Император Сухоруков

«Это не сон, господи! – возопил я всуе. – Ну, за что!?»

Попытался проговорить вчерашнюю мантру, но теперь это совершенно не помогало. Мне снился дом, снилась счастливая прежняя жизнь – а тут ее резко отняли, сунули в мерзкий гадюшник… Я натянул простыню на голову, только бы не видеть окружающее меня паскудство.

Но жизни плевать на твои страдания. У жизни свои планы. Вот и сейчас я не смог сконцентрироваться на глобальных несчастьях: жутко хотелось в туалет. По большому – умеренно, а вот по маленькому – хоть заливай всё вокруг!

Спустил тряпку, повернулся, приподнялся на руках и тут же рухнул. Совсем забыл, что вместо правой руки у меня скрюченное недоразумение. Да как мне жить с ней?! Зарычал с досады, сел в постели, оперевшись на левую руку и огляделся. Вообще, в комнате вдоль стен стояло много разных вещей: сундучки, полочки с мелкой утварью. Но я искал конкретную вещь – ночной горшок. Я точно где-то читал или видел, что древние короли гадили в изысканные фаянсовые горшки. Увы: в моих апартаментах ничего подобного не обнаружилось. И вчерашние кувшин с подносом унесли – а я уже был готов и туда отлить!

Кряхтя и постанывая, поднялся на ноги. Голова резко закружилась, я спешно оперся рукой на стену, понимая уже, что мне поможет только левая. Ноги были словно «отлёжанные», всё норовили сложиться, но старанием и волевым усилием их уже можно было заставить двигаться. Правая, действительно, работала чуть хуже – мне вчера не показалось. Похоже, моему телу когда-то сильно досталось – и досталось правой стороне. Рука вообще почти перестала расти и функционировать, нога пострадала в меньшей степени. Мне даже показалось, что она чуть короче левой.

Однако философствовать было некогда. Я прицелился на окно, понял, что не «дострельну» – очень высоко. Оставалось идти наружу и… как-то решать вопрос. Ссаться в постель, как немощный, я отказывался категорически.

Было страшно. Страшно идти на первый контакт с дикарями. Что я им скажу, как покажу? Показать-то можно… но не будет ли выглядеть странным, что владыка жестами объясняется?

Верно говорят, что нет более целеустремленного человека, чем тот, кто хочет в туалет. Отбросив рефлексию, я по стеночке двинулся к занавеси. Выглянул в темный коридор – там тут же всполошно вскинулась какая-то тетка. Вытаращилась на меня, потом опомнилась, скрючилась в позу почтения. Я еще мучительно размышлял, как к ней обратиться и поведать о своих нуждах… а оказалось это и не требуется. Тетка взяла меня под локоток и, что-то успокаивающее бормоча, повела во тьму переходов. Шагов тридцать – мучительных, неуверенных шагов – и мы оказались перед маленькой клетушкой из кирпича, которую даже не стали штукатурить. Дырка в полу и наклонный желоб, ведущий вниз, не оставляла сомнений в функциональном назначении этого домика кума Тыквы. Отстранившись от моей спасительницы, я прошел внутрь. И понял, что у клетушки не было ни двери, ни шторочки. А тетка стояла напротив в почтительной позе и не сводила с меня глаз (хоть, это и было трудно сделать).

«Вы что, мадам, наладились лицезреть весь процесс?» – округлил я глаза, не зная, как еще показать свое… несогласие. Женщина всем своим видом показывала, что не понимает моих намеков. Ну… ок. Я планировал сразу оба дела сделать, но можно обойтись и маленьким. Отвернусь от нее и совсем не буду стесняться. К тому же, не факт, что мои непослушные ноги удержат тело на корточках.

Я отвернулся и принялся одной рукой распутывать кусок ткани, которым были обмотаны таз и промежность. Выходило плохо, я толком не понимал, как оно намотано. Дергал, дергал – и вдруг почувствовал ее ладони на поясе. Тихим, успокаивающим движением она погладила меня по боку, потом плавно распутала ткань. И… и такой покой снизошел на меня! Впервые с момента попадания в этот треклятый мир мне стало спокойно. Никакого смущения, равно, как и никакой похоти. Только ничем необъяснимое чувство защищенности. Опоры.

