поскакала к генералу сама, прежде чем Перлович высказал свое предложение.
– Эй, ребята, поить коней, – распорядился сотенный командир. – Да пожалуйте же в горницу… И как-с далеко было это нападение-с?
Перлович слез с лошади.
– В третьем году-с… Еще при генерале Романовском-с…4 – начал сотенный.
Звонкая трель трубы прозвенела к водопою, и на двор высыпали, в цветных ситцевых рубахах, несколько десятков оренбургских казаков.
Лошади весело заржали и топтались на месте.
Генерал вел жизнь регулярную: вставал рано утром и, пользуясь тем, что на улицах никого еще не было, выходил в одном белье на балкон своего дома и прохаживался с ароматною сигарою во рту. Так и теперь: он, отмерив раз пятнадцать длину и ширину своего балкона, присел на перила и стал соображать что-то, жестикулируя рукою от левого плеча к правому бедру, как бы поглаживая невидимую ленту и поправляя таковую же звезду.
Тучные формы генерала рельефно рисовались под тонким бельем, и, вероятно, генеральские думы были самого игривого характера, потому что он раза два пришлепнул себя по этим формам, процедя сквозь зубы: «Гм, недурно бы и бриллианты на шпагу».
Вдруг, как из-под земли, пред ним у самых перил балкона явилась Марфа Васильевна. Взволнованная, с ярким, пятнистым румянцем на щеках, верхом на взмыленном белом коне, она сразу показалась генералу каким-то видением, но он тотчас же узнал ее. С ловкостью, свойственною всем военным людям, он занес ногу через перила, хотел прямо соскочить на землю (благо, было очень низко) и помочь даме сойти с лошади, но вспомнил, в каком он костюме, слегка сконфузился и произнес приятным баритоном:
– Марфа Васильевна, pardon!.. Entrez, madame5… Я сию минуту. Казак, прими лошадь. Мина, умываться! – и исчез в дверях, мелькнув в них на мгновение своею тучною, белою фигурою.
Через секунду эта фигура показалась на мгновение в одном из окон. Марфа Васильевна, не слезая с лошади, кинулась к этому окну.
– Господа! Все проволочки, а время идет. Генерал! Ради Бога, да слушайте же!..
Она наклонилась над окном и заглянула вовнутрь комнаты. Невидимая рука задернула белую штору. Перед глазами Марфы Васильевны, вместо генерала, появился китаец в зеленом халате, под золотым балдахином, стреляющий из лука в красного дракона. За этим китайцем что-то плескалось и фыркало, и генеральский голос, захлебываясь, произносил по временам: «Лей на голову, на самое темя, болван!.. Три губкою спину… Вот так… что бы это там могло случиться?.. Запри дверь…»
Марфа Васильевна чуть не плюнула со злости в этого китайца и рванулась к подъезду. Часовой почему-то отсалютовал, два казака кинулись принимать лошадь.
В ворота въехал Перлович.
– Марфа Васильевна, – сказал он, – поезжайте-ка лучше домой и успокойтесь, ведь вы на себя не похожи.
Марфа Васильевна хотела что-то возражать…
– Да ведь совсем скандал выходит… Смотрите, вот уж на улицах народ показался…
Она посмотрела вдоль улицы: длинные извозчичьи дрожки в одну лошадь дребезжали по новому шоссе, в этих дрожках сидели две офицерские шинели и клевали носами: они, кажется, не из дому ехали, а скорее домой. Барыня в розовом платье, с голубым зонтиком, шла с солдатом позади, из окна соседнего дома показалась рука с каким-то сосудом и выплеснула что-то на улицу, где-то неподалеку скрипела туземная арба.
Марфа Васильевна вдруг зевнула, совершенно неожиданно, даже для себя, – экстаз проходил. Она совершенно согласилась с Перловичем, что он прав, предлагая ей ехать домой.
– Так вы… – начала она.
– Непременно, непременно. – Перлович соскочил с лошади и вошел в генеральский дом.
Марфа Васильевна повернула Бельчика и поехала шагом к себе в узкий переулок.
Приветливый, весь олицетворенная любезность и предупредительность, появился генерал из-за портьеры.
– Как мне совестно, parole d’honneur6, – начал он, раскинув руки, словно для объятий, изумленно посмотрел кругом, выпрямился и отрывисто произнес:
– Вам что угодно?
Перлович объяснил ему, в чем дело.
– Гм… – промычал генерал. – Послать за адъютантом, – крикнул он громко, пригласил Перловича сесть и подождать и пошел во внутренние апартаменты.
