Русь Чёрная – 1. Темноводье

– Проверьте, что пропало, – устало велел он.

Проверили скоро.

– Иудины выкормыши с собой утащили топоров с десяток. Ну, которыми лес валили, – бодро начал перечислять Артюха Петриловский. – Мешок муки – чуть ли не последний. Два кисета соли, пороху фунта три, свинца отож. Но самое главное – воры в казну влезли и шестнадцать соболей умыкнули да две шапки!

Кузнец посмотрел прямо в ясны очи казначею. Артюшка взгляда не отвел, хотя, любой дурак понимал: на кой в диком лесу им эти соболя сдались! На зиму беглецам больше волчьи шкуры впору пойдут. Или медвежьи.

– Это всё?

– Всё, – кивнул Петриловский. – Ну, не считая своего, что у них было.

– Своего? – вскинулся Кузнец. – Они – служилые казаки! И в поход их за счет казны снаряжали. Так что своего у них: порты да крестик нательный!

Выкрикнул и затих.

«Вот и стал ты, Онушка, Хабаровым» – сообщил себе приказной человек.

Промысловые люди, что с лесом накоротке, легко нашли следы воров, которые уводили куда-то на север. Вдогон идти? Ну, и сколько дён это продлится? Войско-то на пороге голода: рыбу уже вместо хлеба жрут. То разве еда?

– Ну, и нехай в своих болотах сгниют! – сплюнул в сердцах Онуфрий и велел снаряжать дощаники.

Первым делом, решили навестить ближайшего соседа – Кокурея. Этот даурский князец жил немного ниже по Амур-реке, на ее правом берегу. Единственно, в чем отличался этот хитрый старикашка – он был первым, кто не стал противостоять хабаровскому войску, которое в 159 годе с огнем и мечом прошло по всей даурской и дючерской землям. Так что, если выше по Амуру все крепости были основательно порушены и пришли в запустение, то городок Кокурея и дальше жил.

Был он совсем небольшим (не сравнить с крепостью князьца Толги, что ниже по течению), но стоял вдали от реки. Так что внезапно подступиться к нему было непросто. Казаки сошли на низинный берег и крепким отрядом двинулись к даурам. Вокруг них на ветру колыхались озера полей злаковых или пастбищных лугов.

– Ты глянь-ко! – изумленно воскликнул кто-то из служивых. – Они ржу косят!

Вдали, действительно, мельтешили пешие фигурки дауров. При виде русских они начали разбегаться, но в руках у них и впрямь имелись косы да серпы.

– Чево это они? – стали дивиться русские.

Жать злаки было рановато. Особенно, рожь. Ей бы еще пару седмиц постоять, чтобы колос забурел да силой налился.

Хлипкие ворота крепостицы оказались заперты. Но Кузнец был готов к такому повороту, потому велел захватить малую железную пушечку. Она, конечно, стену не проломит, но разве эти дикари что понимают. Онуфрий с любовной неспешностью установил малое орудие, отмерил порох, заколотил ядро и поднес фитиль. Пушчонка грохнула, заполонив понизье дымом, который быстро сдул ветерок с реки.

– Открывай, Кокурейка! Государевы люди к тебе явились! Не перечь воле Белого Царя – худо будет!

В городке поднялся галдеж, бабьи крики, полные страха. Казаки тихо посмеивались. Наконец, створки распахнулись, и к «государевым людям» вышел сам Кокурей в затасканном халате со следами былой роскоши.

– Ясак плачен! Плачен! – замахал он руками.

– Ну, кто ж так гостей встречает? – нахмурился Васька Панфилов.

И казаки толпой повалили в городок, тесня князька с его суматошными попытками остановить «гостей». Дауры, при виде русских, разбегались по низеньким избам. Казаки деловито заглядывали за тыны, во тьму крошечных дверных проемов. Кто-то деловито хватал под мышку курицу или какую-нибудь мелкую утварь.

– Слышь, Кокурейка! – с широкой улыбкой повернулся к князьцу Онуфрий. – Так уж и быть, не буду я брать с тебя ясак. Ты его к весне готовь. Но видели мы, что твои дураки ржу косят неспелую. Почто так?

– Земля дурна, – набычившись, подбирал даур неудобные русские слова. – Рожь плохой. Всё плохой. Не хочу урожай.

Звучало дико, но Кузнец не хотел разбираться.

– Богато живете, – хмыкнул он. – Так ты, можа, мне свой хлеб отдашь? Коли тебе он ни к чему?

Кокурей на миг задохнулся, когда слова русского «князя» дошли до него.

– Ой-ай! – заголосил он. – Берись! Натка, всё берись! Берись и уходи!

Старенький даур ткнул пальцем в крепкий берестяной балаган. И прикрыл почти безбородое лицо ладонями, покрытыми сетью вспухших жил.

– Айда, мужики! – махнул своим людям приказной.

Дощатые двери выбили, и казаки с жадностью кинулись к внушительным ямам. Конечно, ячменя, ржи, гречихи, гороха в амбаре совсем немного осталось – накануне нового урожая так всегда. Но ежели с умеренностью подойти, то запасов зерна войску хватит на три седмицы. А то и месяц.

– Ай, спасибо, Кокуреюшка! – потеплел голосом Кузнец. – Хороший ты даур! Не то, что иные. Непременно скажу об том Белому Царю! Чтоб, значит, и на Москве знали, какой есть на Амур-реке лучший из князей.

Кокурей натянуто улыбался, не понимая и половины из сказанного. Он ждал только одного: когда страшные лоча выйдут, наконец, за крепостные валы.

– Хорошо у тебя, князь, да нам в путь-дорогу пора, – увидал Онуфрий думы даурца. – На прощание дай нам провожатого. Кого молодшего из семьи своей.

Кокурей, усыпленный интонациями русского предводителя, поначалу не сообразил. Но, когда смысл сказанного дошел до него, вдруг резко скинулся, снова замахал руками и закричал:

– Нет! Мой дасть аманат! Курген дасть! Нет! Все гость уходить! И ты уходи, лоча!

– А я вот в дому твоем гомон да топот слышу, старик, – нахмурился Кузнец. – Надо проверить!

– Нет! – и Кокурей заверещал что-то на своем дикарском языке. Без толмачей и перевести было некому. Но казаки и так поняли, что ничего хорошего князек-поганец не сказал: дауры вокруг вдруг забегали, принялись хвататься за дреколье, а у кого-то в руках и оружие появилось. Блеснула сталь.