Мне показалось, что это была реакция тела. Которая передалась уже на мой разум. А женщина эта – видимо, очень дорогой для бывшего владыки человек. Вряд ли мать, больно сильно приходилось ей кланяться передо мной. Возможно, кормилица, служанка, что вырастила его с соплячьего возраста. Заботилась о нем, любила. И тело это помнило. Даже мне передало остатки теплых чувств.

«Спасибо тебе, женщина», – едва не всхлипнул я от всех подкативших к горлу чувств. Чего-чего, а чужого тепла мне сейчас очень не хватало.

Ощущение оказалось пронзительно ярким, но мимолетным. Исчезло прикосновение – пропало и ощущением тепла. Я смущенно сделал свои дела и поковылял назад, стараясь на этот раз запомнить дорогу. Понадеялся, что сейчас меня поведут в местный аналог ванной – но нет, я снова попал в свою клетку. Там уже стояли еда с питьем. На этот раз только миска с прежней подозрительной кашей. А жрать, как назло хотелось нестерпимо! Поковырялся маленькой лопаточкой, вздохнул и, стараясь не вдыхать «аромат», сунул первую пайку в рот. Клейстер с комочками. Разжевал его, как мог – и поскорее проглотил.

«Что дальше?» – донеслось из-ментальных дверей в моей голове.

А что дальше… Похоже, буду лежать, жрать и испражняться. Пока меня на кол не посадят. Или как тут у них принято с одержимыми демонами обращаться?

– Сейчас время лежать, – произнес я негромко. Вышло достаточно свободно, без напряжения. Тело всё лучше слушалось меня.

Однако грандиозным планам не суждено было сбыться.

Он был первый, кто вошел в мою комнату без поклона. Мужчина. Крепкий. Смуглый. С перьями на голове, которые торчали из диадемы красивым полукругом. В расписном переднике и обильными крашениями по рукам, плечам и шее. Глянул на меня – у меня аж сердце зашлось. Бешеные глаза. Лицо спокойное, а вот глаза.

Человек встал передо мной, широко расставив ноги, и что-то отрывисто произнес. Обращался он даже не ко мне, но я узнал гортанный голос, что вчера велел людям поднять меня и волочь из темного зала в спальню.

В комнату, явно следуя команде властного гостя, уже вбежали вчерашние девушки. Склонившись гораздо более старательно, чем накануне. Не тратя времени, служанки (рабыни?) начали доставать отовсюду какие-то сундучки, мешки и еще непонятно что. Меня вежливо, но непреклонно поставили на ноги (я уже мог не опираться на стену). Намотали на тело какой-то изысканный передник – еще более яркий, чем у того мужика с замашками хозяина. Сложили его какими-то мудреными складками и притянули толстым поясом, расшитым бисером. Уложили тяжелое оплечье с неизвестными мне драгоценными камнями. Какие-то бусы, какая-то тесная шапочка, даже в уши вставили резные фигурки (у меня, оказывается, в ушах дырки огромные – любой палец пролезет!). Поверх всего на плечи набросили накидку: ткань сверху очень искусно утыкана маленькими яркими перышками. Безумно красиво, но носить крайне неудобно. В завершении на обеих руках, даже усохшей, застегнули широкие браслеты из зеленоватого камня.

Меня готовили, как видно, напоказ. Что того слона. По улицам будут водить? Или еще какая нужда?

Мужик-Хозяин придирчиво осмотрел меня, хмыкнул, а потом мотнул головой в сторону дверного проема: иди, мол. Длинные острые стрелы перьев на его диадеме смешно качнулись. Но вот мне было совсем не смешно. Нет, мне было, пипец, как страшно! Меня ведут к людям! Сейчас надо будет что-то делать, а я ни сном, ни духом…

Ноги сделались ватными и начали подгибаться, девчушки-помощницы спешно кинулись поддержать своего горе-«императора». Может, закосить? Плюхнуться в падучей, показать, что я «самый больной в мире человек»? Но Хозяин так зыркнул на меня, что ноги тут же начали переставляться, увлекая мое тело к выходу. К ужасу, провалу и гибели. Стало нестерпимо холодно.

В коридоре я растерянно замер: а куда идти? Пока я изучил только один маршрут – до туалета. Мужик, как назло, шел сзади. Тяжело дыша, я оперся о стену, имитируя слабость и выигрывая время. Легкий толчок в бок – неприятно, но я понял, что нужно идти налево. То есть, мы точно наряжались не для сортира. Пока я неуверенно шагал вперед (по счастью, развилок не было, только дверные проемы в другие комнаты), Хозяин подобрался сзади и негромко стал мне что-то наговаривать на ухо. Это явно были указания. И очень важные!