X. Погоня
Несмотря на различные формальности, значительно затягивавшие дело, небольшой кавалерийский отряд собрался часам к десяти утра в базарном проходе, и ждали только Перловича, который почему-то взялся быть проводником к месту катастрофы, а пока поскакал переменить свою лошадь, так как его чалый положительно был уже негоден к такой далекой поездке.
Быстро разнеслась по всему городу весть о кровавом событии у Беш-Агача, и множество народу собралось провожать выступающий отряд: явились даже волонтеры, заявившие свое намерение идти вместе с отрядом. В числе последних находился и Хмуров, который больше всех суетился, рыская верхом на красивом караковом жеребце и сообщая всем свои планы преследования.
– Надо их перехватить, пока за Дарью не перевалились, – кричал он. – А то их там только и видали. Чего мешков с собою набрали! – накинулся он на казаков. – Эк навьючились, кошемники!.. Ведь верст пятьдесят скакать придется, свиньи полосатые!
– Ладно, и рысцою будет в самую пору, – ворчал урядник, прилаживая за седлом холщовые торбы с ячменем.
– Не мешало бы взять с собою хотя немного артиллерии, – заявил щеголеватый адъютант. Он тоже приехал, совсем по-походному, и далее с охотничьей двустволкой в руках и биноклем в футляре, висевшем на ремешке чрез плечо.
– Бомбические орудия повезем для вас по арыкам да буеракам! – накинулся на него Хмуров.
– Нет, все бы, знаете, ракетные станки: это действует морально.
Туземцы заняли пестрыми группами все соседние крыши и смотрели на долгие сборы, шепотом передавая друг другу разные предположения. Они не знали, в чем дело, и решили, что это, должно быть, подступает сам эмир к их городу.
Прискакал, наконец, и Перлович.
– Садись!.. – протянул сотенный командир.
Дребезжа оружием, неловко полезли казаки на своих маштаков и стали выстраиваться.
– Господи, благослови! С Богом, братцы!
Казаки начали набожно креститься. Тронулись.
– Сто-о-ой! – тянет снова командир.
– Ребята, скатай кто-нибудь ко мне, там в горнице, на столе, предписание генеральское лежит: как бы ветром не сдуло.
Разом человек пять поскакали за генеральским предписанием.
– Ма-арш! – опять запел командир.
Опять двинулись вперед.
Сгоряча погнали самою ходкою рысью. Перлович молча скакал впереди всех. Взяли напрямик, через туземный город, для выигрыша времени.
Вонючие, грязные торговые ряды под навесами, никогда не пропускавшими лучей солнца, но нисколько не задерживающими проливных осенних и зимних дождей, несколько задержали бег лошадей. Казачьи кони провалились по брюхо, гнилые миазмы подымались из-под развороченных верхних слоев вечной грязи, брызги летели во все стороны и обдавали пестрый разнокалиберный товар, лежавший открыто, напоказ, в маленьких туземных лавочках. Торгаши глядели испуганно на эту кавалькаду; туземные лошади, привязанные у точеных столбов, поддерживающих навесы, прижимали уши, визжали и били задом пробегавших мимо казачьих лошадей.
– Стой!..
Передние остановились, задние стали догонять передних.
– Да что же, черт вас возьми, стой да стой! – горячился Хмуров, наскакав на командира.
– Позвольте, нельзя. Ребята, купи кто лепешек: там, неравно, закусить придется. Михеев, бутыль с тобой?
– У Павлова в торбе, – отзывается из задних рядов голос Михеева.
– Но оттягивать – эй! Что разбрелись! – кричит командир. – Марш!..
– Слышь ты! – кричит Хмуров Перловичу. – Мы там не проедем: там мост разобран…
Перлович не слушает и все погоняет лошадь.
– Смотри, назад придется вернуться…
– Назад, – говорит один казак из передних другому, запаливая на бегу трубочку. – Легко сказать – назад: этак мы верст шесть кругу должны сделать.
– А кто понес нас базарами, надоть было обыкновенной дорогой.
– Обыкновенной!
– Стой!.. – командует сотенный и добавляет:
– Вот тебе и раз!
Перлович в недоумении ездит по крутому берегу оврага. Спуститься некуда, и даже пешему невозможно, со дна этого оврага торчат полуразрушенные козлы разобранного моста, на противоположной стороне уцелело еще одно прясло и висит в виде балкона, а внизу, между таловых кустов, сочится какая-то грязная струйка.
– Я говорил! – заорал Хмуров. – Я говорил! Назад, назад скорей!