«Блин, мужчина, я даже готов вас слушаться! Всё, что угодно! Но я нифига не понимаю!» – хотелось разрыдаться от бессилия. У меня даже мозг скрипел от напряжения – так старательно вслушивался я в тихую речь. Но даже отдельных слов не мог разобрать, одно сплошное ква-ква-цок-цок-буль-буль.

Хозяин не забывал подталкивать неуверенного «императора». Было неприятно, но зато я шел верной дорогой и почти не сбивался. Миновал смутно знакомую лестницу… и вот он и зал. Тот самый. Только людей поболе. Мой сопровождающий резко отстал. Я обернулся – а он, гляди-ка, скрючился в поклоне, и бочком-бочком вдоль стеночки.

И я стою – словно канатоходец на веревке. Только я нифига не канатоходец. И стоять нельзя – грохнусь.

«Нельзя стоять!» – рявкнул я сам себе и сделал шаг. К трону, конечно. По залу прошелестел совокупный вздох… Видимо, восторга. Все же вчера видели, как владыку корчило на полу. А тут идет! Царственными ножками!

Надо еще увереннее. Я широкими шагами поднялся к трону и уже почти сел на него. Хорошо, с управлением телом возникла заминка. Но за это время «к сцене» выбрался водянистый толстяк. Часть головы у него была гладко выбрита, а оставшиеся волосы вымазаны то ли глиной, то ли какой-то жирной краской. Он подошел к резному постаменту неподалеку и поднял на руки… ну, видимо, корону. Богатый головной убор с кучей перьев в разные стороны – интересная икебана. В свете факелов явно блеснуло золото. Толстяк подошел ко мне и торжественно водрузил сие произведение на мою голову. Попыхтеть, конечно, пришлось – я теперь парень рослый. После Глиняный Толстяк склонился в уже знакомом поклоне и протянул обе руки перед собой в направлении трона.

Ну, это понятно.

Я осторожно воссел, вызвав очередной вздох толпы. Им хоть пальчик покажи… На императора тут, похоже, ожидания заниженные. Хотя, если показать им пальчик правой руки – это реально всех поразит.

Незаметно к подножию трона вышел мой утренний гость. Коренастый Хозяин ловко развернулся перед Глиняным и что-то торжественно начал вещать. Я ясно видел, каким ненавидящим взглядом окатил его спину толстяк, но промолчал. Окружающие люди что-то закудахтали, по одному стали подходить к «моему величию», изысканно кланялись, что-то говорили, протягивали в мою сторону руки, а потом уходили в полумрак, бормоча знакомые уже фразы. Я поначалу кивал каждому, но потом понял, что делаю что-то не то. Не императорское это дело – раздавать кивки каждому встречному.

Кстати, подходили к трону не все. Я увидел женщину, частично седую, с невероятно сложной прической, чересчур полную в верхней половине тела, что делало ее неказистой. Она стояла сильно справа от меня и постоянно косилась в мою сторону. Но ничего не говорила, не кланялась. Кстати, это был самый одетый человек из мною виденных: всё тело матроны было закутано расписной тканью. Также неподвижно стояли мужчины с увесистыми палками в руках. Палки непростые – утыканные чем-то острым и блестящим. Стеклом? Камнями? Все они были в серых стеганках без рукавов, надевавшихся через голову. На головах у них были деревянные ободы с нащечниками, а сзади из каждого обода вверх торчал пучок красных волос. Похоже, это стража. Кстати, один такой мужчина стоял совсем безоружным. Но его вид красноречиво говорил, что в этом зале самый опасный – как раз он. И даже палка ему не нужна. Всё лицо изрезано ровными шрамами, голова крепко сидит на толстой шее – хоть бревном бей, не покачнется. Жилистые руки тоже шрамированы, а татуировок, которые здесь так любят, не видно.

– Тотлай мицок! – раскатисто крикнул Хозяин, воздев руки.