Постояли минуту, другую – пораздумали. Всякий заглянул вниз и всякий сказал: «Ведь, ишь ты, разобран!» Один казак пробовал было спуститься, да чуть не оборвался и не полетел с высоты, по крайней мере, десяти сажень.
– Чего лезешь ты! рыло киргизское! – крикнул на него сотенный командир. – Назад, так назад… Направо кругом! – запел он и тотчас же перевел на обыкновенный язык:
– Заворачивай, братцы!
Завернули.
– Теперь куда же? – подумал вслух Хмуров.
– Известно, опять через базар и в Чиназские ворота, а там возьмем правее, ну и в самый раз, – отвечал ему командир.
Перлович уступил свое переднее место Хмурову, который, обгоняя его, произнес с укором:
– Что, брат, ближе вышло? А времени-то сколько ушло!
Перлович промолчал. Быстрая езда и жаркое утро всех разгорячило, лица были красны, словно пылали, одно только лицо его, Перловича, было желто и по нему выступали какие-то пятна, конвульсивно стискивала поводья холодная рука, и во рту он чувствовал сильную горечь. Очень-очень некрасив он был в эту минуту, а эта странная перемена потому только и не была замечена, что все слишком заняты были одною идеею – напасть поскорее на след барантачей.
Наконец, спустя часа полтора после выступления, напали на настоящую дорогу, и вдали, на вершине обрыва, показалась старая гробница.
– Тсс!.. – приподнял руку сотенный командир. – Теперь, голубчики мои, теперь осторожней! Шестеро слезьте с коней, да ползком, братцы, тихонько… чуть-чуть… ни Боже мой, и, значит, коли что, ежели как, то сейчас…
Казаки, казалось, поняли эту речь, и человек шесть полезли на брюхе «тихонько, осторожней, коли что, ежели как», а остальные начали осматривать винтовки, щелкая замками и продувая стволы.
– И какого там черта еще! – крикнул Хмуров, проскакал мимо ползущих на брюхе казаков, чуть не вытянул одного нагайкой, благо удобно было, и остановился на самом гребне обрыва, на том самом месте, где виднелись еще следы Бельчика. Если бы Хмуров не смотрел, вытаращив глаза, на что-то внизу, то наверное бы узнал эти полукруглые значки, резко отпечатавшиеся на красноватом грунте выветрившегося гранита.
Любопытство взяло верх над осторожностью. Да к тому же пример Хмурова подействовал заразительно. Мало-помалу, всадник за всадником, столпились все над обрывом: подползли и те шестеро, исполняя до конца приказ начальства, доползли, встали, отряхнулись и пошли к своим лошадям.
На ярко-зеленой поляне, в тени развесистых карагачей, валялось несколько предметов: какая-то красная тряпка, ножны от туземной шашки и труп в кителе, в красных шелковых панталонах. Трудно было разобрать, как этот труп лежал: лицом вверх или затылком?
У этого трупа не было ни лица, ни затылка.
– Батогов! – крикнул Хмуров. – Это его красные шаровары.
Перлович покачнулся на седле и схватился за гриву. Ему показалось, что он вместе с конем оборвался с кручи и летит вниз.
Потихонько спустились вниз по тропинке и окружили тело.
– Погоны артиллерийские, золотые, – произнес щеголеватый адъютант.
– Ну, значит, Брилло, – решил Хмуров.
– Коли ежели не имеется головы, – заявил сотенный командир, – ужасно трудно признать, что за человек. Потому, ежели как все остальное…
– А там, в овраге, никого нет? – доносился голос одного из казаков.
– Большое сходство между собою имеют, – докончил начальник отряда.
– Ну как же, – возразил кто-то, – ежели мусульман, или там жид, и опять православный – завсегда без головы узнать можно.
– Коли ежели без одежи…
– Да будет вам! – прервал спор Хмуров. – Свалка была здесь, это верно, вишь, крови везде сколько! А отсюда следы пошли вон, позади этого двора, на дорогу. Пускай подберут тело кто-нибудь и отвезут в город, а мы дальше. Теперь мы на следу, дело верное, может, и догоним к вечеру.
Распорядились насчет тела Брилло и тронулись дальше. Скоро выбрались на Ниязбекскую дорогу. Здесь многочисленные следы конских ног, ясно видные в узком, мало проезжем переулке, исчезли, затертые следами арбяных колес только что проехавшего обоза.
Пришлось обратиться к расспросам, и сотенный командир подъехал к маленькой чайной лавочке, старик хозяин которой смотрел на подъехавшего русского усиленно моргающими глазами. Начался допрос с помощью переводчика, казака-башкирца.