Дождавшись тишины, он зычно затянул какую-то речь. Судя по протянутым вперед ладоням, он явно представлял кого-то. Мой остроперый гость был крайне воодушевлен, его тон всё повышался, словно, в конце он рассчитывал на бурные рукоплескания, переходящие в овации. Увы, местный народ вяло откликнулся на речь Хозяина. В освещенный центр зала вышел новый участник «марлезонского балета». Уже в годах, с покатыми плечами и округлым брюхом. Но самой выдающейся частью его тела был, конечно, нос – просто баклажан какой-то. И по форме и по цвету. Одет в расписной передник, утянутый непомерно широким поясом, который подчеркивал дородное чрево. На плечах накидка с перышками – почти как моя! Но вот на голове ничего, окромя густых волос, стянутых пестрой тесемкой.

Носач поклонился мне, хотя, дон Карлеоне безусловно отметил бы, что он сделал это без должного уважения. На людях даже Хозяин вел себя со мной почтительнее. Разогнувшись, сунув за пояс большие пальцы рук, Носач начал какую-то длинную речь. Я уже перестал вслушиваться в слова, ловил только интонации. Гордость. Самолюбование. Уверенность в себе. Надо было догадаться, что в моем дворце другие особи не водятся. Он что-то явно расхваливал. Кто же это? Посол, восхищенно описывающий свою страну? Купец, рекламирующий свои товары?

Я вздрогнул от строгого взгляда Хозяина. Тот повернулся ко мне и вопросительно вздел густые брови. Оказывается, Носач уже закончил свою речь. И закончил ее вопросом. Все! Все вокруг ждали от меня ответа. Меня прошиб холодный пот. Я не имел представления о том, что отвечать. А имей даже – не знал, как это произнести.

Что делать? Встать и гордой походкой уйти в свою каморку? Сработает? Но Хозяин пригвоздил меня к трону своим пронизывающим взглядом. Он заговорил медленно, раздельно, разжевывая мысль Носача для своего туповатого императора.

– Вема ннцо намо? – спросил он в конце, и так я узнал первое слово местного языка.

«Ннцо». Или. Потому что, говоря первое и третье слова, он выкладывал передо мной свои ладони, сложенные чашкой. Как будто это были чаши весов. Это или это? Выбирай уже, «владыка»! На чашах могло быть что угодно: морковка или лук, сегодня или завтра, мир или война… Но мне почему-то казалось, что здесь всё просто: да или нет. Причем, наверняка «да» это «вема». Люди всегда начинают с согласия, а потом переходят к отрицанию. Так мыслит наш мозг, и различие языков тут вряд ли играет роль.

«Разобрался? – хмыкнули из-за ментальной двери. – А отвечать-то что будешь? Что нет, что да?»

Я нахмурился. Носач явно хотел услышать «вема». А чего хотел Хозяин? А все остальные? Вопрос был явно краеугольным в этой сумрачной банке скорпионов. И главное: а что нужно мне? Не вчерашнему императору деревни, а Михаилу Солодкому! Кому угодить? Под кого лечь? Решения не было. И решение пришло само.

Полуприкрыв глаза, я постарался расслабиться, по возможности освободив тело от своей воли. Точнее, стал прислушиваться к телу. Я вспомнил, как точно обозначило оно отношение к старой служанке, и решил повторить.

– Нна… на, – робко шептали мои новые пухлые губы. Тело не хотело соглашаться. Не знаю, что это было: ответ на вопрос или неприязнь к Носачу или Хозяину. Но это было пока единственное мнение. Осталось либо согласиться, либо пойти поперек.

Я медленно выдохнул.

– Намо! – хотелось выкрикнуть это гордо и уверенно, однако вышло вяло и безэмоционально.

Но бомба взорвалась знатная! Носач выпучил глаза, нахмурился (а нечего тут мне пальцы за пояс засовывать… перед императором!), потом молча развернулся и решительно пошел прочь из зала.

«Вот гад! А где поклоны и бормотание фраз?».

В зале все шумели и галдели, что те чайки на птичьем базаре. Мельком я успел разглядеть, как краем рта криво улыбнулся шрамированный мужик Глыба. Но вся моя радость улетучилась, стоило перевести взгляд на Хозяина. Лицо его было неподвижно, зато черные глаза метали громы и молнии. Склонившись (я практически слышал, как гневно скрипит его тело!), он «почтительно» указал мне руками на выход. Глиняный снял с меня корону-икебану, и я пошел уже знакомым коридором.

А спину мне жгли два луча смерти.