– Барантачи куда пошли? – начал сотский. Казак перевел.
– Кто? – переспросил сарт.
– Барантачи, разбойники, каракчи, – пояснял командир и начинал горячиться. Казак-переводчик тоже начинал волноваться.
– Не знаю никаких барантачей, – говорил старик. – Я здесь сижу с самоваром, зла никому не делаю. У меня и кальяны есть… Вон из них ваши казаки курят, – указал он на казаков, которые между тем не теряли дорогого времени.
– Да бросьте его! – говорил Хмуров. – Вы все равно никакого толку не добьетесь. Да и чего расспрашивать? Куда они уйти могут, как не к Дарье.
– Конечно, к Дарье, – подтвердил щеголеватый адъютант. – А вы мне, господин есаул, – обратился он к сотенному командиру, – дайте человек четырех проводить меня до города: одному небезопасно…
– Кто вас съест? Чего вы боитесь? – заметил Хмуров.
– Но пустякам рисковать не желаю-с, извините-с… А дальше ехать я не могу… я совершенно нездоров, да к тому же дела…
– Да убирайтесь к черту!
– Господин Хмуров!
– Проваливайте!
Адъютант уехал, процедив сквозь зубы:
– Я еще с вами поговорю.
– С Богом, братцы!..
Поехали. Часа чрез полтора довольно скорой езды погоня опять напала на след: допросили встречного погонщика, который вез топливо в город на четырех вьючных ослах. Он дал кое-какие более определенные указания. В кишлаке сарт Мурза-бай, приятель Батогова, дал уже совершенно ясные указания: он сообщил и число барантачей, сколько мог заметить, и то, что Юсуп, джигит Батогова, часа за два только проскакал мимо его лавки и даже не остановился покурить кальяна, предложенного ему Мурза-баем. Тут же сообщили другие, проезжие курамины1, что видели барантачей в другом месте, верстах в пяти правее… Это известие тоже было верно. Ясно было, что партия разделилась. Решили разделить и отряд, тем более что казаков была почти целая сотня и каждый отряд все-таки был достаточно силен сравнительно с партией барантачей. Разделились: с одним отрядом поехал сам сотенный командир, с другим Хмуров и Перлович. Второй отряд сильно задал ходу, потому что Хмуров ругался не на живот, а на смерть, а – главное – обещал казакам, если нагонят, по рублю на рыло и ведро водки на всех.
– Ваше скуловородие! – обратился урядник, равняясь своим конем с хмуровским жеребцом. – Позвольте коней напоить: задохнутся, гляди, как загорелись, жарко!
– Ну, пой поскорее, что ли.
Остановились. Казаки протирали запыленные ноздри лошадей полами своих рубах, поправляли седловку и сами маленько поправлялись.
– Чуточку постоим, – говорил урядник, – зато уж как ахнем!
Постояли чуточку, сели на лошадей и действительно ахнули!
– Братцы, вон они!.. – крикнул кто-то.
Все лошади разом поддали, хмуровский жеребец даже взвился на дыбы. У Перловича замерло сердце.
Верстах в трех, впереди, но несколько правей, мелькнула меж таловых кустов красная точка, вот еще, еще… Эти точки, должно быть, заметили преследователей и пошли скорей… Но нетрудно было заметить, что расстояние, отделявшее преследователей от преследуемых, становилось все меньше и меньше… Вот еще кусты, частые, густые… Красные точки скрылись в них и пропали. Вероятно, эти заросли задержали бег лошадей, потому что когда беглецы показались снова, их отделяло не более полуверсты. Хмуров выхватил револьвер, кинул поводья на шею коня и много опередил казачьих лошадей.
Вдруг последний неприятельский всадник скрылся на мгновение в маленьком белом облачке… Что-то прогудело в воздухе.
– Ишь, пальнул, нешто ответить? – заметил урядник.
– Чего там пустяками заниматься, сейчас насядем.
Хмуров уже налетал. Скулатая рожа обернулась, посмотрела на него через плечо, и погрозила ножом, и вдруг мелькнула полами красного халата: Хмуров почти в упор выстрелил из своего револьвера. Барантачи, видя, что им не уйти, соскочили с лошадей и бросились в заросли. Раздалось несколько выстрелов. Казаки поскакали в объезд, человек десять спешились и полезли за бежавшими. Один казак шатался на лошади, словно пьяный… Он затянул один повод, лошадь его крутилась на одном месте и упала набок, оступившись в канаву. Лошадь вскочила снова на ноги и отбежала в сторону. Казак силился подняться, но не мог.